Инфо: прочитай!
PDA-версия
Новости
Колонка редактора
Сказочники
Сказки про Г.Поттера
Сказки обо всем
Сказочные рисунки
Сказочное видео
Сказочные пaры
Сказочный поиск
Бета-сервис
Одну простую Сказку
Сказочные рецензии
В гостях у "Сказок.."
ТОП 10
Стонарики/драбблы
Конкурсы/вызовы
Канон: факты
Все о фиках
В помощь автору
Анекдоты [RSS]
Перловка
Ссылки и Партнеры
События фэндома
"Зеленый форум"
"Сказочное Кафе"
"Mythomania"
"Лаборатория..."
Хочешь добавить новый фик?

Улыбнись!

Идёт Рон по улице, видит - его Фордик на дереве висит, а из Фордика высовывается мистер Уизли.
- Пап, что там случилось? - кричит Рон.
- Сынок, помоги спустится!
Рон помогает слезть вниз. Мистер Уизли говорит:
- Рон, надо эту колымагу продать и купить другую. Я знал, что этот "Форд" - машина дрянная и идиотская. Но чтобы она от собак на дерево залезала!...

Список фандомов

Гарри Поттер[18458]
Оригинальные произведения[1235]
Шерлок Холмс[714]
Сверхъестественное[459]
Блич[260]
Звездный Путь[254]
Мерлин[226]
Доктор Кто?[219]
Робин Гуд[218]
Место преступления[186]
Учитель-мафиози Реборн![183]
Произведения Дж. Р. Р. Толкина[177]
Белый крест[177]
Место преступления: Майами[156]
Звездные войны[133]
Звездные врата: Атлантида[120]
Нелюбимый[119]
Произведения А. и Б. Стругацких[106]
Темный дворецкий[102]



Список вызовов и конкурсов

Фандомная Битва - 2019[0]
Фандомная Битва - 2018[4]
Британский флаг - 11[1]
Десять лет волшебства[0]
Winter Temporary Fandom Combat 2019[4]
Winter Temporary Fandom Combat 2018[0]
Фандомная Битва - 2017[8]
Winter Temporary Fandom Combat 2017[27]
Фандомная Битва - 2016[27]
Winter Temporary Fandom Combat 2016[45]
Фандомный Гамак - 2015[4]



Немного статистики

На сайте:
- 12640 авторов
- 26929 фиков
- 8587 анекдотов
- 17657 перлов
- 660 драбблов

с 1.01.2004




Сказки...


Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Правила для Неба и Облака

Автор/-ы, переводчик/-и: Шуршунка
Бета:Ollyy
Рейтинг:NC-17
Размер:миди
Пейринг:11YL!Хибари Кея/11YL!Савада Цунаеши
Жанр:Action/ Adventure, Detective, PWP, Romance
Отказ:Все - Амано
Цикл:Katekyo Hitman Reborn! [0]
Фандом:Учитель-мафиози Реборн!
Аннотация:Десятому Вонголе так же везет на неприятности, как когда-то везло Никчемному Цуне.
Комментарии:
Каталог:нет
Предупреждения:слэш
Статус:Закончен
Выложен:2016.01.27 (последнее обновление: 2016.01.25 12:47:42)
 открыть весь фик для сохранения в отдельном окне
 просмотреть/оставить комментарии [0]
 фик был просмотрен 687 раз(-a)



— Вы уверены, что правильно оценили последствия своих действий?

— Конечно, дон Вонгола. Почему бы мне не быть уверенным?

Десятый Вонгола спокоен и холоден, его собеседник откровенно насмешлив. Он думает, что контролирует ситуацию. Запястья Савады Цунаёши прикованы к подлокотникам кресла, в руках Федерико Альбертини — пистолет, и Савада даже не знает, сколько в нем патронов, потому что так и не научился разбираться в нормальном оружии. А если бы и знал — что толку.

Ключ от наручников издевательски поблескивает на матовой поверхности стола, рядом с вытащенным из кармана Цуны мобильником. Мобильник молчит; тяжелый, под старину, телефонный аппарат на столе — тоже.

Цуна пытается прикинуть, сколько уже так сидит, но получается плохо: он вообще не слишком хорошо чувствует время. Старинные ходики тикают над головой, циферблата не видно. Жалюзи закрыты, но за окнами уже угадываются сумерки, разбавленные светом фонарей. Совещание Альянса началось в два пополудни, длилось чуть больше часа: несколько формальных вопросов, обычная вялая грызня, подтверждение старых договоров. Потом дон Альбертини попросил дона Вонголу о разговоре наедине. И ведь не сказать, чтобы Цуна не чуял подвоха! Интуиция просто вопила о том, что верить Федерико Альбертини нельзя. Но выслушать представителя одной из самых неуправляемых Семей в любом случае было бы полезно.

Цуна ждал фальшивых любезностей, откровенного обмана, лести, шантажа, чего угодно — но не того, что на пороге собственного кабинета его банально вырубят ударом в затылок. Даже не сообразишь, кто получается больший идиот — он, позволивший взять себя настолько просто, или Альбертини. Как, интересно, этот незадачливый террорист намеревается выходить потом из здания, целиком и полностью контролируемого Вонголой?

— Давайте повторим, — предлагает Цуна. — Вы взяли в заложники босса Вонголы, чтобы через нашу территорию свободно пропустили ваш груз, и считаете, что вам это сойдет с рук? Без разницы, отпустите вы меня потом или убьете?

— Да вы паникер, дон Вонгола, — ухмыляется Альбертини. Во рту сверкает золотой зуб — глупая старомодная роскошь. — Я ведь сказал уже, почему не стану вас убивать. Дело не только в этом грузе. Вонгола предоставит нам постоянный коридор. Единственный росчерк пера — и гуляйте, сеньор Савада. Все знают: ваша подпись на вес золота, вы не нарушаете договоров.

— Я не заключаю таких договоров, которые хотел бы нарушить. Следовательно, этого договора не будет, сеньор Альбертини. А вам жить осталось, только пока я сижу вот так, — Цуна кивает на свои скованные руки, — пока вы можете мной прикрыться от моих людей. И то, — он даже не пытается скрыть улыбку, — если вам очень сильно повезет. На что лично я бы на вашем месте не рассчитывал.

— Блеф — оружие проигравшего, — издевательски хохочет Альбертини. — Ваши подавители пламени работают против вас, а, дон Вонгола? Отличное решение: в зоне мирных переговоров — никаких колец, коробочек и иллюзий. Вот только зря вы забыли, наш дорогой, всеми уважаемый, весь из себя миролюбивый дон Вонгола, что такой ничтожный рядом с коробочками пистолет на самом деле остается вполне действенным оружием. Когда наш груз придет по адресу, вы сами выведете меня отсюда. Вы действительно отличный щит, дон Вонгола, и уж поверьте, я воспользуюсь всеми возможностями, которые это мне дает.

Здесь снова какой-то подвох, но о нем можно не думать. До выхода из особняка Федерико Альбертини не дойдет в любом случае, Цуна уверен в этом так же твердо, как в том, что завтра встанет солнце. Увидит ли восход Савада Цунаёши — вопрос второй и, в общем, не настолько принципиальный.

Альбертини глядит на часы — откровенно, не скрывая нетерпения. Достает телефон, смотрит в темный экран, словно сомневаясь, звонить самому или ждать звонка. Снова глядит на часы. Груз прошел кордон и сейчас пересекает Сицилию, двигаясь к не известному Саваде месту назначения. И на самом деле Цуна боится только одного: возможно, этот груз настолько важен, что Федерико Альбертини всего лишь смертник, разменная пешка, которой пожертвовали в обмен на беспрепятственный транзит.

Звенит стекло, с треском расходятся жалюзи. Циферблат старинных ходиков мог бы быть последним, что видит Федерико Альбертини в своей явно не задавшейся жизни, но Цуна негромко бросает:

— Живым.

Альбертини не успевает выстрелить — случись иначе, Цуна был бы очень удивлен. Хибари Кёя быстрее любого пистолета. Единственный удар тонфой в затылок — в половину, а то и в четверть силы. Федерико Альбертини обмякает, валится на пушистый ковер, роняя телефон и пистолет. Хибари выворачивает ему руки за спину, защелкивает наручники. Оборачивается к Цуне и обводит его медленным, внимательным, нарочито оценивающим взглядом.

Сохранять спокойствие под взглядом Хибари Кёи не менее важно, чем на совещаниях Альянса или под дулом пистолета. Правило номер один, накрепко вбитое за одиннадцать лет общения: гляди в глаза и будь спокоен. Даже когда весь заходишься от страха, как раньше, или от желания, как сейчас.

Впрочем, улыбаться не запрещено. Цуна улыбается:

— Ты долго, Кёя.

Хибари шагает к нему, поддевает наручник концом тонфы. Металл звякает о металл.

— Давал тебе шанс, никчемный босс.

Разомкнуть браслеты — дело двух секунд, но Кёя не торопится. В его улыбке голод хищника: драка была слишком короткой, по его меркам, издевательство, а не драка. Ему мало. Не хватает пары десятков врагов для полного счастья, есть только Савада, позволивший скрутить себя какому-то ничтожеству.

Цуна ловит взгляд Кёи: жаркий, жадный, предвкушающий. Сердце бьется сильнее и чаще, кровь приливает к лицу и к паху, горячая, густо замешанная на адреналине.

Тонфа скользит вверх по рукаву пиджака, по шее, под подбородок, вздергивает голову Цуны вверх, так, что взгляды на мгновение расцепляются и Цуна замечает длинный глубокий порез на лбу Кёи, под челкой. Стеклом, наверное, прилетело. Тонфа гладит щеку, скользит по губам — металл холоден, и Цуна остро ощущает собственный жар.

Его взгляд сейчас наверняка такой же жадный, а улыбка такая же ненормальная, как у Кёи. Скованные руки и скользящая по коже тонфа, осколки стекла на ковре, холодный, пахнущий близким морем ветер из разбитого окна, почти черная в сумерках кровь, медленно заливающая лицо Кёи, его взгляд и улыбка — кусочки, из которых складывается возбуждение, одновременно острое и тягучее, почти невыносимое.

Цуна сжимает кулаки. Правило номер два: не проси.

И правило от Кёи: не двигайся, не ерзай, не подавайся следом за прикосновениями. Принимай то, что дают, не забывая о собственной гордости. Это тонкая грань, но они оба отлично ее чувствуют.

Тонфа врезается в лицо — не сильно, скорее презрительно. Как пощечина. Рот наполняется кровью, Цуна сглатывает. В кармане Кёи звонит телефон — неизменный все одиннадцать лет, ностальгический рингтон.

— Я слушаю. Да. Перезвони ему сам, уже можно. — Улыбка становится шире, Кёя разбивает тонфой подлокотник, освобождая правую руку Цуны — то, что правую, а не левую, наверняка уступка срочности. Бросает, щурясь и едва ли не облизываясь: — Ты мне должен, босс.

Его привычка уходить через окно тоже неизменна все одиннадцать лет.


***

Наконец-то Цуна может встать. Он волочет кресло за собой к столу, тянет руку к ключу от наручников, и в это мгновение звонит его мобильник. Гокудера. Цуна снова садится: стоять с прикованной рукой не слишком удобно.

— Слушаю.

— Десятый, мы проследили груз до отеля Альбертини в Сан Вито Ло Капо. Здесь как минимум полторы сотни боевиков. Мне это не нравится. Хибари собирался разобраться сам, но я думаю, что имеет смысл подключить Варию.

— Хибари-сан нам этого не простит, но ты прав, — Цуна усмехается, представив реакцию Кёи на совместную с Варией операцию. Стирает рукавом кровь с губ и подбородка. — Я позвоню Занзасу.

— Здесь фестиваль воздушных змеев, — сообщает Гокудера. — Телевидение, пресса и до хрена туристов. Мы не сможем организовать эвакуацию, не подняв шумихи на всю Европу.

— Понял, — Цуна смотрит на Федерико Альбертини: тот все еще без сознания. — Я предупрежу Занзаса. Постараюсь узнать, что за груз. Звони, если будут новости.

— Хорошо, Десятый.

Несколько секунд Цуна слушает прерывистые гудки, потом кладет мобильник в карман, размыкает наручники, поднимает тяжелую трубку стационарного телефона и вызывает Занзаса.

— Говорят, ты сегодня по-идиотски вляпался, Савада? — вместо приветствия спрашивает тот. — Что, хочешь ответить Альбертини взаимностью, а у самого кишка тонка?

— Мы проследили их груз, — отвечает Цуна, радуясь, что не нужно ничего объяснять с самого начала. — Сан Вито Ло Капо, полторы сотни боевиков. Там сейчас Гокудера, ждет Хибари.

— Считаешь, твоему Облаку понадобится наша помощь? Против жалких полутора сотен? — Занзас коротко, хрипло смеется, и тут же становится серьезен: — Что за груз, Савада? Что там за хрень, ради которой они поперли против Вонголы?

— Еще не знаю, — Цуна встает и пинает Альбертини в бок — легонько, для пробы. Тот вздрагивает и плотно сжимает веки. — Но сейчас узнаю, — продолжает Цуна. — Сеньор Федерико Альбертини как раз пришел в сознание. Кстати, Занзас, если вдруг у тебя есть какой-нибудь свой интерес к семье Альбертини, самое время об этом сказать. Я поделюсь.

Занзас смеется громче. Естественно, Цуна помнит о том, как после победы над Мильфиоре дон Альбертини копал под Варию, пытаясь избавиться от ослабленного войной соперника. В мире мафии не так много семей, открыто практикующих заказные убийства как часть бизнеса; Альбертини вторые в их рейтинге. Вот только Вария — вне рейтингов.

— Я приеду, Савада. А ты предупреди своих долбоебов, пусть ждут Сквало.

— Хорошо, Занзас. Договорились.

Цуна кладет трубку и с откровенным, неприкрытым удовольствием повторяет, глядя на Альбертини:

— Договорились.

Достает платок, льет на него воду из графина и еще раз вытирает лицо. Во рту вкус крови, как напоминание: «Ты мне должен, босс». Цуна облизывает губы, наливает себе воды и пьет — неторопливо, споласкивая рот, с долей жалости ощущая, как густой соленый вкус размывается, почти исчезает, оставаясь лишь намеком. Щеку саднит, хочется дотронуться, провести пальцами по следу от тонфы.

— Мой дорогой сеньор Альбертини, самое время показать, как искренне вы раскаиваетесь и как сильно хотите сотрудничать. Вы ведь понимаете, что именно меня интересует, правда? — улыбаться слегка больно, но это тоже напоминание, от него холодно и остро-щекотно, как от ледяного шампанского.

Лицо Альбертини искажается едва скрытым ужасом, но голос, к удивлению Цуны, по-прежнему насмешлив, хотя и дрожит немного:

— Сотрудничать? Да вы шутник, дон Вонгола. Какой мне смысл вымаливать прощение, если вы уже пообещали отдать меня Варии? Как вы там сказали, «поделюсь»? Добычей? — его смех натужен, но все же это — смех, а не слезы. Федерико Альбертини демонстрирует характер, и это вызвало бы у Цуны уважение, если бы не полторы сотни боевиков в мирном курортном местечке.

— Вы напрасно думаете, что с Занзасом нельзя договориться. То есть, разумеется, вы, лично вы, с ним не договоритесь. А я — легко. Так что, поверьте, в ваших интересах рассказать все мне. Прямо сейчас. До того, как сюда примчится Занзас.

— Да пропади ты пропадом, полукровка вонгольская, — Альбертини ругается зло и заковыристо, поминая Господа со всеми святыми, Пречистую деву и чертову бабушку. — Много о себе возомнили. Вонгола, Вонгола, Вонгола, свет клином сошелся на Вонголе! Моя Семья ничем не хуже вашей, разве что спасителей мира из себя не корчим, а из-за вашего вонгольского чистоплюйства все нормальные деловые люди сидят в глубокой заднице и считают убытки. Нет уж, не-ет, наш великий и неповторимый сеньор Вонгола Дечимо, пора вам подвинуться ради остальных, и не буду я с вами сотрудничать, а лучше пожелаю вам сдохнуть!

Это уже похоже на истерику, с почти безумным смехом, с гримасой ненависти. И это — Цуна видит отчетливо — единственная правда, которой Федерико Альбертини готов с ним поделиться по доброй воле. Его придется ломать, и черт его знает, сколько времени это займет и будет ли с этого хоть какой толк.

Цуна достает мобильник и вызывает Гокудеру. Предупреждает о Сквало, говорит:

— Что там за груз, пока не ясно. Сеньор Альбертини похвально верен своей семье, но при этом прискорбно не верен политике Альянса и договорам с Вонголой.

Альбертини выплевывает очередные ругательства, но Цуна его не слушает. У Гокудеры как раз созрел план:

— Разреши, Десятый, я оставлю здесь Ямамото, раз уж будет помощь от Варии, и попытаюсь проследить груз в обратном направлении, до отправителя. Шансов мало, но они не нулевые, у нас есть зацепки.

— Хорошо, — соглашается Цуна.

Он хотел бы сказать еще «Будь осторожен», но его хранители прислушиваются к просьбам об осторожности не больше, чем он сам. Все они слишком привыкли действовать, исходя из необходимости победы, а не выживания. Все они слишком доверяют друг другу, чтобы бросаться пустыми советами.

— Действуй, — говорит Цуна. И добавляет: — Удачи, Гокудера-кун.


***

Занзас оглядывает кабинет с откровенным любопытством, весело скалится, отшвыривая носком начищенного ботинка кусок стекла:

— Неплохо развлекся, Савада?

— Что-то вроде, — дипломатично отвечает Цуна. — Хотя есть подозрение, что самое веселье впереди. Сквало уже выехал?

— Вылетел. Через полчаса будет на месте.

— Спасибо, Занзас. Забирай тогда сеньора Альбертини, а я тоже туда. Когда узнаешь, что там за груз, позвони, пожалуйста.

— Слабак, — в ухмылке Занзаса тонны, мегатонны презрения. — Кишка тонка глядеть, как опытный человек всякому дерьму язык развязывает?

— Неинтересно, — почти честно отвечает Цуна. — Лучше я ребятам помогу.

— Давай-давай, — ржет Занзас. — После Сквало и твоего отморозка там дохуя работы останется. Трупы таскать.

— И тебе удачи, — без улыбки кивает Цуна. — Прощайте, сеньор Альбертини, вы упустили свой шанс.

Занзас увозит «подарочек», Цуна вызывает вертолет. Пока машину готовят к вылету, он успевает поесть и выпить кофе. Спать этой ночью не придется.

В пути, под едва слышные сквозь звукоизоляцию гул моторов и стрекот винтов, Цуна читает информацию по Сан Вито Ло Капо. Для туристов — море, трехкилометровый песчаный пляж как с рекламной картинки, живописные скалы, уникальная кухня и лучшее в Италии мороженое. Вот интересно, неужели кто-то на самом деле перепробовал все мороженое по всей Италии? Даже завидно… И, разумеется, тот самый фестиваль воздушных змеев, о котором говорил Гокудера. Отвратительно не вовремя.

Лучший порт для яхт на Сицилии — это уже не только для туристов. Как и маленькие уютные отели, антикварные лавки, крохотные ресторанчики. Доходы, которые приносит мафии Сан Вито Ло Капо, огромны. Курорт поделен между несколькими семьями, и доля Вонголы по сравнению с остальными просто мизерна. В короткий период кризиса после войны с Мильфиоре можно было прибрать к рукам больше, но тогда было не до захвата чужого, едва хватало сил не потерять свое. Теперь же новые соглашения утвердили границы влияния, и не Вонголе их нарушать.

Впрочем, если дадут повод…

Цуна ловит быстро мелькнувшую мысль за самый кончик хвоста. Повод — понятие относительное, и большая часть его убедительности обеспечивается твердостью тона на переговорах и незримым количеством стволов за спиной того, кто говорит. С этим у Вонголы все хорошо. И если Альбертини сами подставились, почему бы не принять такой щедрый подарок?

У семьи Альбертини в Сан Вито Ло Капо всего два ресторана и отель, даже меньше, чем у Вонголы. Но тем лучше: пройдет как скромная, почти символическая компенсация за нападение на босса союзной семьи, и никто не сможет упрекнуть Вонголу ни в нарушении соглашений, ни в неумеренных аппетитах.

— Подлетаем, босс, — докладывает пилот. — Где садиться?

Несколько мгновений Цуна взвешивает «за» и «против». С одной стороны, в Сан Вито Ло Капо слишком много глаз, а появление на месте разборок лично босса Вонголы — довольно резкий жест. С другой же, мягкость — далеко не всегда лучшая политика.

— Отель семьи Альбертини, — отвечает Цуна и достает телефон. Нужно предупредить Ямамото.

Над Сан Вито Ло Капо дрожит сияющая дымка, разбавляя бархатную сицилийскую ночь. Геометрически четкая сеть огней намечает улицы, в порту густая россыпь постепенно сходит на нет, сменяясь бездонной чернотой моря. Совсем некстати Цуна думает, что слишком давно не отдыхал.

Отель Альбертини расположен на окраине, в двух шагах от пляжа. Прекрасное место для любителей тихого отдыха и тайных дел. Шум садящегося вертолета заметят разве что любители ночных заплывов, и то ненадолго: отель прикрыт иллюзией. Мафиозные разборки не должны тревожить мирное население.

У входа, на белых ступенях широкого крыльца — два рассеченных мечом трупа. Извилистые ручейки крови стекают вниз прожилками на мраморе. Бледный мальчишка с активированным кольцом Тумана старательно на них не смотрит.

— Ты со Сквало? — спрашивает его Цуна. — Первый раз на выезде?

Иллюзионист кивает, сглатывает и отвечает слегка дрожащим голосом:

— Д-да.

Цуна сдерживает недовольство: бессмысленно указывать Варии, как им учить своих новичков. Вероятные ответы лежат между «Надо же когда-то начинать» и «Не лезь не в свое дело, Савада». Он молча проходит внутрь.

Путь Сквало отмечен кровью и трупами. Работа аккуратная, по удару на каждого, но исключительно грязная. В тех случаях, когда «клиент» не поручен его «особому вниманию», Сквало предпочитает бить в горло или в сердце: быстрая легкая смерть и много крови. Впрочем, там, откуда шел Хибари — со служебного входа, очевидно, — наверняка не чище.

Девушка на ресепшене придушенно всхлипывает, по кукольному личику, размывая косметику, текут слезы. Напугана до истерики, хотя ей всего лишь заткнули рот и связали. Вряд ли знает много, зато уж точно ничего не станет скрывать.

Широкая лестница ведет наверх, сбоку — узкий служебный коридор. Следы крови и там и там. На лестнице головой вниз валяется труп с разбитым тонфой лицом, пальцы даже в смерти сжаты на прикладе короткого автомата, больше похожего на пистолет. На устилающей ступени красной ковровой дорожке мокрой морской галькой блестят гильзы. Наверху тихо. Скорей всего, Занзас прав, и все, чем можно там помочь — это таскать трупы. Поэтому Цуна сворачивает в коридор. Здесь темно, теперь путь ему освещает лишь его собственное пламя.

Служебная часть отеля слишком навязчиво кричит о солидности и процветании. Натертый паркет, стены обшиты светлыми панелями, двери в тон. Таблички: туалет, администратор, комната для отдыха персонала, бухгалтерия, дирекция. Все, кроме туалета, заперто. За неприметной дверью без таблички, со сбитым замком, лестница вниз. В воздухе едва заметно тянет влагой: не запах моря из открытых окон, а родной, привычный дождь. Цуна приостанавливается, вдыхает глубоко, прикрыв глаза, сосредоточившись на ощущениях. Теплый летний дождь Ямамото и ледяной, секущий — Сквало. Здесь уже нет трупов и пятен крови, дальше Цуна идет по следу дождя.

Подвалы, кажется, едва ли не больше отеля наверху. Цуна спускается на третий подземный этаж, мельком отмечая роскошное убранство первого и холодную функциональность второго. И на первом, и на втором ощущается след Сквало: видимо, проверял, что там, прежде чем спускаться дальше.

Дверь на третий обшита железом, рядом на стене сенсор. Цуна невольно усмехается, оценив разрубленный точно по линии двери замок: виртуозная работа, чья бы она ни была. За дверью — узкий коридор и длинный ряд одинаковых железных дверей с окошками на уровне глаз. Можно было бы подумать, что у Альбертини здесь тайная тюрьма, но отель — слишком неподходящее место. Хотя от них можно всякого ждать, хватило же ума захватывать Десятого Вонголу в заложники. Семья старого толка, паршивый волк в поднабравшейся респектабельности мафиозной стае.

Цуна быстро идет вдоль дверей, заглядывая внутрь. Везде пусто. Но где же Сквало с Ямамото? Запах их Дождя здесь сгустился, как будто стек со всего отеля вниз, и уже не поймешь, где искать…

В конце коридора — поворот, за ним еще две двери. Архив и лаборатория, если верить выведенным простой белой краской надписям. Сквало и Ямамото обнаруживаются в лаборатории.

Помещение огромно: столы, стеллажи с приборами, автоклавы, какие-то стеклянные ящики с ведущими в них трубками… Знаний Цуны не хватает, чтобы понять, чем здесь занимаются, но ясно, что лаборатория используется по назначению, и даже очень активно.

Сквало замечает его первым. Сейчас разорется, думает Цуна, но, вопреки ожиданиям, тот лишь молча кивает. Ямамото оборачивается:

— Цуна? Что-то случилось?

— Нет, — успокаивающе отвечает Цуна. — Просто подумал, вдруг буду нужен здесь.

Ямамото хочет ответить, но тут звонит его телефон.

— Гокудера, — сообщает он, бросив взгляд на экран. — Йо, что у тебя, Хаято?

Слушая, он оглядывает лабораторию, как будто что-то ищет. Взгляд останавливается на небольшом сером контейнере, совершенно безобидном на вид, похожем на коробку для бенто. На крышке надпись красным: «Проба 12».

— Да, кажется, оно здесь. Спасибо, Хаято. Удачи. Да, да, я буду осторожен, конечно, — он смеется, пряча телефон в карман: — Кто бы говорил об осторожности, верно?

— Короче, — резко бросает Сквало, — что он узнал?

— Груз в двойном пластиковом контейнере размером примерно с толстую книгу, содержимое тряски и ударов не боится, вскрывать опасно. Пока все.

— Думаешь, этот? — контейнер на столе рядом с Цуной, совсем не выглядит опасным, закрыт, и Цуна спокойно берет его в руки. Разумеется, он не собирается открывать.

Разумеется, именно в этот момент срабатывает закон подлости имени Неудачника Цуны. Крышка отщелкивается в его руках, хотя он брал аккуратно и ни на что не нажимал; от неожиданности Цуна вздрагивает, сияющий радужный порошок облачком взмывает в воздух, щекочет ноздри острым пряным запахом — бодрящим, настолько приятным, что хочется дышать и дышать.

— Кретин! — орет Сквало.

Цуна задерживает дыхание, плотно прижимает крышку. Шипит на дернувшегося к нему Ямамото:

— Не подходи.

Мир вокруг подергивается сиянием, становится ярким и очень вкусным — хочется дышать и дышать, жить, любить, брать от жизни все. Мир прекрасен, люди прекрасны, хочется обнять Такеши и Сквало, сказать им…

Клинок Ямамото прочерчивает сияющую дугу, на Цуну обрушивается дождь — теплый, прекрасный летний Дождь Ямамото Такеши. Смывающий и очищающий…

— Еще, — шепчет Цуна, жадно хватая ртом остро пахнущие пламенем капли. Остатков здравого рассудка хватает на то, чтобы усилить собственное пламя: гармония Неба поможет Дождю справиться с очищением.

— Что тут у вас происходит? — голос Кёи холоден настолько, что, кажется, дождь из летнего превращается в ноябрьский, пронизывающий и леденящий. — А ты как здесь оказался?

Цуна проваливается в темный взгляд, тонет, захлебываясь. Хочется секса. Адски, зверски, до безумия, здесь и сейчас, немедленно.

— Кёя, — Цуна делает совсем крохотный шаг, цепляется за угол стола, едва не падает.

— Он хватанул дозу этой хрени, — жесткая рука сгребает сзади за воротник, удерживая на ногах. — Кретин, какого черта его сюда принесло!

Цуна не замечает, как контейнер очутился у Сквало, и это ясней всего показывает, насколько он утратил контроль. Но он хотя бы может думать… или не может? Мир прекрасен, Кёя рядом, в паху остро пульсирует кровь, от дикого животного желания выгибает и трясет. «Ну же, Кёя!»

Цуна цепляется пальцами за край стола: «Не проси». Что-то звенит, хрустит, Кёя оказывается вдруг совсем близко, жестко берет за подбородок, и Цуна стонет, уже не сдерживаясь:

— О-ох, Кё-ёя…

Подается к нему, теряет равновесие, сам не понимает, как оказывается перекинутым через плечо, вниз головой, словно какая-то баранья туша, а не крутой босс самой крутой Семьи.

— Как только будет готов анализ, сообщите мне, — командует Кёя.

Придерживая Цуну поперек спины, он бежит по коридору, взлетает вверх по лестнице — перед глазами мелькают ступеньки, голова кружится, и Цуна решает, что с закрытыми глазами будет лучше. Потому что можно уткнуться носом в живот Хибари и сосредоточиться на ощущениях. На тепле, идущем от Кёи, на его запахе, чистом и свежем, подернутом вонью пороха и крови, но от этого еще более притягательном.

— Я тебя убью, идиот недоделанный.

На голосе.

В его «убью» злость и тревога смешаны настолько крепко, что Цуну выгибает от желания. Висеть вот так адски неудобно, но это даже к лучшему: все, что в его силах сейчас — потереться лицом о смявшуюся рубашку Кёи, вдыхая запах глубже. Плотная ткань мешает, Цуна прихватывает зубами пуговицу. В памяти вспыхивает, ярко, будто вчера был, последний секс с Хибари. Руки скованы за спиной, он раздевает Кёю вот так — зубы и язык, на самом деле не очень сложно, зато дико, невероятно возбуждающе. Цуна стонет, касаясь кожи Кёи, это абсолютно, категорически невыносимо. Кёя коротко, резко выдыхает, обещает хрипло:

— Доберемся до вертолета, я тебя вырублю.

— Ага, — соглашается Цуна. Так и в самом деле будет лучше, он не хочет поддаваться адскому зелью, секс под наркотиком — что за мерзость. Но держать себя в руках слишком трудно. Страшно представить, как бы сейчас ломало, если бы не Ямамото с его Дождем. «Альбертини за это заплатят», — думает он, но мысль словно чужая, ненужная: что за дело Саваде Цунаёши до Альбертини? Для них и одного Занзаса много будет, а ему сейчас важно другое: Кёя. Так одуряюще близко. Так хочется… хочется… мысли путаются, поглощенные темным, животным, острым. Бьющее в живот плечо, жестко фиксирующая хватка, запах разгоряченного боем и бегом тела. Ничего больше не нужно. Всю Вонголу за эти руки.

— Заводи, — на бегу орет Кёя. Стрекот винтов нарастает, усиливается, прошивает тело тягучей, вибрирующей звуковой волной. Цуна трется лицом о живот Кёи, выгадывая последние секунды. Кусает себе губы: лизнуть бы сейчас горячую, влажноватую от пота кожу, но он не знает, какая вокруг обстановка, и не должен отвлекать Кею. «Отвлекать еще больше, — мелькает в горячечном от желания мозгу, — будто это возможно. Очень даже возможно». Летит к чертям самоконтроль, все равно Кёя припомнит ему этот провал. «Кёя-Кёя-Кёя», — бьется в мозгу, толкается кровью в паху, сильнее с каждым шагом, с каждым мгновением.

Прыжок, хлопает дверь, по ушам бьет тишина.

— Местная резиденция Вонголы, — командует пилоту Кёя, — личная стоянка босса.

Рывком раскладывает кресло и даже не сгружает, а роняет в него Цуну. Сваливает небрежно, будто куль с рисом. Стремительно, продолжая то же движение, опускается рядом на одно колено и кладет ладонь на ширинку Цуны.

— А-а, — выдыхает Цуна, выгибаясь, но Кёя шипит:

— Ни звука. Ни. Одного. Звука.

Он расстегивает пуговицы, тянет вниз пояс брюк и резинку трусов. Цуна зажимает себе рот и мычит в ладонь, «ни звука» — это сейчас слишком, нереально, невыполнимо. Почему-то Кёя, вместо того, чтобы выполнить свое обещание и попросту вырубить его, решил помочь. Он сжимает ладонью член, и Цуна бьется, почти не помня себя, пытаясь добиться разрядки. Наверное, он похож сейчас на вытащенную из воды рыбу. Или даже на рыбу на сковородке: адский жар неутоленного желания вполне сравним с раскаленным металлом.

Несколько резких движений, и на смятую, задравшуюся рубашку брызжет сперма. Цуна обмякает на мгновение, хватает ртом воздух. Желание никуда не делось, не утихло даже на самую малость. Во рту пересохло, Цуна облизывает губы, спрашивает сиплым шепотом:

— Вода есть?

Разумеется, в личном вертолете босса Вонголы есть все. Пока Кёя идет за бутылкой, Цуна стискивает член. Дергает рукой вверх-вниз, почти с отчаянием ощущая, что от каждого движения лишь еще больше заводится.

— Пей, — возвращается Кёя. — И убери оттуда руки.

— Кёя… — «Не проси» — правило, которого он еще ни разу не нарушал, но теперь готов нарушить.

— Пей, — горлышко бутылки тычется в губы, Цуна прикусывает жесткий пластик, жадно глотает тепловатую воду. — Почему ты не остался допросить Альбертини?

— Он ничего бы мне не сказал. Я отдал его Занзасу. — Отступившее на короткий миг желание снова скручивает, сводит мышцы судорогой, Цуна вцепляется потными пальцами в края кресла. — Если эта тварь еще жива, убью своими руками.

Кёя тянет вверх его трусы, задевает член — Цуну выгибает и подбрасывает, как от удара током.

— Идем на посадку. Дотерпи уж до собственной спальни, никчемный босс.

Застегивает ему штаны, оглядывает пристально, кривит губы:

— Вид блядский. Наверное, лучше в самом деле тебя вырубить.

— Да я сам дойду! — Цуна садится, привычным внутренним рывком собирая силы. Пламя рвется наружу, охватывает руки, льется по коже, бежит по венам, выжигая все лишнее, все, кроме воли. — Умру, но…

— Тихо, — ладонь Кёи ложится на лицо, зажимает рот, и на Цуну снова накатывает — даже пламя не слишком помогает. Он вжимается лицом в ладонь Кёи, трется, ощущая кожей жесткие мозоли от тонф, жадно вдыхает запах собственного возбуждения, пота и спермы, оставшийся на чужих руках. — Не баламуть подчиненных, босс. Хорошо, дойдешь сам. Тихо, аккуратно и спокойно, и никаких «умру». Я прослежу.

— Пойдешь со мной, Кёя?

— Да, — короткая ответная улыбка обещает слишком многое.

«Тихо, аккуратно и спокойно. Умру, но дойду». Цуна первым выпрыгивает из вертолета, кивает встретившему машину технику и быстро, стараясь не сорваться на бег, идет к себе. Близость Кёи огнем жжет спину, пульсирует в крови вместе с пламенем. Не хватает воздуха, пот заливает глаза.

Когда он перешагивает порог своих комнат — у Вонголы Дечимо есть постоянные апартаменты во всех резиденциях Семьи, — пламя гаснет. Ощущение такое, будто все кости в мгновение ока превратились в кисель: Цуна падает, вмиг оказавшийся рядом Кёя подхватывает его и тащит в спальню, снова перекинув через плечо. В висках набатом стучит кровь, мышцы болят, словно их пропустили через мясорубку. Кёя почти аккуратно кладет его на кровать, раздевает. Цуна пытается ловить его за руки, но собственные руки почему-то перестают слушаться.

— Тихо лежи, — говорит Кёя. — Сейчас придет врач.

— Зачем? — здесь нет посторонних ушей, Цуна мог бы сказать напрямик, что хочет сейчас только секса, а врач вряд ли в этом поможет. Но Кёя смотрит, как на конченного кретина, и слова застывают где-то на полпути к языку. Ну да. Конечно. Он хватанул дряни из груза Альбертини. Неведомой дряни, ради беспрепятственного провоза которой Альбертини пошли на запредельный риск — и проиграли. Проиграл ли вместе с ними Вонгола Дечимо — вопрос пока открытый.

Врач первым делом берет на анализ кровь. Затем, отослав медсестру в лабораторию с приказом «результаты мне немедленно», берется за Цуну всерьез. Измеряет давление, глядит в зрачки, проделывает прочие обычные для осмотра манипуляции — и с каждой, Цуна ясно это видит, лишь все больше озадачивается.

— Мне категорически не нравится ваше состояние, — говорит он. Повторяет едва ли не по слогам: — Категорически. Но я не могу посоветовать ничего действенного, не зная точно, в чем причина. Неизвестное вещество, Боже мой! Это же русская рулетка, оно может убить вас окончательно от сочетания с любым лекарством! Сорбент, много воды, очистка крови — без гарантий, что все это поможет.

Цуна прикрывает глаза: голос доктора отдаляется, плывет, он договаривается о чем-то с Хибари, и Цуна слышит только холодные интонации Кёи, за которыми привычная легкая злость и непривычная тревога.

— Позвони Ямамото, — говорит он. — Еще дождя, это позволит выгадать время.

Доктор наконец-то уходит, что-то пробормотав напоследок об анализах, аппаратуре и о том, что выиграть время было бы весьма желательно и даже, возможно, спасительно. Самому Цуне спасительным сейчас кажется только Кёя рядом. Пока тот говорит с Ямамото, Цуна дрочит, стараясь не вслушиваться в слова, а только в голос. Представляет, как Кёя этим самым голосом, с такими же деловито-злыми интонациями приказывает ему молчать и не двигаться, и кончает, выгнувшись в мучительно долгом оргазме. Обмякает, хватая ртом воздух, все еще стискивая в кулаке по-прежнему напряженный член. Нужно отдышаться. Пить, доктор сказал много пить. Дождаться Ямамото. Позвонить Занзасу. Сказать Гокудере, чтобы был осторожен. Собрать Альянс и покончить с Альбертини, пока гиены и шакалы не успели договориться между собой закулисно. «Кёя», — бьется за мыслями о делах — единственным по-настоящему важным делом.

Приходит симпатичная медсестричка, опасливо смотрит на Хибари и ставит на стол поднос. Две литровых бутылки и стакан с чем-то белесо-мутным, исключительно противным на вид. Девочка что-то говорит, но у Цуны звенит в ушах от накатившей после оргазма слабости, и он четко слышит только одно слово: «Пить».

Кёя кивает. Берет в одну руку стакан, в другую бутылку и подходит к Цуне с непередаваемо брезгливым выражением: «делать мне нечего, только возиться с таким никчемным неудачником». Цуна послушно отпивает из стакана — вязкая тягучая дрянь почти безвкусна, но ее все равно хочется срочно выполоскать изо рта. Вода в бутылке слегка солоноватая, приятная, и Цуна выпивает почти половину. Спрашивает:

— Новости есть?

— Ничего такого, что тебе нужно знать срочно, — отрезает Кёя. — Допивай.

— Я хочу тебя, — вырывается у Цуны.

— Я заметил, — отвечает Кёя.

— Трудно было бы не заметить, — Цуну пробирает смех. Он фыркает, давясь гадостью из стакана, забрызгивая простыни.

— Допивай, и все будет, — обещает Кёя. — Все, что ты хочешь.

Такого серьезного обещания Цуна не слышал от Хибари Кёи ни разу за одиннадцать лет знакомства и пять лет отношений.

— И почему мне чудится подвох, — бормочет он.

Кёя не отвечает, и Цуна, давясь и едва не отплевываясь, допивает лекарство из стакана и жадно хватается за бутылку с водой. Слегка задевает пальцы Кёи, и желание снова прошибает насквозь, до дрожи, до тягучей судороги. «Все, чего я хочу», — напоминает себе Цуна и проводит ладонью по руке Кёи, от запястья вверх, к острому локтю. У Кёи приятно прохладная кожа, а еще — он не любит, когда «против шерсти». Дергается, пытаясь отстраниться, и в последний миг сдерживается, замирает, глядит сердито.

— Можешь мне отомстить, — усмехаясь, предлагает Цуна. Губы слушаются с трудом, а усмешка наверняка выходит откровенно жадной.

Такой же жадной, как у Кёи, когда тот сует руку под простыню и ведет по ноге Цуны снизу вверх — так же «против шерсти». Простое прикосновение обжигает.

— Допивай, — напоминает Кёя. Его ладонь останавливается чуть выше колена, слегка поглаживая кожу, но не двигаясь выше. Откровенное издевательство.

Цуна делает несколько последних глотков, роняет пустую бутылку.

— Я хочу чувствовать тебя. Твои руки, тебя всего.

Берет Кёю за плечи и дергает на себя. Тот поддается, падает поверх укрывающей Цуну простыни, наваливается всем весом, зарывается пальцами в волосы. Его губы прохладны, а поцелуй привычно жаден — глубокий, долгий, почти агрессивный. Цуна отдается напору, почти не отвечая, сосредотачиваясь на остром удовольствии, на уже абсолютно невыносимом желании. Ерзает, проклиная чертову простыню и собственное нетерпение.

— Замри, — шепчет Кёя, приподнявшись над ним, дергая простыню в сторону. Вдавливает колено между бедер Цуны, гладкий лен летних брюк приятно скользит по коже. Это движение, то, что Кёя полностью одет, словно в противовес наготе самого Цуны, и жаркий, откровенно неравнодушный взгляд доводят почти до грани. Кёя двигает колено выше, до самой мошонки, снова целует, врываясь языком в рот резко и бесцеремонно, а потом вдруг отрывается от губ Цуны, сдвигается ниже и длинно, плавно, мокро лижет его член. От яиц до головки, надавливая языком, раз, другой и третий, а потом обводит языком головку, сдвигая губами нежную, такую чувствительную здесь кожу, берет в рот и слегка, дразняще посасывает.

Это становится последней каплей. Цуна кончает Кёе в рот — самый долгий и яркий оргазм за эту сумасшедшую ночь. Разрядка накатывает волна за волной, и девятый вол распластывает Цуну в блин, в лепешку. Кёя приподнимается, глядит в его лицо, ловит взгляд.

— Хорошо-о, — шепчет Цуна.

— Отлично, — Кёя улыбается, слизывает каплю спермы из уголка губ, торопливо расстегивает рубашку. — Значит, дождешься, пока я…

В кармане брошенного на пол пиджака звонит телефон. Два звонка, вместо третьего — протяжное мяуканье.

— Занзас, — морщится Цуна. — Очень вовремя.

Кёя приподнимает брови в вежливом удивлении:

— Он знает, какой у тебя на него звонок?

— Конечно, — Цуна засмеялся бы, но сил едва хватает говорить. Зато ему хорошо, растекшиеся в желе мышцы наконец-то отдыхают от немыслимого напряжения. — Ты бы слышал, какой у него на меня. Возьмешь?

Кёя достает телефон, садится на край кровати: так Цуне все слышно, тихо, но вполне отчетливо.

— Эй, Савада, Сквало говорит, ты снова влип всей задницей? Надеюсь, у тебя хватило ума поддаться здоровому инстинкту и как следует потрахаться?

— Это Хибари Кёя, — леденяще-холодно говорит в трубку Кёя. — Надеюсь, у тебя веский повод отвлекать Саваду от здоровых инстинктов. Ты расколол Альбертини?

— Вдребезги, — довольно ржет Занзас. — Я не такой тряпка, как твой Савада. Вы сейчас где?

— Резиденция Вонголы в Сан Вито Ло Капо.

— Я пришлю Сквало с записью. Чем меньше ушей ее услышат, тем лучше. Валяй, Хибари Кёя, еби своего никчемного босса в хвост и в гриву, ему это сейчас нужно позарез.

— Альбертини еще жив? — интересуется Хибари. — Савада хотел убить его лично.

— Ладно, придержу для него подарочек, — смеется Занзас. — Пусть урод помучается еще немного.

Кёя опускает руку, не сразу нажав отбой. Цуна смотрит в его лицо и слушает короткие гудки. Хибари Кёя озадачен — редкое и немного пугающее зрелище.

— Не знаю, что лучше, — наконец говорит он. — Ямамото скоро подъедет. Дать ему вырубить тебя дождем или последовать совету Занзаса.

— Сволочь, — морщится Цуна. — Представляю, как он ржет сейчас. Попроси Ямамото подождать. Где презервативы, ты знаешь.

Занзас, конечно, не упустит случая едко проехаться в адрес «никчемного Савады», но времена их вражды давно в прошлом. Он расколол Альбертини и позвонил, когда Сквало доложил, что произошло — этого достаточно, чтобы Цуна прислушался к его совету, пусть и преподнесенному в такой издевательской форме.

Тем более что собственное тело подсказывает ровно то же самое: дать оттрахать себя в хвост и в гриву, отыметь до никакого состояния. Хороший долгий секс успокоит его намного лучше, чем пламя Ямамото.

Кёя ходит по комнате: запирает дверь, достает из сейфа презервативы, делает два коротких телефонных звонка. Цуна жадно ловит звук почти неслышных шагов, щелчок замка, стук дверцы сейфа, почти незаметное, на самой грани слышимости, шуршание одежды. Голос: тихий, слегка хрипловатый после тяжелого дня, возбуждающий. Цуна не смотрит, как Кёя раздевается. Он ценит минуты предвкушения, всегда ценил, но сейчас ожидание воспринимается невероятно, запредельно остро. Перехватывает дыхание, по венам бежит огонь, а кончики пальцев покалывают ледяные мурашки. Еще немного, и он получит все, чего так сильно хочет.

«Все и немного больше, Кёя».

— Как ты хочешь? — спрашивает Кёя.

— Как Занзас сказал, в хвост и в гриву, — Цуна коротко смеется; он совсем не хочет выглядеть слабаком, но смех заканчивается жалким всхлипом. — Я просто хочу, Кёя.

— Сильно хочешь?

— Да.

Ему кажется, что Кёя специально тянет время, играет в их обычные игры с контролем и самоконтролем. Он готов сдаться и умолять, но Кёя уже раздвигает ему ноги, подхватывает под колени, приподнимая бедра, и входит без какой-либо подготовки, короткими, мягкими толчками. Он осторожничает, начиная совсем неглубоко и с каждым толчком продвигаясь лишь немного глубже, давая привыкнуть, уверенно придерживаясь привычной грани между удовольствием и легкой болью. Как всегда; но сегодня — не всегда! Сегодня даже самое легкое прикосновение кажется ярче удара молнии, что уж говорить о сексе. Мягкие, почти нежные толчки Кёи превращаются в слепящие вспышки — не под веками, а в каждой клеточке тела. Цуна ощущает их не как жар или пламя, а скорее как летнее солнце, взрывающееся внутри него. Дышать жарко. Он оказался в прекрасном пылающем аду, заперт здесь навсегда, и единственное спасение — Кёя.

Цуна облизывает пересохшие губы, просит:

— Быстрее.

Перед глазами пляшут сияющие яркие пятна, ад прекрасен, Кёя прекрасен, жизнь прекрасна. Удовольствие слишком насыщенное, чересчур сладкое; немного резкости, остроты и боли пойдет ему на пользу, как специи слишком пресному блюду.

В удовольствии слишком много от Альбертини, и Цуну это бесит. В его отношения с Хибари Кёей не имела права влезать какая-то неведомая дурь. Альбертини за это ответят — позже. А пока Цуна требует:

— Резче, Кёя, не жалей! — и кричит, когда тот, подчинившись приказу, начинает вбиваться резко и глубоко. Цепляется потными пальцами за край матраса, запрокидывает голову, подставляя горло под горячие жадные губы. Слишком хорошо. Слишком ярко и сладко. От лишней сладости можно было бы и избавиться, она чужая, навязанная дурью. Цуна до крови прокусывает губу, жадно слизывает кровь, просит хрипло: — Заставь меня плакать, Кёя.

Кёя толкается резко, до упора, замирает и глядит Цуне в глаза, нависая над ним низко, так, что смешивается дыхание. Говорит:

— Не хочу. Что угодно, только не это. Оставайся сильным.

— Эта дурь слишком сладкая, — объясняет Цуна; звучит непонятно, но Кёя понимает.

— Они ответят за это. Я убью их всех. Всех, кого не убьешь ты. — И снова толкается, резко и размашисто, на той грани грубости, когда Цуна, кажется, и сам не знает, от чего именно кричит, от боли или удовольствия.

Хотя на самом деле, конечно же, знает. От боли он не кричит никогда.

Кёя кончает первым, наваливается на Цуну всем весом. Он слегка дрожит, как будто хватанул от Цуны часть его напряжения. Цуна ерзает, трется членом о его живот; Кея приподнимается на локтях, одним резким движением опускается вниз и берет в рот. Он не сосет, скорее, Цуна трахает его, вскидывая бедра, с трудом удерживаясь от искушения схватить Кёю за волосы, мучительно ощущая слишком долгое приближение очередного изматывающего оргазма.

— Мы убьем их вместе, — обещает он, задыхаясь, вбиваясь в полный вязкой слюны рот. — Прости меня, Кёя. Чертовски длинная ночь.

Кёя сглатывает, и Цуна наконец-то кончает. На этот раз оргазм похож на смерть — темный покой, в который проваливаешься все глубже, без возврата, без страха, только с легким сожалением: «Я умираю, ты остаешься без меня…»

«Я хотел бы всегда быть с тобой, Кёя».


***

Солнечные лучи щекочут веки; Цуна, еще в полусне, не желая просыпаться, прячет лицо в подушку. Подушка едва уловимо пахнет Кёей, и от этого запаха внутри Цуны словно разрывается слепящая жгучая бомба. Память о вчерашнем перехватывает горло, пульсирует кровью в паху. Желание никуда не делось, разве что утратило остроту безумия, из смертельного «немедленно» переплавилось в ровное «сейчас и всегда». Не будь Савада Цунаёши приучен точно ощущать и оценивать свое состояние, он мог бы решить, что воздействие наркотика Альбертини закончилось: «хочу сейчас и всегда» — это как раз то, что и сам он чувствует в отношении к Хибари Кёе. Но собственные его чувства всегда идут привычным фоном, не заслоняя дел, а сейчас «хочу» рвется на передний план. Пытается оттеснить в сторону дела Семьи, убедить, что разборки с Альбертини и Альянсом подождут, а если не подождут, так можно и плюнуть на них, что за важность. Свалить на другого. Приплатить тому, кто возьмет дела на себя.

Такая безответственность — не для Вонголы Дечимо.

Цуна садится, моргает от слишком яркого света, острыми лезвиями прорывающегося сквозь прикрытые жалюзи. Зовет:

— Кёя?

— Я здесь, — негромко отзывается тот.

Цуна трет глаза и поворачивается на голос. От вида пьющего чай Кёи — по-утреннему взъерошенного, с тенью вчерашней усталости на спокойном лице, в полурасстегнутой рубашке, — словно сияющий жаркий фейерверк взрывается одновременно перед глазами и внутри, в каждой клеточке тела. Видеть его — счастье. Говорить с ним… От этой возможности перехватывает дыхание.

Цуна валится на кровать и глядит в потолок.

— Меня обокрали, — ровно говорит он. — Мне не нужна навязанная любовь. Мне хватало своей.

— Мне тоже хватало твоей, — соглашается Хибари Кёя, и едва сдерживаемая ярость в его голосе на одно абсолютно прекрасное мгновение пробуждает в Цуне прежнее: гляди в глаза и сохраняй спокойствие, не проси, не забывай о гордости. Прежние встречи, обжигающие льдом, а не солнцем.

— Знаешь, это даже немного забавно, — медленно, обращаясь больше к себе самому, чем к Хибари, произносит Цуна. — Что именно сегодня мы в первый раз сказали вслух слово «любовь».

— Ты сказал, — педантично поправляет Хибари Кёя.

— Я сказал, — соглашается Цуна. — Могу повторить.

— Я хочу кое-что проверить, — говорит Кёя. С негромким звяканьем ставит чашку. — Иди ко мне.

Как удав, гипнотизирующий мартышек. «Подойдите поближе», о да, Кёя. Пышный ковер щекочет босые ступни, солнце бьет в глаза, губы сами расползаются в улыбке. Прекрасное утро, внушающее оптимизм и надежды, заставившее наконец-то сказать вслух то, что давно пора было сказать. Альбертини могут идти к черту, да туда они все и отправятся совсем скоро.

Взгляд Хибари скользит по коже, почти ощутимо обжигая. У Цуны стояк и ноют яйца, и еще очень хочется пить. От хорошего стейка на завтрак он бы сейчас тоже не отказался. «Секс или завтрак?» — думает Цуна; мысль кажется ему невероятно, абсурдно смешной, и он уже готов рассмеяться, когда его настигает хлесткий окрик:

— На колени.

Он словно налетает всем телом на бетонную стену, до этого мгновения скрытую под иллюзией. Щурясь, вглядывается в лицо Хибари, ловит выражение глаз, почти неуловимое отчаянное напряжение под маской уверенного спокойствия. Ухмыляется, подходит к Кёе и садится ему на колени, лицом к лицу:

— Так?

Меньше всего он ожидает нежности; но Кёя вдруг обнимает его, прижимает к себе, зарывается лицом в волосы. Шепчет:

— Прости. Я испугался. Нужно было проверить.

— Что проверить? — спрашивает Цуна. И добавляет, не давая ответить: — Соберись, Хибари-сан. Что-то ты расклеился. Все со мной в порядке, а что не в порядке, с тем справимся.

Кёя длинно выдыхает Цуне в макушку.

— Я хочу тебя, — просто говорит Цуна. — Кёя, если у нас дела, постарайся меня не возбуждать. Трудно терпеть.

— Сквало привез запись допроса, — Кёя выпрямляется, но продолжает одной рукой обнимать Цуну за плечи, удерживая его у себя на коленях. — Послушаешь потом сам, я расскажу основное. Хорошая новость одна: препарат не вызывает привыкания. Плохих больше. Привыкать к нему и не нужно, он действует с одного раза. Первая стадия воздействия — сильнейший афродизиак, отсутствие разрядки чревато смертельным исходом, при сексе происходит дополнительная стимуляция центров удовольствия. На объект секса происходит запечатление, импринтинг.

Хибари задумывается на мгновение, глядя Цуне в глаза; от его взгляда способность связно мыслить исчезает, и с этим нужно что-то делать. Цуна ловит ладонь Кёи и кладет себе на член. Шепчет:

— Извини. Ты слишком близко. Я перестаю соображать.

Хибари кивает и неторопливо ему дрочит. Ведет ладонью от плеч по спине — Цуна выгибается, ерзает, едва не соскальзывая коленями со стула, вовсе не приспособленного для таких упражнений. Нетерпеливо вскрикивает, когда пальцы Кеи добираются до ложбинки между ягодиц.

— Расстегни, — просит Кёя.

Пальцы трясутся, Цуна едва справляется с ширинкой; у Кёи тоже стоит.

— А теперь слезь с меня, — Кёя встает, разворачивает Цуну лицом к столу. — Обопрись.

Положить руки на стол и нагнуться, подставляя зад — возбуждает до темноты в глазах. Сколько там нужно, чтобы надеть презерватив; но за эти несколько мгновений Цуна успевает искусать себе губы до крови. Кёя торопится, и это хорошо, ведь Вонголу Дечимо ждут дела, много дел, одно срочней другого. Кёя не сдерживается, Цуна тоже. Подхватив ритм размашистых толчков, он подается навстречу с такой силой, что Кёя придерживает его за бедра. Как и вчера, с каждым толчком в его теле словно взрывается маленькое солнце. Горячее и слишком сладкое удовольствие поглощает, затягивая в огонь, за которым темнота, и Цуна кусает губы и двигается резче, пытаясь добавить в тягучую сладость хоть немного перца. Прижимает ладони к скатерти, сосредотачиваясь на ощущении под пальцами: слегка шершавая ткань с фактурным переплетением нитей, под ней — гладкое дерево, и скатерть ерзает с каждым толчком. Прямо перед носом рассекает ткань тонкое лезвие солнечного света, слишком яркое сейчас для обостренного восприятия Цуны. Позвякивает о блюдце чашка с недопитым чаем. За окном так тихо, что можно услышать мерный плеск волн. Отличное утро для секса.

Оргазм накрывает почти внезапно. На какое-то мгновение Цуна утрачивает концентрацию и тут же оказывается под тяжелой, гулкой волной, попросту вышибающей из него дух. Мелькает неожиданно трезвая мысль: «Я понимаю эту зависимость», — и тут же гаснет. Цуна сползает на колени, цепляясь за скатерть обмякшими пальцами, и неловко падает. Прямо перед его носом разбиваются вдребезги чашка с блюдцем, чай впитывается в ковер. Мир слегка размыт, как будто тоже растекся в желе вместе с Цуной. Лицо Кёи дрожит и плывет.

— Ты в порядке?

— Да, — с трудом ворочая языком, отвечает Цуна. — Все замечательно.

Кёя встает; теперь перед глазами — не откровенная тревога на всегда спокойном лице, а идеально вычищенные светлые туфли и стрелочки на льняных брюках.

— Тогда одевайся. Я закажу тебе завтрак. Душ потом, когда поешь.

— Хорошо. — Цуна соглашается, но пошевелиться получается не сразу. К шкафу он подползает на четвереньках, два раза едва не упав, внутренне хохоча над собой. Поднимается, вцепившись в дверцу, шатаясь и снова едва не падая, когда она вдруг открывается слишком резко. «Десятый Вонгола, ты жалок», — говорит он себе попеременно с интонациями Занзаса, Реборна и Хибари. Не помогает. Слишком ему хорошо, чтобы с должным успехом предаться самобичеванию.

Завтрак приносят через несколько минут, как будто с ночи ждали наготове — хотя, скорее всего, так оно и было. Прежде чем открыть дверь, Хибари оглядывает Цуну и едва заметно одобрительно кивает. В глазах подчиненных босс должен выглядеть безупречно, особенно после того, как вокруг него суетился врач. Слухи разбегаются быстро. О ночном налете на отель Альбертини наверняка уже знают все в Сан Вито Ло Капо, и хорошо, если до туристов не докатились отголоски.

Цуна застегивает рубашку под горло, приглаживает волосы и садится к столу. Желудок скручивает голодным спазмом. Кёя пьет чай и молчит, пока Цуна с жадностью оголодавшего волка расправляется с телячьими стейками.

Цуна отодвигает пустую тарелку, с полминуты думает, не заказать ли добавки, но решает ограничиться двойным десертом: сладкого хочется не меньше, чем мяса. К тому же время поджимает.

— Давай дальше, — говорит он, проглотив первый кусок пирога. — Теперь я готов слушать.

Уголки рта Кёи чуть заметно дергаются.

— На чем мы остановились?

— Импринтинг? — неуверенно выговаривает Цуна.

— Подозреваю, что это слово ни о чем тебе не говорит, но пока тебе достаточно знать одно: это необратимо. Та дрянь прописала меня тебе на подкорку.

«Ты и раньше там был», — хочет ответить Цуна, но Хибари слишком серьезен сейчас; к тому же, кажется, это еще не все.

— Еще что-то? — уточняет Цуна.

— Самое поганое, — голос Хибари становится настолько ровным и спокойным, что сразу ясно: поганей просто некуда.

На всякий случай Цуна ставит на стол чашку с чаем и сцепляет пальцы в замок.

— Я слушаю.

— Объект, — сухо говорит Хибари, — то есть в данном случае ты, чувствует потребность не только в сексе с тем партнером, которого ему подсунут. Привязка очень масштабная. Практически…

И замолкает, будто не может подобрать слов — или, что вероятнее, произнести нужные слова.

— Руби с маху, Кёя, — быстро и нервно облизнувшись, предлагает Цуна. — Что еще?

— Полное подчинение, — ровно сообщает Кёя. — Жесткий поводок. Очень удобно. Ручные прокуроры, судьи, сенаторы… да мало ли кто еще. Ни шантажа, ни подкупа. Достаточно просто сказать.

— «На колени»? — вспоминает Цуна. — Ты это проверял?

— Да. Все-таки Ямамото успел что-то нейтрализовать.

— Проверь еще раз при случае, просто чтобы знать точно. — Цуна встает, подходит к Хибари, мягко кладет руку ему на плечо и тут же убирает. Простое прикосновение наполняет дурацким солнечным счастьем. Бросить все, только быть с ним… — Та проверка не была достоверной, Кёя. Я ведь видел, что ты не хотел.

В глазах Кёи слишком много чувств, но все не те, что нужны сейчас Цуне. Мгновенно скрученный страх, злость, желание убивать.

— Если бы ты хотел, — добавляет Цуна, — я бы сделал это без всякого жесткого поводка. Мне казалось, ты знаешь.

— Если это так, ты понимаешь, во что мы влипли? — тихо, почти мертво спрашивает Кёя.

— В мелкое бытовое неудобство, — улыбается Цуна. Безумно хочется потянуться к сурово сжатым губам, поцеловать, раздвинуть языком. Но он уже получил свое и теперь может держать себя в руках. — Мне до безумия хочется секса с тобой, но мне и раньше хотелось. Трудней стало держать себя в руках — ничего, справлюсь. Но, пожалуй, пока нам лучше оставаться рядом, мало ли что. А я не слишком уверен в себе. Извини, Кёя. — Ловит его взгляд и все-таки не выдерживает, тянется поцеловать. К горлу прижимается тонфа. — Черт, вот видишь. А в остальном… Кому я мог бы верить больше, чем тебе? Все по-прежнему, Хибари-сан.

Кёя расслабляется, выдыхает. Убирает тонфу.

— Доедай. Еще одна новость, сегодня в два собирается Альянс. Список глав семей, потребовавших сбора, у нас есть, сейчас с ним работают.

Цуна кивает: дополнительных объяснений не требуется. Альбертини слишком прямолинейны, чтобы проворачивать такие дела без поддержки. Скорее можно предположить, что ими пользовались, как ширмой. Вонголу ждет очередная драка.

— Надо предупредить Гокудеру, — спохватывается он.

— Я звонил ему ночью.

— Спасибо.

Цуна смотрит на Кёю и думает не о предстоящей драке и даже не о Гокудере, который рискует в одиночку влипнуть в ту же дрянь. Только о том, как безумно он хочет, чтобы у них было хотя бы на час-полтора больше времени.

— Безумие, — бормочет он. — Мы влипли в чертово безумие, Кёя.


***

Цуна застегивает рубашку под горло, завязывает галстук строгим узлом. Он проторчал в душе почти полчаса, но ему кажется, что щекочущее изнутри возбуждение будет заметно любому, с первого взгляда. Что даже запах у него стал другим.

— Похоже, я боюсь утечки информации, — вслух признается он. Звучит абсурдно. От кого могла бы пойти эта утечка? Занзас и Сквало никогда не подставят Вонголу перед другими семьями. Свои — тем более. — Бред какой-то.

Хибари понимающе усмехается:

— Ты боишься, что те, кто заправлял этим делом, о чем-то догадаются по твоему виду. Подумай лучше о том, что такие догадки прежде всего будут говорить против них. Присмотрись там ко всем как следует.

— Да, и правда, — Цуна коротко смеется.

Вертолет ждет только их. Ямамото остается присмотреть за развитием ситуации.

Сан Вито Ло Капо уплывает вниз, отдаляется, сливается с беспечно-синим морем: белая полоса пляжа, лучший на Сицилии порт для яхт, отели, рестораны, магазины, фестиваль воздушных змеев, пресса со всей Европы, проглядевшая сенсацию. Полторы сотни убитых боевиков семьи Альбертини, их подпольная лаборатория и таинственный груз не попадут в новости. У популярного курорта должна быть безупречная репутация.

Дорога уходит на то, чтобы полностью прослушать запись допроса. Возможно, не обернись все так для него лично, дон Савада пожалел бы сеньора Федерико Альбертини, угодившего в руки Занзаса. Но сейчас из всех возможных чувств он ощущает только холодную решимость. Безжалостное пламя рвется к рукам. Сегодня Вонгола не расположена к мирным переговорам.

Сегодня за спиной Вонголы Дечимо будет стоять не Гокудера Хаято, а Занзас. Имеющие глаза да увидят.

До начала собрания остается слишком мало времени, некогда прощупать, кто чем дышит, обсудить в узком кругу общую стратегию. Цуна успевает только перекинуться парой слов с Занзасом. И то не о делах.

— Как самочувствие, Савада, задница не болит?

— Спасибо, Занзас, все прекрасно.

Они обмениваются ядовитыми улыбками и так, улыбаясь, входят в зал совещаний Альянса.

Хибари остается снаружи.

— Говорить буду я, — дон Вонгола прерывает взметнувшийся ему навстречу гул возмущенных — искренне или притворно — голосов.

— Или я, — ухмыляется из-за его плеча Занзас.

Этого хватает для тишины. Трепетной, почти мертвой, нарушаемой лишь сиплым астматическим дыханием старого дона Гильермо. Слишком громко возмущался.

— Вам вредно так волноваться, — говорит ему Цуна. Без насмешки, почти участливо, но ровный, спокойный тон вгоняет старика в мертвенную бледность. Он вряд ли в чем-то замешан, и Цуна на мгновение теряется, не понимая причину страха. Потом до него доходит: сам он еще ни разу не был здесь в такой ярости, в готовности к немедленной драке, а вот дон Тимотео — мог. Мало кто из нынешних донов помнит Девятого Вонголу, война вознесла наверх слишком много нахрапистого молодняка. Им мешают старые договоры, они презирают «замшелые традиции», они все хотят большего. «Похоже, — думает Савада Цунаёши, — Альянс доживает последние дни».

Что ж, в таком случае Вонголе остается лишь выжать максимум из агонии.

На самом деле не так уж сложно напомнить этой стае шакалов, кто здесь самый сильный. Достаточно поддаться холодному «я готов умереть, но я не проиграю» и позволить своему пламени течь свободно. Цуна поднимает охваченную огненными всполохами руку, указывая на место Альбертини:

— Я уверен, все вы уже знаете, почему это кресло сегодня пустует. Я уверен и в том, что некоторые из вас знают намного больше. Вам стали мешать старые договоренности. Вы хотите легкой наживы и безнаказанности. Но запомните, пока Вонгола жива, пока я жив, безнаказанности вам не видать.

Здесь бы самое время возмутиться, заорать: «Не много ли на себя берешь?» — но даже шепот не нарушает накрывшую зал мертвую тишину. Цуна скользит по лицам внимательным взглядом, кивает в ответ на одобрительную ухмылку Дино, отмечает, кто зол, кто испуган, кто доволен. Сообщает холодно:

— Семья Альбертини выводится из Альянса. Вонгола объявляет их вне закона. — Выдерживает длинную паузу, ожидая возражений или хотя бы вопросов, и добавляет, не дождавшись: — Они мои. Любой, кто попытается вмешаться, будет иметь дело со мной.

Пламя вспыхивает сильнее, рвется на волю, еще немного, и оно накроет весь этот зал, выжжет собравшуюся здесь плесень, падаль и тухлятину.

— Все свободны, — бросает Вонгола Дечимо.

Смелости задержаться хватает только у Дино.

— Тебе нужна помощь? — спрашивает он, когда за последним из шакалов закрывается дверь.

— Юридическая, — кивает Цуна. — С остальным справлюсь сам.

— Мои юристы в твоем распоряжении в любое время дня и ночи.

— Спасибо, Дино. Кажется, ты единственный, кто поддерживает меня не из страха, а из принципа.

— Мне не нравятся новые веяния, — соглашается Дино. И улыбается вдруг совсем по-мальчишески, широко и искренне: — Доброй охоты, братец.


***

«Доброй охоты»… Если уж быть честным, то Цуна вымотан настолько, что даже на роль дичи не слишком годится. Но Занзас будет только рад, если Вонгола отдаст Альбертини Варии, так почему бы не сделать ему подарок.

— Действуй, Занзас, — просто говорит Цуна.

— Карт-бланш? — с жадной ухмылкой уточняет тот.

— Да.

Это жестокое решение, но за годы войны Вонгола Дечимо усвоил, что иногда жестокость необходима. Он научился быть безжалостным не только к себе.

— Ладно, — по-звериному скалится Занзас.

Теперь стоило бы отдохнуть, но Цуна совсем не уверен, что может себе это позволить. Он идет в кабинет, на ходу роняя беспорядочные распоряжения: приготовить бумаги для юристов Каваллоне, назначенные ранее встречи перенести на следующую неделю, кофе, пожалуйста, посетителям говорить, что дон Вонгола в отъезде, усильте охрану, вертолет держать наготове…

— Для кого вертолет? — Хибари оказывается рядом внезапно и незаметно. — Звонил Ямамото, у него все под контролем.

— Отлично. Вертолет на всякий случай. Волнуюсь, что у Гокудеры.

Хибари держит дистанцию в два шага, и Цуне мучительно хочется сократить ее. До кабинета всего ничего, но, когда Хибари вслед за ним переступает порог и закрывает дверь, у Цуны трясутся и подгибаются ноги и сердце колотится так, словно он пробежал марафон с тяжелым рюкзаком за плечами.

В кабинете успели прибраться, вставить стекло, заменить ковер и сломанное кресло. О вчерашнем инциденте напоминают только наручники на столе. Хибари останавливает на них взгляд, а потом смотрит на Цуну, и от этого переданного без слов обещания: «Я еще использую их на тебе, никчемный босс», — сердце на миг замирает, а в животе разливается острый, колючий холод предвкушения. Цуна сдерживается. Как ни в чем не бывало идет к окну, раздвигает жалюзи, предлагает:

— Садись, Хибари-сан.

Хибари, одобрительно усмехнувшись, выбирает для себя кресло чуть наискосок, из которого в равной степени можно контролировать окно и дверь. Спрашивает:

— Ты решил отключить подавители?

— Да, пока все не закончится, — Цуна замирает на мгновение, провожая взглядом плывущие в синеве редкие облака. — И знаешь, я рад. Без пламени слишком тускло.

— Понимаю, — ровно говорит Кёя.

— Иногда кажется, что это как наркотик. Ярко, остро и отбирает жизнь, — Цуна сжимает кулаки и отворачивается от мирного, успокаивающего, такого ясного сегодня неба. Если сейчас он не посмотрит Хибари в лицо, тот будет считать его трусом. — Я так и не понял, когда и где перешел границу. Может, и правда во всем та пуля виновата. Не проверишь же. И, в любом случае, я делал то, что должен был.

Они никогда не поднимали эту тему. Не только Кёя, никто из ребят. Как будто подавители пламени и в самом деле всего лишь пацифистский жест Вонголы. Цуна был благодарен им за молчание, но почему-то именно сейчас, именно с Кёей, захотелось быть честным.

— Ненавижу эти подавители.

Тишина сгущается, давит на плечи той самой могильной плитой, которую совершенно определенно пообещали Саваде Цунаёши в ближайший год, если он не перестанет так щедро расходовать пламя. В момент, когда молчание становится совершенно невыносимым, стучат в дверь:

— Кофе, босс!

— Входи, Анни, — отзывается Цуна. — Хочешь чего-нибудь, Кёя?

— Нет.

Анни, умная девочка, едва стрельнув в Хибари черными бархатными глазами и уловив ответный взгляд, все понимает правильно и испаряется почти мгновенно.

— Никогда не одобрял полумеры, — с легким презрением говорит Кёя. — Живешь — живи. Боишься жить — сдохни.

Звучит обидно и несправедливо. Цуна подходит к Хибари вплотную, останавливается, касаясь ногами его коленей. Отвечает, глядя сверху вниз, сцепившись взглядами, почти как в бою:

— Я не боюсь жить.

— Знаю, — немного помолчав, признает Кёя.

«Так почему же?..» — хочет спросить Цуна, но Хибари говорит вдруг:

— Ты и умирать не боишься тоже.

Стоять настолько близко почти невыносимо, но именно поэтому Цуна не торопится отстраняться.

— И что? — спрашивает он.

Вместо ответа Хибари хватает его за руки, дергает на себя и целует.

Цуна наваливается на него неловко и неудобно, скользнув одной ногой по ковру, другой ударившись о край кресла, изогнувшись самым что ни на есть дурацким образом. Ему плевать на неудобство. Потому что руки Кёи крепко обхватили запястья, а язык врывается в рот так жадно, будто они не трахались сто лет. Когда Кёя отстраняется, Цуна дышит тяжело и часто, во рту пересохло, в паху ноет, а вместо крови, кажется, по венам бежит чистое пламя.

— Я скажу тебе, «что», — тихо, непривычно зло выдыхает Кёя. Он редко теряет контроль, за все годы лишь несколько раз, и эта злость заставляет Цуну собраться, как перед смертельным боем. Бешеное, мутящее разум желание секса отступает, Цуна мягко высвобождает руки из хватки Хибари, выпрямляется и говорит:

— Я слушаю.

— Я тоже не боюсь умирать. Глупо бояться. Но так, как ты — нельзя, — Хибари уже взял себя в руки, только в глазах видна слабая, едва заметная тень той ярости, которую он когда-то давно раз и навсегда загнал в клетку и посадил на цепь. — Ты перестал ощущать границу. Привык умирать. Для тебя это проще, чем уснуть.

— Тогда, с Шоичи, я боялся, — вспоминает Цуна.

— А после? — быстро спрашивает Кёя. И тут же отвечает, не дожидаясь, что может сказать Цуна: — Тогда ты пережег в себе последний страх. Именно тогда.

Цуна пытается вспомнить, что чувствовал, готовясь подставиться под пулю Шоичи, и не может. Те дни ушли слишком далеко, заслонились его последней, самой долгой смертью. Он помнит, как снова и снова прокручивал в голове их план, сверяя мельчайшие детали. Помнит разговоры до каждого слова, до мельчайшей интонации, помнит лица. Все, что чувствовали его друзья и близкие, врезалось в память намертво, навсегда. Но собственные страх и беспокойство кажутся ненастоящими, призрачными.

— Это часть твоей души, — говорит Кёя. Непонятно, но Цуна понимает.

— Я готов был отдать и больше, — тихо отвечает он.

— Знаю. Но подумай о том, что и зачем ты отдаешь сейчас.

Звонит мобильник, избавляя от необходимости отвечать. Гокудера.

— Десятый, я нашел.

Цуна выслушивает подробности и говорит только одно:

— Жди нас, вылетаем.

Нетронутый кофе остается на столе рядом с наручниками, еще одним напоминанием.


***

Вертолет, плавно качнувшись, отрывается от бетона взлетной площадки, зелень парка и крыша особняка стремительно уходят вниз. Цуна смотрит на часы. Все складывается не слишком удачно. Гокудера ждет их на том конце следа, на подступах к крохотной частной лаборатории, о которой известно только одно: именно оттуда неделю назад вынесли контейнер с надписью «Проба 12». Собирать дополнительные данные опасно, тем более без прикрытия. Лезть вслепую — почти безумие. Но и времени терять нельзя: владельцев лаборатории может спугнуть не только Гокудера, но и новости о сегодняшнем заседании Альянса.

К счастью, Хром успела вернуться, иначе пришлось бы делать крюк до Сан Вито Ло Капо, чтобы взять с собой иллюзиониста.

— Гонка на скорость, — говорит Цуна, откидываясь на спинку сиденья и сжимая кулаки.

Пронизывающая тело вибрация и едва слышный рокот винтов слишком напоминают о вчерашней ночи. Цуна бросает быстрый взгляд на Кёю и говорит себе: «Не проси». Это уже не игры, в которые они играют в постели, это серьезно. Вонгола Дечимо не должен сдаваться. Иначе получится, что Альбертини выиграли, даже проиграв.

«У нас все будет по-прежнему», — обещает себе Цуна.

На самом деле он до одури, до сумасшествия надеется, что в лаборатории найдется антидот. Но предпочитает не думать об этом. Лучше не ждать и получить, чем ждать и остаться ни с чем.

Тень вертолета скользит по бирюзовому морю, похожему с такой высоты на подернутое рябью цветное стекло. Сицилия осталась позади.

Кёя не смотрит на него, и от этого немного легче. Цуна закрывает глаза и прокручивает в памяти их разговор. Отчасти лишь затем, чтобы не думать о Гокудере и лаборатории, но не только поэтому. Он чувствует, что в словах Хибари мелькнуло что-то по-настоящему важное. Нужно только поймать это смутное, ускользающее понимание. Но не получается, отвлекают гул вертолета, близость Хибари и захватывающее все сильней желание. Цуна жадно втягивает носом воздух, пытаясь уловить запах Кёи, и облизывает пересохшие губы. В вертолете пахнет нагретым металлом, кожей сидений, едва заметно — горючим и чем-то еще таким же специфическим. Но запах Кёи, чистый и свежий, пробивается сквозь эту душную завесу.

— Сколько еще лететь? — спрашивает Цуна.

— Достаточно, — хмыкает Кёя, не поворачивая головы. Хром глядит на них внимательно, встает, говорит тихо:

— Босс, я в кабину.

— Спасибо, — выдыхает Цуна ей вслед. Вроде бы давно привык, что друзья зачастую понимают его лучше, чем он сам, но все равно мучительно неловко, даже уши горят от смущения.

Кёя не двигается. Еще раз облизнув губы и решительно выдохнув, Цуна встает и идет к нему. Опускается на колени рядом с креслом, кладет ладонь на ширинку и ловит напряженный взгляд. Говорит:

— Разреши мне, Хибари-сан.

Кёя молча разворачивается и раздвигает ноги. Пряжка ремня поддается не сразу, пуговицы норовят выскользнуть из вспотевших пальцев. Цуна высвобождает полувставший член, медленно ведет по нему ладонью, наслаждаясь нежностью гладкой кожи. Запястье щекочут жесткие волоски, и контраст ощущений почти срывает крышу. «Терпение, — напоминает себе Цуна. — Держи себя в руках. Всего лишь самоконтроль, ничего сложного».

— Там нет антидота, — говорит он, глядя в потемневшие глаза Кёи. — «Необратимо» — это необратимо. Но я тебе обещаю, у нас все будет по-прежнему. Я смогу.

— Ты сможешь, — кивает Хибари.

Цуна гладит и ласкает его член, мягко сжимает, ощущая под пальцами ток крови и нарастающее возбуждение. Сосредотачивается на Хибари, только на нем, отключаясь от собственного каменного стояка, ноющих от желания яиц, жестко впивающихся в промежность брюк. Сердце бьется все чаще, взгляд Кёи обещает слишком многое, и Цуна резко опускает голову и берет в рот. Сначала головку, жадно обведя ее языком и сжав губами, потом глубже, посасывая, отпуская немного и снова сжимая губами и языком. Запах возбуждения пьянит, Цуна увеличивает темп, насаживаясь ртом на напряженный уже до предела член, и Кёя тут же приказывает:

— Медленней.

Словно кто-то другой в его мозгу отчаянно бьет по тормозам. Пальцы Цуны судорожно сжимаются, комкая приспущенные брюки Хибари, спину сковывает напряжение. Он поднимает голову, полностью выпуская член изо рта. Невольно трет горло. Ловит взгляд Кёи.

— Вот теперь я понял. «Жесткий поводок», ты говорил?

Встает, превозмогая даже не желание, а острую потребность, жизненно важную необходимость снова взять в рот, ласкать языком, выпускать и вбирать до конца, и все это — медленно, как велел Кёя. «Спокойно, — твердит себе Цуна. — Ты сможешь, ты обещал. Докажи, что ты не слабак, Умри, но…»

На какое-то короткое, почти неуловимое мгновение в крови вскипает пламя, выплескивается наружу, течет по коже и тут же пропадает. Взгляд Хибари становится острым и жестким, как в бою, губы сжимаются.

— Все хорошо, — через силу улыбается Цуна. Расстегивает брюки, снимает вместе с бельем, с наслаждением ощущая, как холодит взмокшую промежность прохладный кондиционированный воздух. — Пожалуйста, Хибари-сан, можешь лечь?

Кёя молча опускает спинку сиденья и ложится. Цуна устраивается сверху, сжимая коленями его бедра, и направляет в себя член. Опускается осторожно, покачиваясь, и так же осторожно начинает двигаться.

Ему удается держаться в заданном темпе, хотя хочется быстрее, резче, ярче. Сквозь взрывающееся в каждой клеточке тела удовольствие он продолжает чувствовать реальность: мягко пружинящее сиденье под коленями, прохладную кожу Кёи, его запах и дыхание, едва слышный стрекот винтов и вибрацию моторов, даже пляшущие в солнечном свете пылинки. Золотое марево дрожит перед глазами, пламя слишком близко, готово вырваться в любой миг. «Ты перестал ощущать границу», — вспоминает он. Сейчас границу не нужно ощущать, она здесь, даже не рядом, а внутри Цуны, сросшаяся с ним, ставшая его частью. А значит, так же должна поддаваться контролю, как и все остальное.

Кёя кончает, сжимая член Цуны и странно, непривычно мягко улыбаясь. Цуна опускается, опираясь на локти, вглядывается в его лицо и целует быстро и беспорядочно: глаза, жарко горящие скулы, полуоткрытый рот.

— Жесткий поводок не такой уж и жесткий, Кёя. Мы справимся, теперь я точно уверен.

Кёя обнимает его, тянет на себя и целует с совсем не свойственной ему нежностью.


***

Иллюзионист может спрятать вертолет, но не может решить проблему посадочной площадки. Сажать приходится на парковке в двух кварталах от нужного места. Хром накидывает иллюзию, теперь на месте вертолета автомобили в три ряда, место занято. Дальше они идут пешком, надежно укрытые невзрачными, незапоминающимися чужими образами.

Гокудера ждет, сидя в маленькой уютной кофейне напротив нужного им дома. Цуна любит такие заведения: скатерти в цветочек, белые кружевные занавески, запах домашней выпечки. Он заказывает кофе и какой-то местный десерт, название которого даже не пытается повторить. Хибари просит зеленый чай и тот же десерт, Хром берет яблочный сок.

Немногочисленные посетители не обращают на них внимания, никто подозрительный рядом не крутится, но Цуне все равно тревожно.

— Тебя точно не заметили? — спрашивает он.

Гокудера пожимает плечами. С возрастом он утратил былую категоричность и усвоил, что всех случайностей не предусмотришь.

— Я торопился, мог наследить. Но если так, нужно считать, что враг ведет себя слишком умно.

— Или осторожно, — поправляет Хибари.

Хром тянет через соломинку сок, оглядывая кофейню со слегка ревнивым интересом помешанной на уюте домохозяйки. Улыбается уголками губ:

— Иллюзий поблизости нет, босс.

Гокудера четкими линиями набрасывает на салфетке план, поясняет по ходу:

— Они снимают помещение между магазинами, первый этаж жилого дома. Здесь вход с охранником из агентства, окно рядом зарешечено, сбоку три окна открываются, сзади запасной выход, заперт.

— Хорошо, что подождал, — говорит Цуна. — Тебе нельзя было соваться туда одному.

— Понимаю я, Десятый! Они нужны нам живыми и напуганными, значит, дело для Хром, — Гокудера вертит в пальцах зажигалку. В его глазах — невысказанный вопрос.

— Все хорошо, — тихо отвечает Цуна.

Гокудера кивает. Поджигает салфетку, роняет в пепельницу, когда огонь начинает подбираться к пальцам.

— Будут живыми, — Хром на мгновение отрывается от своего сока, нежно улыбается, — и очень напуганными.

Хибари одобрительно кивает.

Доев и расплатившись, они идут к найденной Гокудерой лаборатории.

— Я первая, босс, — улыбается Хром. — А вы лучше подождите здесь. Не волнуйтесь, там нет иллюзионистов.

Гокудера закуривает, глядя ей вслед. Говорит:

— Давно не видел нашу Хром такой сердитой. Точно все хорошо, Десятый?

— Могло быть хуже, — честно отвечает Цуна. — Думаю, что я справлюсь, Хаято. Но сегодня я начал войну.

Гокудера резко вдыхает дым, кашляет. Морщится:

— Пора бросать.

Цуна провожает взглядом тонкую фигурку. Смешно торчащие прядки на макушке, светлая обтягивающая маечка, короткая юбка, легкомысленные босоножки. Хром до сих пор похожа на школьницу, если и вызывает опасения, то разве что из серии: «Не пристанет ли к милой девочке маньяк или педофил». Бедный тот маньяк, который рискнет…

Она управляется быстро, Гокудера даже не успевает докурить. Выглядывает из окна, радостно улыбаясь, машет рукой:

— Готово, босс!

Лаборатория очень напоминает ту, которую Цуна видел в отеле Альбертини. Цуна замечает, как Хибари сжимает губы, оглядываясь. Четыре человека в белых халатах стоят там и в тех позах, где застала их Хром. На лицах — обреченный ужас смертников.

— Что ты им показала? — спрашивает Цуна.

— Лучше вам не знать, — улыбается Хром. Все же на самом деле от прежней милой школьницы в ней осталось не так уж много.

«Как и в остальных, — думает Цуна, — как и во мне». И тут же гонит эту мысль, возвращающую к дням войны и отчаяния. Второй раз помощи из прошлого не будет, сегодняшние проблемы решать им сегодняшним.

— Кто главный? — спрашивает Гокудера.

Цуна вглядывается в лица, указывает:

— Вон тот.

— Я им займусь, — Хибари достает тонфы и улыбается самой кровожадной из своих улыбок.

Через полтора часа они знают все, кроме главного: имен заказчиков. Предсказуемо, но досадно. Зато в их руках — коллекция образцов, лабораторные журналы, вывернутые из компьютеров жесткие диски и пригоршня нашаренных по столам флэшек.

— Надеюсь, здесь будет не только порнуха, — невесело шутит Цуна.

Антидота не существует. «Необратимо» действительно необратимо. «Я справлюсь», — напоминает он себе. Но окончательно ушедшая надежда оставляет после себя острую, почти невыносимую боль. «Всю жизнь приходится с чем-то справляться. Не привыкать».

Обратную дорогу он молчит, закрыв глаза и ни о чем не думая.

К концу пути он готов отдать Занзасу приказ на уничтожение. Вот только Занзас прекрасно обойдется и без приказов.


***

В тот самый миг, когда вертолет касается земли, звонит Занзас. Почему-то Цуна совсем не удивляется, услышав короткое:

— Приезжай.

Он просит Хром проследить за размещением пленных, а Гокудеру — разобраться со всем остальным. Говорит:

— Мы с Хибари-саном едем в Варию.

Хибари не слишком доволен.

— Прости, — говорит ему Цуна. — Очередной чертовски длинный день. Я могу съездить сам.

Не снисходя до ответа на всякие глупости, Хибари идет к гаражу. Гокудера достает сигарету, вертит в пальцах.

— Эй, Гокудера-кун, ты же хотел бросать, — смеется Цуна.

— Я погорячился, Десятый.

— В этот раз нам хватит силы, — обещает Цуна. — Такого кошмара, как с Бьякураном, больше не будет.

Гокудера наконец-то закуривает, затягивается быстро и жадно.

— Я знаю, Десятый. Но если бы мы проглядели эти новости…

— Скажем спасибо Альбертини, — Цуна невесело усмехается. Так оно и есть, если бы у Альбертини хватило ума обойти Вонголу хитростью, а не пытаться взять в лоб, неизвестно, чем бы все закончилось. Вполне могли проснуться однажды утром послушными марионетками.

Хибари нетерпеливо сигналит от гаража, и Цуна, кивнув на прощание Гокудере, бежит к машине.

Дорога непривычно пуста. Непостижимыми даже для Десятого Вонголы путями весть о войне уже разошлась по Сицилии, разлилась душной тревогой в воздухе, заставила непричастных затаиться в страхе. «Вария идет!» — два слова, которые любого вгонят в ужас. Цуна предпочитает не думать о том, сколько жизней уже оборвалось сегодня и сколько трупов унесет жадное море завтра. Просто смотрит, как летит под колеса серая лента дороги. День был и в самом деле чертовски длинным.

Занзас ждет в кабинете, расслабленный и довольный, с бокалом виски в руке и лигром у ног. Вместо приветствия сообщает:

— Я нашел заказчиков. После того, как раскололся Альбертини, это было как два пальца…

Лигр зевает и клацает клыками, Занзас ухмыляется и делает глоток.

— Выпьешь, Савада?

— Нет, спасибо. — Занзасу не требуется пояснений, но Цуна все-таки добавляет: — Устал. Развезет.

— Тогда пойдем. Твой подарочек тебя заждался.

— Подарочек? — растерянно переспрашивает Цуна.

Занзас встает, загоняет лигра в коробочку.

— Ты же хотел сам его убить.

«Альбертини!» — вспоминает Цуна. Охватывает искушение отказаться, сказать, как Гокудера: «Я погорячился». Не марать руки падалью. Но руки Вонголы Дечимо и так в крови, карт-бланш, выданный Варии, означает именно это. Цуна не любит убивать, но еще больше не любит лицемерить. Поэтому он молча идет вслед за Занзасом: по коридорам, лестницам, переходам, в подвалы Варии, о которых даже зловещих слухов не ходит, потому что все, кто мог бы что-то рассказать, мертвы. А следом идет Хибари, и его взгляд заставляет держать спину ровно.

Увидев дона Вонголу, сеньор Федерико Альбертини злобно скалится и шипит неразборчивые проклятия.

— Занзас, — просит Цуна, — одолжи мне пистолет.

— Заведи уже свой наконец, — ядовито советует Занзас, протягивая ему именной, с красным иксом на рукояти. Жест, который трудно переоценить.

Цуна стреляет молча. Тяжелый пистолет дергается в руке, пуля входит не в центр лба, как он метил, а выше и левее. Но дону Альбертини, в общем, без разницы.

— И стрелять научись, — советует Занзас.

— Спасибо, — сглотнув горькую слюну, говорит Цуна. — С остальными можешь разобраться сам. Только дай мне имена.

— Да уж не сомневайся, будут тебе имена, — Занзас вынимает из его руки пистолет, прячет в кобуру и почему-то медлит, прежде чем развернуться к выходу. — Там половина Альянса замешана. Давно пора разогнать гадюшник к чертям. У Вонголы достаточно силы, чтобы не оглядываться на шакалов и пердунов.

«Может, ты и прав, — думает Цуна, вспоминая Альянс времен войны с Бьякураном. — «Гадюшник» — это еще слишком мягко сказано».

Но альтернатива — только война всех со всеми, поэтому он молчит. Впрочем, если крепко взять за горло зарвавшуюся половину, остальные притихнут. Тоже выход. Поэтому Занзас будет разбираться с заказчиками своими методами, а Вонгола Дечимо не станет ему мешать.

В кабинете Занзаса он быстро проглядывает список имен, не находит в нем никого из тех немногих, чья измена сделала бы ему больно, и успокаивается окончательно.

— Выпьешь? — снова спрашивает Занзас.

Неожиданно для себя Цуна соглашается.

Вопреки ожиданиям, его не выносит с первого же глотка и даже с первого же бокала. Просто становится горячо и странно весело, и какое-то время он на полном серьезе обсуждает с Занзасом перспективу заменить министра юстиции на Гокудеру, министра обороны — на Сквало, а Луссурию сделать, как выражается Занзас, «кем-нибудь по сраной культуре». Потом разговор вдруг перескакивает обратно на Альянс, и Занзас высказывает гениальную, как кажется пьяным мозгам Цуны, мысль:

— Если вывести весь бизнес из тени, мы превратимся в сраный клуб сраных бизнесменов. Знаешь, вроде тех, что играют по субботам в гольф, а по воскресеньям после церкви ходят семьями друг к другу в гости, и пока мужчины обсуждают дела, их жены меряются нарядами и перемывают косточки отсутствующим.

Почему-то Цуне сразу представляется Сквало, размахивающий клюшкой для гольфа, как мечом, и орущий о неправильном балансе. Он смеется и в ответ на хмурое: «Чего ржешь?» — пытается обрисовать Занзасу эту эпическую картину.

— Своих придурков представляй, — лениво бурчит Занзас.

— Ямамото не будет играть в гольф, — убежденно возражает Цуна. — У него бейсбол.

Кажется очень важным донести до Занзаса простую мысль, что никакого гольфа, раз есть бейсбол. Как будто они уже завтра идут записываться в гольф-клуб всей толпой. Но посреди объяснений, которые даже самому Цуне уже кажутся слишком путаными, его вдруг начинает неудержимо клонить в сон.

— Забирай своего бестолкового босса, — смеется Занзас. — Деткам пора бай-бай. Подарю ему игрушечный пистолет на день рождения, вдруг и правда стрелять научится.

— Главное, клюшки для гольфа не дари, — смеется с ним вместе Цуна. — А стрелять я и так научусь. Обещаю. Пойдем, Хибари-сан. Спасибо, Занзас, с тобой весело.

В машине он ерзает на сиденье, пытаясь сесть как-то так, чтобы не заснуть, но Хибари откидывает сиденье, и Цуна сдается.

— Спокойной ночи, Хибари-сан.

— Спи уже, — Хибари трогает машину, выезжает за ворота Варии. Дело сделано, можно ни о чем больше не думать, можно спать. Но сначала нужно сказать еще одно, очень важное.

— Я люблю тебя. Слышишь, Кёя, это важно. Тебя люблю я, а не та дрянь, которой я надышался.

— Знаю, — помолчав немного, отвечает Хибари. — Спи, Савада.


***

Следующий день, как ни странно, начинается с отличных новостей. Операции Варии проходят успешно, напуганные остатки Альянса громко одобряют политику Вонголы. Если с умом раздать активы уничтоженных семей, будут одобрять еще громче. Долгого мира вряд ли стоит ждать, но передышкой можно воспользоваться.

Утро и день проходят в совещаниях, переговорах и снова совещаниях. Вария продолжает зачистки, деловые вопросы взял на себя Гокудера, прихватив в помощь юристов Каваллоне, Ямамото занимается посетителями, пришедшими с заверениями в вечной дружбе. На долю Цуны остается вершина этого айсберга: подписи на новых договорах, актах передачи собственности и прочих бесчисленных бумагах, а также те телефонные звонки, с которыми не могут справиться секретарши и Гокудера.

В целом дел получается не так уж много, но в кабинете постоянно кто-то есть, отвлечься невозможно даже на пять минут, и от этой шумной, суетливой текучки в Цуне копится глухое невнятное раздражение.

Сегодня он еще не говорил с Хибари. Даже видел его лишь мельком, когда тот занес папку с полученными от Занзаса материалами. «Материалы, — усмехается Цуна, — что за невинное слово для информации, полученной самыми грязными методами». Где-то на середине этой мысли он вспоминает вдруг, что пообещал Занзасу научиться стрелять. Не будь в кабинете посторонних, Вонгола Дечимо схватился бы за голову, как Никчемный Цуна в старое доброе время. Но он лишь говорит:

— Спасибо, Хибари-сан.

Хибари кивает и уходит, время тянется и тянется, кажется, что вся эта суета будет длиться бесконечно. Даже обедать приходится с кем-то из новых деловых партнеров. В этот день Савада Цунаёши проявляет просто чудеса самоконтроля; жаль, оценить некому.

Заканчивается все внезапно и до нелепости буднично. Гокудера уносит очередную пачку документов, оборачивается у двери и говорит:

— Спокойной ночи, Десятый. Трудный денек выдался.

— Все? — растерянно спрашивает Цуна.

— На сегодня точно все, — Гокудера достает сигарету, вертит в пальцах и, вздохнув, прячет обратно. — Черт, кофе хочу, аж уши пухнут, но спать хочу больше. А ведь мы победили, Десятый. Самая короткая война в истории Вонголы, а?

— Разгребем дела — отметим, — обещает Цуна. Улыбается неловко и смущенно: — Я ляпнул Занзасу, что научусь стрелять. Спьяну.

— Десятый! — Гокудера смеется. — С тобой не соскучишься! Ладно, так и быть, научу. Это довольно просто, в общем. У тебя получится.

— Ты всегда так говоришь. Про «получится».

— А у тебя всегда получается, Десятый. Все, что нужно. Иначе и быть не может.

Цуну до сих пор иногда смущает та безграничная вера, с которой смотрит на него Гокудера. Но теперь он знает, что тот прав. Все, что на самом деле нужно, у никчемного, бестолкового и далее по списку «сто любимых эпитетов Реборна» Савады получается всегда.

«Спасибо, что напомнил, Гокудера», — думает Цуна. Кивает:

— Спокойной ночи, Гокудера-кун. Выспись как следует. Если завтра кто-то придет слишком рано, подождут. Теперь мы можем себе это позволить.

Потягивается, прогнувшись и повертев затекшей шеей, несколько мгновений пытается понять, нужен ли ему ужин, и решает обойтись. Спать хочется больше.

Он на ходу стаскивает пиджак и развязывает галстук. Войдя в спальню, швыряет их не глядя в кресло у дверей. В спальне темно и слишком тихо, здесь не хватает шагов, дыхания, голоса еще одного человека.

— Кёя, — шепчет Цуна.

Пальцы дрожат, рубашка не хочет расстегиваться, липнет к телу, и Цуна, задыхаясь, просто срывает ее. Отодвинутое на бесконечно долгий день желание берет реванш. Это обвал, сель, цунами, стихия, справиться с которой не в человеческих силах. Цуна сжимает член сквозь ткань брюк и тут же отдергивает руку. Дрочка сейчас не поможет. Он кусает губы, снимая брюки, путаясь в штанинах. Падает на колени рядом с кроватью, утыкается лицом в пахнущую свежестью простыню. Это не тот запах, который нужен ему сейчас.

Слишком легко и мучительно представить, как Кёя подходит к нему, проводит ладонью по спине, вздергивает на ноги, разворачивает к себе лицом и целует, раздвигая языком губы. Как ведет тонфой по голой коже — по груди, по шее, вздергивая вверх подбородок, потом гладит щеку, скользит по спине, опускается к ягодицам… Цуна ощущает холод металла так явственно, словно все происходит наяву, а не в его воображении. Представляет, как Кёя смотрел бы горячо и ожидающе, облизывает пересохшие губы, елозит коленями по ковру и сжимает в кулаках простынь, едва сдерживая жадный стон. В его распаленных мыслях Кёя трахает его прямо стоя, задрав одну ногу себе на бедро, насаживая на свой член, и шепчет: «Не смей кончать». В мыслях Цуна обнимает Кёю, двигается навстречу его коротким толчкам и просит: «Сильней, пожалуйста». Тогда Кёя ставит его на четвереньки и дергает за бедра себе навстречу, вбиваясь так сильно, что яйца с размаху шлепают о промежность. Колени горят от слишком резкого трения о ковер, задницу саднит, и от каждого толчка во всем теле словно взрывается солнце. Цуну трясет от желания, реальность плавится, он стискивает член и дрочит резкими, неровными движениями, и кончает, представляя, как Кёя жарко шепчет в ухо: «Теперь можно». Падает, скорчившись, тяжело дыша, обхватывает руками колени. Сперма, подсыхая, стягивает кожу на животе, и почему-то это кажется предательством. А желание все равно никуда не делось, дрочить бесполезно и фантазии бесполезны, ему нужен настоящий, живой Хибари Кёя, а не грязные мечты о его члене в своей заднице.

Цуна садится, опираясь спиной о кровать. Измеряет взглядом расстояние до брошенного в кресло пиджака. Там, во внутреннем кармане, мобильник. Можно позвонить Хибари и попросить прийти. Сказать: «Извини, Хибари-сан, я помню, я обещал, что все будет по-прежнему, но мне срочно нужно, чтобы ты меня трахнул. Оттрахал. Отымел так, как только можно. Пожалуйста, Хибари-сан».

— Тряпка, — шипит себе Цуна. Встает и, шатаясь, бредет в душ.

Несколько секунд под ледяными секущими струями помогают прийти в себя. Потом Цуна делает воду приятно прохладной и стоит, опершись ладонями о стенку душа, выравнивая дыхание, стараясь думать о чем угодно, лишь бы не о Кёе. О том, что обещал Гокудере отпраздновать победу, и действительно нужно будет отпраздновать. О том, что у Занзаса тяжелые пистолеты, но в ладонь ложатся удобно, как влитые. Что, может быть, имеет смысл в самом деле научиться стрелять. И вывести бизнес из тени, а то, что никак не выведешь, прикрыть к чертям, Вонгола может позволить себе убытки, если взамен получит спокойствие. Превратить Альянс в клуб солидных законопослушных бизнесменов, подарить Занзасу клюшки для гольфа и спать спокойно.

Цуна коротко смеется: он слишком глубоко погряз в делах мафии, чтобы понимать, насколько это все несбыточно. Все равно, что и правда сделать Луссурию «кем-нибудь по сраной культуре». Посмеялись с пьяных глаз, и ладно. А стрелять он научится хотя бы ради того, чтобы Занзаса уесть.

Но, вот досада, от вчерашних посиделок с Занзасом мысли снова перескакивают на Хибари. И почему-то вдруг кажется, что он придет. Наверняка придет. Хотя бы для того, чтобы проверить, все ли в порядке. Руки начинают дрожать, Цуна прикусывает губу и моется быстро и тщательно. «Кёя-Кёя-Кёя», — стучит в висках.

Он выскакивает из душа, даже не вытеревшись толком, уверенный, что Хибари уже ждет. Но спальня пуста. Несбывшаяся надежда бьет под дых, завязывает кишки в узел. Цуна останавливается и закрывает глаза, бросает все оставшиеся силы на то, чтобы дышать — ровно, спокойно, как обычно. Ничего не случилось. Все правильно. Все так, как должно быть. Хибари верит в него, в его обещание, в его силу.

«Оставайся сильным», — голос Кёи слышится словно наяву, Цуна сжимает кулаки:

— Да, Кёя.

Пламя вспыхивает само, бессознательно, без малейшего усилия, просто в ответ на его решимость. Мелькает и пропадает мысль, что теперь можно и даже нужно снова включить подавители.

— У меня получится, — говорит себе Цуна. — Все, что для меня по-настоящему важно. Я сделаю это.

Он сам не знает толком, почему не добавляет давно привычное «умру, но сделаю». Просто возникает вдруг ощущение, что сейчас это лишнее. «Сменить вектор», — это даже не мысль, а ощущение, мгновенный проблеск интуиции, который трудно перевести в слова. Просто нужно сделать так, как он почувствовал сейчас.

Пламя гаснет, и на Цуну обрушивается та особенная внутренняя тишина, о которой он успел уже позабыть — не спокойная готовность к драке и смерти, а мирное счастье уставшего человека, пришедшего домой после тяжелой работы. Он доходит до кровати, садится и какое-то время просто сидит, не пытаясь понять, что произошло, а всего лишь вслушиваясь в ощущения. Ему хорошо.

А потом — вдруг, резко, с внезапной отчетливостью вспышки молнии он осознает еще одно. В тот самый миг, когда он погасил пламя, угасло и скручивавшее его неконтролируемое желание. Он по-прежнему хочет секса с Хибари, но теперь он может ждать. Может дышать свободно, думать о другом. Может лечь спать и спокойно заснуть.

— Боги, — шепчет Цуна и смеется, запрокинув голову, вытирая слезы. — Боги, я не знаю, как, но у меня получилось! Так просто…

Так просто. Всего лишь пригасить лишнее, убавить интенсивность. Найти правильный баланс, гармонию. Немного похоже на прорыв точки нуля, но делается… «С другим вектором», — смеясь, бормочет Цуна. Совершенно одинаковым усилием берется под контроль и лишнее пламя, и навязанное наркотиком желание секса. Две цели одним выстрелом, и обе в десятку, в яблочко.

— Я смог, — говорит Цуна. Вытягивает руки, вызывает и тут же гасит пламя — контроль не исчезает ни на миг. — Я смо-ог, — орет Цуна, хохочет в полный голос, вскакивает, распахивает настежь окно и орет в темное, усыпанное яркими южными звездами небо: — Эй, у меня получилось! Я это сделал!


***

Сон уходит, усталости как не бывало. Цуну переполняет глупая, совершенно мальчишеская эйфория, хочется смеяться, петь, летать. Потрахаться с Хибари, если уж честно, тоже хочется, но от этого желания не сносит крышу, оно просто есть. Как раньше, до всего этого безумия.

Поэтому, заметив внизу знакомую фигуру, Цуна перегибается через подоконник и окликает, ни на миг не задумавшись:

— Эй, Хибари-сан! Патрулируешь территорию?

Хибари останавливается, поднимает голову.

— Да. Все спокойно, но я бы на твоем месте не торчал в окне. Слишком легкая мишень.

— Ладно, — смеется Цуна. — А скажи, Хибари-сан, кто из нас кому сколько должен?

— Ты мне, — почти немедленно отзывается Хибари. — Уже довольно много. Хочешь еще увеличить счет?

— Готов расплачиваться, — негромко отвечает Цуна. Он знает, Хибари услышит. Щекочуще-острое предвкушение бежит в крови, привычное и родное, ничуть не похожее на навязанное наркотиком желание.

— Понял, — так же негромко бросает Хибари. — Жди.

Сердце бьется быстрее от этого «жди», но голова остается ясной. Цуна улыбается широко и счастливо. Медлит у окна, глядя вслед Хибари — тот не оглядывается — и все-таки ложится. Шепчет, улыбаясь:

— Заставь меня ждать, Кёя.

Переворачивается на живот, утыкается лицом в согнутую руку. Закрывает глаза. Если вслушаться в себя, то приглушенная жажда быть оттраханным ощущается вполне отчетливо. Так же, как и пламя, ждущее разрешения вырваться на свободу. Немного страшно, получится ли держать установленную границу постоянно. «Придет Кёя, проверим», — думает Цуна. Холодок предвкушения оборачивается мгновенным жаром, готовым взорваться солнцем, но Цуна берет его под контроль почти без усилий. Наконец-то можно расслабиться.

Когда Хибари приходит, Цуна уже почти спит. Едва слышные шаги заставляют поднять голову:

— Кёя?

— Ты звал, — отвечает тот. — А еще ты орал так, что слышала, наверное, вся Сицилия. Что ты смог, Савада?

— Проверь, — улыбается Цуна, переворачиваясь на спину. Поднимает руку, зажигает и гасит пламя. — Все смог. Все снова под контролем, Хибари-сан.

— Проверю, — соглашается Хибари. Проводит ладонью по щеке Цуны, очерчивает кончиками пальцев губы. — Закрой глаза. Не шевелись.

Его пальцы умеют дотрагиваться едва заметно, так дразняще, что замирает дух. Под веками вспыхивают и гаснут маленькие солнца, и такие же взрываются под пальцами Кёи от каждого прикосновения. Вчера Цуна тянулся бы за ними, просил еще, сильнее, жестче. Сегодня может, как раньше, молча принимать дразнящую ласку и ждать.

А Кёя словно задался целью извести его ожиданием. Он тянет время, заставляя гадать, где очутятся его пальцы в следующее мгновение. Чертит пунктир прикосновений на ногах, руках, проводит пальцами вдоль ключиц, по шее к ушам. Перебирает волосы, снова спускается к шее и снова к рукам. Медленно ведет ладонью от запястья вверх, задерживаясь в локтевой впадинке. Теребит один сосок, другой. Гладит живот, задевая член — Цуну едва не подбрасывает, настолько ярко это мимолетное прикосновение. Снова очерчивает губы, надавливает, и Цуна послушно приоткрывает рот, впускает в него пальцы, обводит языком.

— Отлично держишься, — говорит Кёя.

Вынимает пальцы изо рта Цуны, с нажимом проводит между ягодицами, надавливает на анус и вставляет сразу два и до конца, одним движением, почти грубо. Это похоже на взрыв сверхновой, удовольствие то самое, навязанное, сладко-приторное и ослепительное, и Цуна мысленно шлет проклятие Альбертини. Но если удерживаться на грани, не поддаваясь до конца…

Цуна резко выдыхает и расслабляется, принимая, позволяя Хибари трахать себя пальцами. Вожделение бьется в поставленный барьер приливной волной, штормовыми валами, но с другой его стороны — другое желание, такое же острое, колюче-льдистое, щекочущее нервы. Желание разрешать Хибари дразнить себя, подчиняться его коротким командам, не просить. Получать без просьб все и еще немного больше. Превращать постель в площадку для их особенного спарринга, где правят адреналин и контроль, а не сладкое удовольствие.

Удовольствие — всего лишь бонус, приправа.

— Отлично, — повторяет Кёя. Отстраняется, вынимая пальцы, встает.

Цуна дышит часто и неглубоко, удерживаясь на грани расслабления, дожидаясь. Вслушивается в шорох одежды, звяканье ремня и тонф, треск разрываемого пакетика с презервативом. Его снова охватывает то самое щекочуще-острое предвкушение, которое он так любит в сексе. «Отлично», — мысленно повторяет он. Хибари Кёя признал его победу, это круче любого удовольствия.

Кёя задирает его ноги себе на плечи, медленно вводит член и замирает. Цуна ждет молча и неподвижно, без «давай», «пожалуйста, Кёя», движений навстречу и всего прочего, что точно было бы вчера. Он сам удивляется, насколько легко это дается. Пожалуй, даже легче, чем раньше.

— Видел бы ты себя сейчас, — говорит вдруг Кёя. — Как в бою. Таким я тебя люблю, Савада.

И начинает двигаться. Он трахает Цуну плавно, изматывающе медленно, делая неподвижность отчаянно невыносимой. Уже не дразнит, а проверяет всерьез. Цуна улыбается. Закрыть глаза и не двигаться — не такое уж сложное условие, когда найден нужный баланс. «Теперь все будет легко», — мелькает странная, почти неоформленная мысль. Цуна растворяется в движениях Кёи, в ярком, сияющем миллионами солнц жаре наслаждения, в льдистой остроте схватки. Никогда прежде ему не было настолько хорошо.

А потом Кёя наклоняется почти вплотную и начинает двигаться быстро и резко, почти грубыми толчками, в точности так, как представлял Цуна. И это разметает барьер в осколки, вдребезги, сливает жаркую сладость и льдистую остроту в одну адскую гремучую смесь. Цуна орет, выгибаясь, сжимаясь, комкая в кулаках простыню, напрягаясь до предела, до последней клеточки тела — и кончает, почти теряя сознание, уплывая, растворяясь, прекращая быть.

Самым краем сознания, еще воспринимающим окружающее, он слышит быстрое дыхание Кёи, довольный длинный стон и почти насмешливое:

— Тебе стоит отнести цветов на могилу дону Альбертини. В благодарность.

— Отнесу, — соглашается Цуна.

Кёя ложится с ним рядом, накидывает сверху простыню, обнимает и говорит, совсем как вчера:

— Спи уже.

«Я люблю тебя», — хочет сказать Цуна, но засыпает раньше, чем эти простые слова успевают добраться до языка. Но во сне ему чудится голос Хибари: «Знаю, Савада».


***

Запарка продолжается еще день, и другой, и третий, дела наваливаются, не давая вздохнуть с утра до поздней ночи. «Иногда победа утомительней войны», — думает Десятый Вонгола, выныривая из адской круговерти за очередной чашкой кофе и торопливо глотая бутерброд, или вежливо улыбаясь очередным партнерам на очередном обеде, где еда не в удовольствие, или по вечерам, когда Гокудера, забрав очередную папку с документами, говорит, всегда почему-то неожиданно: «Спокойной ночи, Десятый, на сегодня у нас все».

Особенно по вечерам.

Победа выматывает сильней любого боя, потому что она все не заканчивается и не заканчивается. Абсолютно неожиданно Вонгола оказывается вовлечена в новый передел сфер влияния, причем на правах победителя, которому дозволено все. С теми, кто мог бы возмутиться, Вария уже покончила — Занзас не любит затягивать дела.

По вечерам Цуна едва доходит до душа, долго стоит под прохладными струями воды, позволяя им унести дневные заботы, потом быстро моется и идет спать. Он знает, что Хибари не придет. У них снова все по-прежнему, а значит — непредсказуемо, но без внезапностей. Среди всех игр, в которые они играют, ожидание — одна из любимых. Цуна ждет звонка, или короткой, брошенной на ходу фразы, или хотя бы обещающего взгляда. Но взгляды, которые ему удается поймать, говорят лишь одно: «Я хочу проверить, насколько ты силен».

На самом деле Цуна совсем не против. Он и сам считает важным проверить, насколько устойчивы возведенные им барьеры, насколько прочна вновь обретенная власть над собой. Терпеть стало сложнее, желание секса теперь более острое, чем раньше, сладко-жгуче-пряное: последний раз с его запредельным наслаждением помнится слишком хорошо. Но оказывается, что удовольствие от победы над собой тоже может быть острым и жгучим, ярким, как никогда прежде.

Где-то посередине четвертого дня дела вдруг заканчиваются. Не то чтобы совсем, но Гокудера обещает передышку как минимум на неделю.

— Значит, можем отпраздновать, — решительно говорит Цуна, захлопывая густо исписанный ежедневник. — Я ведь обещал, помнишь? Пикник на природе, как думаешь, Гокудера-кун?

— Отлично, Десятый, — Гокудера улыбается и зевает. — Я организую. Завтра после обеда, думаю, будет нормально. Чтобы ребята успели выспаться.

— Сам не забудь выспаться, — смеется Цуна.

— Обижаешь, Десятый!

— Что означает «высплюсь там»?

Они смеются вместе, и Гокудера убегает, едва ли не насвистывая. Цуна открывает ящик стола, в котором поверх бумаг лежат те самые наручники, то ли напоминанием, то ли еще невыполненным обещанием. Гладит кончиками пальцев холодный металл, представляет, как сталь сомкнется на его запястьях и привычно, почти автоматически обуздывает нахлынувшее возбуждение. Он готов ждать.

Однако полдня и вечер свободного времени нужно куда-то девать. Повинуясь внезапному порыву, Цуна спускается в гараж и зовет шофера.

— Знаешь поблизости какой-нибудь цветочный магазин, Пьетро?

— Конечно, босс! В пяти минутах.

— Прекрасно, поехали.

Он покупает букет фиолетовых колокольчиков, просит перевязать их черной траурной лентой и, вернувшись в машину, задает еще один вопрос:

— Знаешь, где похоронили дона Альбертини?

— Нет, босс. Простите.

Цуна пожимает плечами, достает телефон и звонит Занзасу.

— Нахрена тебе, Савада? — поражается тот. — Хочешь плюнуть на могилку?

— Почти, — Цуна улыбается, трогая пальцами фиолетовые головки колокольчиков. — Цветы положить.

— Черный японский юмор? — ржет Занзас. — Хорошо, приезжай.

— В Варию, — командует шоферу Цуна. Откидывается на спинку сиденья и смотрит на серую ленту дороги, летящую под колеса. Напоминает о Хибари и их прошлой поездке к Занзасу. Цуна вдруг улыбается внезапной мысли: — Погоди, Пьетро. Где-то тут вроде бы есть хороший спортивный магазин, я помню, Рёхей хвалил.

— Знаю, босс. Заехать?

— Да, пожалуйста.

В этом магазине Цуна задерживается надолго: сказывается его полное незнание предмета. Наверняка менеджеры неплохо на нем нажились, но расходы окупаются выражением лица Занзаса, когда Вонгола Дечимо вручает ему красиво запакованную корзину с клюшками для гольфа.

— Подарок, Занзас.

— Нарываешься, Савада, — кажется, еще немного, и Занзас пойдет полосами, как его лигр.

— Нет, — качает головой Цуна. — Это была твоя мысль, и она мне понравилась. Я понимаю, что такое не провернуть быстро, но, надеюсь, ты будешь еще не слишком стар для гольфа.

— Нарываешься, — повторяет Занзас, но теперь — с явным удовольствием. — Ладно, черт с тобой. Где там твои цветочки на могилку, доставай, пойдем.

Они огибают замок Варии и поднимаются по извилистой тропинке на вершину скалы.

— Там, — машет рукой Занзас. — Ты же не думаешь, что мы тратим силы на рытье могил, когда рядом море?

— Знаю, что нет, — Цуна смотрит вниз, на бьющиеся о подножие скалы серые волны. Море сегодня штормит. — Ладно, я ступил немного. Хотя какая разница.

Размахивается и швыряет букет вниз. «Черный японский юмор» прекрасно сочетается с черным юмором Варии.

— Я научусь стрелять, — говорит он на обратном пути. — Хотя бы ради того, чтобы ты научился играть в гольф.

— Иди к черту, Савада, — ворчит Занзас.


***

Звонок Хибари настигает его на полдороге.

— Останови, я выйду, — просит Цуна. Под гимн Намимори Пьетро аккуратно сворачивает к обочине.

Ветер с моря пахнет солью и водорослями и совсем немного — тухлой рыбой, а может, трупами. Цуна выходит и прислоняется к капоту.

Кёя обходится четырьмя словами:

— Ты мне должен. Приезжай.

Адреналин вскипает в крови, ожидание взрывается коротким «сегодня». Но вместо того, чтобы ответить коротким «да», Цуна говорит:

— Хибари-сан, слушай. Слушай, Кёя… Давай сегодня приедешь ты? Без долгов, правил и условий, просто так. Хочу отметить нашу победу.

Ему кажется, что время застыло, замерло. Но на самом деле Хибари отвечает почти сразу:

— Ладно, Савада. Приеду.

Почему-то Цуна уверен, что он сейчас улыбается.
...на главную...


апрель 2020  
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930

март 2020  
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031

...календарь 2004-2020...
...события фэндома...
...дни рождения...

Запретная секция
Ник:
Пароль:



...регистрация...
...напомнить пароль...

Продолжения
2020.04.02 20:13:08
Амулет синигами [116] (Потомки тьмы)


2020.04.01 13:53:27
Ненаписанное будущее [17] (Гарри Поттер)


2020.04.01 09:25:56
Цепи Гименея [1] (Оригинальные произведения, Фэнтези)


2020.03.29 22:38:10
Месть Изабеллы [6] (Робин Гуд)


2020.03.29 20:46:43
Книга о настоящем [0] (Оригинальные произведения)


2020.03.27 18:40:14
Отвергнутый рай [22] (Произведения Дж. Р. Р. Толкина)


2020.03.26 22:12:49
Лучшие друзья [28] (Гарри Поттер)


2020.03.24 15:45:53
Проклятие рода Капетингов [1] (Проклятые короли, Шерлок Холмс)


2020.03.23 23:24:41
В качестве подарка [69] (Гарри Поттер)


2020.03.23 13:35:11
Однострочники? О боже..... [1] (Доктор Кто?, Торчвуд)


2020.03.22 21:46:46
Змееглоты [3] ()


2020.03.22 15:32:15
Наши встречи [0] (Неуловимые мстители)


2020.03.21 12:04:01
Двое: я и моя тень [4] (Гарри Поттер)


2020.03.21 11:28:23
Работа для ведьмы из хорошей семьи [3] (Гарри Поттер)


2020.03.15 17:48:23
Рау [5] (Оригинальные произведения)


2020.03.14 21:22:11
Прячься [3] (Гарри Поттер)


2020.03.11 22:21:41
Дамбигуд & Волдигуд [4] (Гарри Поттер)


2020.03.02 17:09:59
Вольный город Норледомм [0] ()


2020.03.02 08:11:16
Ноль Овна: Сны Веры Павловны [1] (Оригинальные произведения)


2020.03.01 14:59:45
Быть женщиной [9] ()


2020.02.24 19:43:54
Моя странная школа [4] (Оригинальные произведения)


2020.02.17 01:27:36
Слишком много Поттеров [44] (Гарри Поттер)


2020.02.15 21:07:00
Мой арт... [4] (Ван Хельсинг, Гарри Поттер, Лабиринт, Мастер и Маргарита, Суини Тодд, Демон-парикмахер с Флит-стрит)


2020.02.14 11:55:04
Ноль Овна: По ту сторону [0] (Оригинальные произведения)


2020.02.10 22:10:57
Prized [5] ()


HARRY POTTER, characters, names, and all related indicia are trademarks of Warner Bros. © 2001 and J.K.Rowling.
SNAPETALES © v 9.0 2004-2020, by KAGERO ©.