Инфо: прочитай!
PDA-версия
Новости
Колонка редактора
Сказочники
Сказки про Г.Поттера
Сказки обо всем
Сказочные рисунки
Сказочное видео
Сказочные пaры
Сказочный поиск
Бета-сервис
Одну простую Сказку
Сказочные рецензии
В гостях у "Сказок.."
ТОП 10
Стонарики/драбблы
Конкурсы/вызовы
Канон: факты
Все о фиках
В помощь автору
Анекдоты [RSS]
Перловка
Гостевая
Ссылки и Партнеры
События фэндома
"Зеленый форум"
"Сказочное Кафе"
"Mythomania"
"Лаборатория..."
Хочешь добавить новый фик?

Улыбнись!

Волдеморт всегда выполнял свою работу с душой.Собственно так и получились хорруксы.

Список фандомов

Гарри Поттер[18158]
Оригинальные произведения[1125]
Шерлок Холмс[682]
Сверхъестественное[430]
Блич[260]
Звездный Путь[240]
Мерлин[225]
Робин Гуд[215]
Доктор Кто?[205]
Место преступления[186]
Учитель-мафиози Реборн![178]
Белый крест[177]
Произведения Дж. Р. Р. Толкина[164]
Место преступления: Майами[156]
Звездные войны[130]
Звездные врата: Атлантида[119]
Нелюбимый[119]
Произведения А. и Б. Стругацких[102]



Список вызовов и конкурсов

Winter Temporary Fandom Combat 2017[7]
Фандомная Битва - 2016[26]
Winter Temporary Fandom Combat 2016[46]
Фандомный Гамак - 2015[4]
Британский флаг - 8[4]
Фандомная Битва - 2015[48]
Фандомная Битва - 2014[15]
I Believe - 2015[5]
Байки Жуткой Тыквы[1]
Следствие ведут...[0]
Still Life[7]



Немного статистики

На сайте:
- 12210 авторов
- 26729 фиков
- 8315 анекдотов
- 16861 перлов
- 636 драбблов

с 1.01.2004




Сказки...


Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Портрет г-на Г.П.

Автор/-ы, переводчик/-и: tesey
Бета:нет
Рейтинг:R
Размер:миди
Пейринг:Драко Малфой/Гарри Поттер; Драко Малфой/Джеймс Поттер-младший
Жанр:AU, Drama, Romance
Отказ:Все права, традиционно, у автора канона. У меня только любовь.
Вызов:Still Life
Фандом:Гарри Поттер
Аннотация:Знаменитый художник Драко Малфой получает заказ на магический портрет директора Хогвартса. Искусство – это путь к себе или к миру? И кто нас услышит: Вечность или просто другой человек?
Комментарии:Огромная благодарность организаторам феста за такой чудесный повод для написания этой истории, а также за волшебные иллюстрации chaika chaika http://www.pichome.ru/image/GKR
и ellada http://www.pichome.ru/image/GKj и http://www.pichome.ru/image/GKq
Каталог:Пост-Хогвартс
Предупреждения:смерть персонажа, OOC, AU
Статус:Закончен
Выложен:2015.04.18 (последнее обновление: 2015.04.18 10:21:48)
 открыть весь фик для сохранения в отдельном окне
 просмотреть/оставить комментарии [11]
 фик был просмотрен 3163 раз(-a)


Моим любимым художникам.
Спасибо, что вы есть!

***
— Мистер Малфой! К вам посетитель.

— Меня нет.

— Простите, мистер Малфой, но он настаивает.

Самое трудное – это оторвать голову от подушки.

Зря он вчера столько пил. И позавчера. И третьего дня. И…

— Кто бы там ни пришел, гони!

Во взгляде домового эльфа явственно читается жалость пополам с осуждением.

«Дожил… — вяло думает мистер Малфой, утыкаясь носом обратно в несвежую подушку. — Меня жалеет собственный эльф…»

— Это мистер Поттер, сэр.

Малфой падает с кровати.

— Поттер?!

— Мистер Джеймс Поттер, сэр.

Джеймс Поттер… Джеймс. Сын. Старший. Кажется, у него есть еще второе имя. Дурацкое… Ага, в честь…

— Какого драккла ему от меня надо?

Похоже, все-таки придется вставать.

Не каждый день к нему ходят Поттеры.

— Он хочет сделать заказ.

Иногда Драко и сам не мог понять, как его угораздило обзавестись таким сообразительным и самодостаточным домовым эльфом, как Малькольм. Впрочем… Не Добби, не Тобби, не Кричер какой-нибудь… Малькольм! Можно было предположить, что эта тварь не будет довольствоваться скромной ролью бессловесного слуги при его сиятельной особе. Что он сказал?!

— Какой портрет?

— Портрет директора Хогвартса, сэр.

— «Антипохмельного» мне, живо! И ванну. И… гостю подашь… чего он там пьет.

— Кофе, сэр. Уже подано. И бисквиты от Фортескью. Если вы не против, сэр.

При слове «бисквиты» Драко испытывает острый приступ тошноты. Все-таки зря он вчера… Сухонькая лапка Малькольма тут же сует ему под нос флакон «Антипохмельного». О-о-о! Гадость. Та еще дрянь. Но действенная!

— Ванну!

— Уже готово, сэр.

Малькольм точно знает, как приготовить хозяину правильную ванну. Когда добавить пену, а когда – морскую соль с травами. А когда — ароматические масла. А когда – так, без ничего. Бывает у Малфоя этакое странное настроение.

Сегодня его ожидает целая шапка белоснежной пены и явственный запах моря. И та самая температура воды, которая помогает расслабиться затекшим от бесконечного валяния в постели мышцам и начать работать голове.

Если бы Малькольм получал зарплату, нынче он совершенно точно заработал бы себе премию.

— Займи гостя разговорами, чтобы он не ушел. У тебя это получается куда лучше, чем у меня.

— Малькольм позволил себе отвести мистера Поттера в мастерскую. Мистер Поттер рассматривает картины.

Конечно. Картины. Мистер Поттер. Драко тяжело сглатывает противный комок в горле и на миг закрывает глаза.

— Не называй его мистером Поттером… Пожалуйста. Мне… неприятно.

Он редко говорит своему эльфу «пожалуйста». Впрочем, своим знакомым людям он говорит это еще реже.

Малькольм поймет.

— Я буду говорить «мистер Джеймс». Так лучше?

Лучше? Несомненно.

— Спасибо, Малькольм.

(«Не называй меня Поттером, Малфой». – «А как мне тебя называть?» — «Называй меня Гарри». – «Тогда и ты меня Драко. Идет?»)

Мистер Малфой приглаживает еще влажные волосы. Вид получается вполне зализанный, но сил на Осушающие чары у него сейчас нет. Да и маскировать глубокие залысины в его возрасте дело неблагодарное. Сойдет и так.

Малфой критически оглядывает себя в зеркале. Легкие брюки, белая рубашка с закатанными по локоть рукавами. Мягкие кожаные мокасины. Романтический образ: гений в неформальной обстановке. Романтическая бледность. Ладно. Бледность похмельная. Но будем делать вид, что романтическая. Тем более, что в студии с утра полумрак, а за окном идет дождь. Кто ходит с визитами в такую мерзкую погоду?

Кто-кто! Мистер Джеймс. Поттер. И он не с визитами. Он по делу.

Драко растерянно смотрит на свои бледные руки с тонкими, как принято было некогда говорить, «аристократическими» пальцами, которые сейчас ходят ходуном. Еще «Антипохмельного»? Нет уж. Руки – в карманы.

А сердце?

Сердце – тоже в проклятый карман, к мерлиновой бабушке, в мордредовы подштанники!

Он сидит на диване. Совсем такой же, как двадцать с лишним лет назад. Кофейная чашка небрежно зажата в правой руке. А в левой… несколько набросков. Конечно, что еще можно рассматривать в мастерской?

— Мистер Поттер?

(Ты это сказал? Молодец. Орден Мерлина первой… ладно, второй степени).

Поднимает глаза.

Он.

Нет, не он.

Выше, это видно и тогда, когда гость сидит. Шире в плечах. (Поттер так и остался на всю жизнь задохликом, не помог даже хваленый квиддич). Одет… Прекрасно одет, в отличие от того же Поттера. Модная, но скромная мантия – с иголочки. Кипенно-белый воротник и манжеты. Начищенные до блеска туфли. Но чувствует он себя во всей этой красоте не слишком комфортно… Мальчик готовился к визиту?

Мальчик…

Глаза у этого проклятущего мальчика – те самые, зеленые, с золотистым ободком вокруг зрачка. Короткая, почти военная стрижка. Замаялся укрощать фамильные кудри? Разумеется, никаких очков. И, разумеется, никакого шрама.

— Спасибо, что согласились меня принять, сэр.

Голос. Голос… Мерлин! Можно я все же на минуточку закрою глаза? А ты говори, мальчик. Говори…

— Вам плохо, сэр?

Стоит рядом и смотрит в упор. Да. Про золотистый ободок – в точку. Но выражение лица совсем другое. Поттер, когда почему-либо оказывался без своих идиотских старомодных окуляров, выглядел несколько растерянным. А этот… Совсем другой.

— Ничего. Легкое головокружение. Погода…

Драко говорит коротко и отрывисто, на большее его сейчас просто не хватает. Но мальчик почтительно слушает, склонив голову к правому плечу. Совсем как тот… Другой.

Малфой садится в старое потертое кресло. («Скромная мастерская скромного гения»). Мальчик – обратно на диван.

— Чем могу быть полезен?

— Сэр… — мнется. Теребит серебряную запонку в манжете рубашки. Ничего. Благоговеть и нервничать в присутствии живого гения – это нормально. С Малькольмом тебе разговаривать было легче, мальчик?

Гость собирается с духом и произносит быстро, на одном дыхании:

— Я хотел бы заказать портрет.

Малфой не находит в себе силы спросить: «Чей?». Не потому, что получил информацию от верного Малькольма. А потому что и так ясно. Просто произносит:

— Сочувствую вашей утрате. Примите мои соболезнования.

Получается очень спокойно и гладко. И в меру искренно. Конечно, ушла живая легенда. Все скорбят.

Мальчик поднимает на него внезапно потускневший взгляд и слегка наклоняет голову:

— Благодарю. Так вы возьметесь писать портрет, мистер Малфой?

Можно было бы поломаться, понабивать цену. С любым другим заказчиком он так бы и поступил. Но не с этим. И не сейчас.

— Разумеется, мистер Поттер.

(Еще один орден Мерлина! Нет, все-таки первой!)

— Я знал когда-то вашего отца. И даже был ему обязан жизнью.

— Он рассказывал, — внезапно улыбается мальчишка. – Это ведь вы про Адское пламя?

(«Был бы ты жив, Поттер, я бы тебя убил за подобную болтливость!» — «Увы, Малфой…»)

Малфой кивает. Руки в карманах – это хорошо. Правильно. Можно зажать сердце в кулаке.

— Будете заказывать портрет для семьи или для Хогвартса?

— А два можно?

Малфой приподнимает бровь. Встречал он, конечно, в этой жизни нахалов, но вот чтоб таких! ДВА портрета? У самого Драко Малфоя? А ты знаешь, сколько будет стоить ОДИН, мальчик?

— Зачем вам два, если не секрет?

— Один для Хогвартса. Другой для мамы.

— А почему не для себя?

Сердито дергает плечом.

— Не хочу. Это ведь не преступление? В крайнем случае, всегда можно пообщаться у мамы.

Предсказуемо.

— Мистер Поттер, ваша мама в курсе, что вы собираетесь заказывать портреты… у меня?

— Нет. Я хотел сделать ей сюрприз.

Сюрприз. Ты даже не представляешь, мальчик, какой именно сюрприз! («Не будь сволочью, Малфой! Ребенок ни при чем!»)

— Мистер Поттер… — (Скоро на мантии не останется места от орденского иконостаса. Всех степеней). — Я возьмусь за ваш заказ.

— Благодарю вас, сэр!

— Не торопитесь, — Драко невольно ежится в своей легкой рубашке. Или промозглый холод осени здесь ни при чем? – Я напишу портрет для Хогвартса. Но, простите мне мою прямолинейность, для вашей матери я не буду писать ничего.

Пауза. Мальчик внимательно разглядывает запонки. Умный мальчик. Гарри бы уже бился в истерике праведного негодования.

— Хорошо.

Что ты сказал?

Поттер-младший набирает полную грудь воздуха и еще раз повторяет:

— Хорошо.

— Мне не послышалось? Вы только что приняли мои условия, мистер Поттер?

— Принял. – Мальчишка трет ладонями лицо, сильно, жестко, отчего его еще хранящая смуглый летний загар физиономия идет некрасивыми багровыми пятнами. – Он ведь так и сказал. «Закажи портрет в Хогвартс. Для мамы не заказывай, не возьмется». Это он про вас сказал, сэр. Что вы не возьметесь… для мамы.

— Кто сказал?

— Отец.

Малфой чувствует, что падает в пропасть. Стремительно. Безвозвратно.

— Ваше лекарство, сэр, — Малькольм подносит к его носу очередную дурнопахнущую склянку с какой-то гадостью. Впрочем, проклятый эльф лучше него самого разбирается во всех этих зельях. Сколько ни бился в свое время покойный профессор Снейп…

Драко покорно глотает поданный эликсир, запивает терпкую горечь двумя глотками ледяной воды («Зелья можно запивать только водой, сэр!»), осторожно проверяет свою способность дышать и держать вертикальное положение. Оказывается, если покрепче ухватиться за подлокотники кресла, забыв про глубокие и удобные карманы, то с последней задачей вполне можно справиться. А первая… Пока что подышим через раз… Зелье должно скоро подействовать.

— Когда он вам это сказал, ваш отец?

Мальчик выглядит обеспокоенным. Еще бы!

Не часто можно увидеть, как мировая знаменитость грациозно валится в обморок.

— У вас все в порядке, сэр?

— Все в порядке. Просто нервы.

Не верит.

Понятное дело. Мальчик только что похоронил отца, у которого тоже было, по-видимому, все в порядке. С нервами. Пока не выяснилось, что с сердцем. И что уже слишком поздно.

Ну, Малфой – не Поттер. У Малфоев не бывает сердца. Это общеизвестно. Просто слишком много огневиски.

— Так, когда…

— Накануне. В Святого Мунго. Он умирал… долго, сэр. Четыре дня. Мы… разговаривали.

Четыре дня… Мордред! А в газетах написали: «Скоропостижно. На рабочем месте».

Четыре дня! Если бы я знал… Гарри.

— А почему тогда в газетах…

— Мама не хотела излишней суеты. Газетчики, любопытствующие… Надеялась, что все обойдется. Мы ведь не знали, что у него всю жизнь было…

«Больное сердце», — заканчивает фразу про себя Малфой. С того самого момента, когда Гарри Поттер умер, чтобы победить Волдеморта. Смерть никого просто так назад не возвращает.

(«Поттер, ты бы все-таки сходил к врачам…» — «Да брось, Малфой. Что я, смерти не видел? Теперь буду жить вечно»).

Вечно. На портрете.

«Я должен узнать, о чем вы говорили в эти четыре дня. Прости меня, Гарри. Я помню, ты был против того, чтобы ворошить прошлое. Но ведь зачем-то ты говорил обо мне с мальчиш… с Джеймсом».

— У меня есть условие.

— Всего одно?

Показалось, или в голосе Джеймса Поттера действительно сквозь привычную усталость промелькнуло знакомое ехидство?

— Да. Вы будете присутствовать при написании портрета. На всех стадиях.

— Зачем?

— Вы будете разговаривать со мной. Рассказывать семейные предания. Травить дурацкие байки о великом человеке. Вспоминать. Понимаю, звучит странно, но, чтобы портрет ожил, мне нужно воспроизвести, прежде всего, духовный слепок. Душу. Аниму. Понимаете?

— Понимаю. Правда, у меня работа…

- Где вы работаете?

— В Аврорате.

Бр-р-р! Поттер! Как ты такое допустил? Сам-то, небось, в свое время не клюнул на сладкие посулы, в преподавание ударился. Ладно. Разберемся.

— Отпуск?

— Да, пожалуй. Я уже два года не был в отпуске. Меня отпустят… теперь.

— Вот и хорошо. Жду вас завтра, мистер Поттер.

(Мистер Поттер. Нет, надо что-то срочно придумать. Это… немного слишком. За все ордена магического мира).

— Завтра?

Мерлин! Ну как же быть, если он и смотрит в точности, как… Гарри! Зачем ты прислал его ко мне? Последняя месть? Тогда ты отомщен.

— А что тянуть? Настоящий магический портрет – это не шутки. Лучше начать, пока у меня нет других заказов.

(Правильно, Малфой, напомни этому мальчику, сколь ты крут!)

— Тогда, конечно, завтра. А… во сколько?

— Приходите к двенадцати. И захватите с собой вещи на первое время.

— На первое… э-хм… что?

— Будете жить у меня. Рабочий день художника не нормирован. Комнат в доме полно. Или вас потеряют?

— Некому терять, — хмыкает мальчик. – Я живу один. А маму предупрежу, что уезжаю по делам. Она привыкла, что у меня… командировки.

Командировки. В Аврорате. Из которых такие вот мальчики возвращаются в цинковых гробах. Тьфу! Когда я все-таки закончу твой портрет, Поттер, у нас будет серьезный разговор.

— Тогда до завтра. Не провожайте, пожалуйста!

И мальчик уходит, почтительно кивнув на прощанье.

Малфой долго смотрит вслед сыну Гарри Поттера, рассеянно перебирая наброски, которые нежданный гость разглядывал перед его приходом. С потертых бумажных листов смотрит своими невозможными зелеными глазами один и тот же человек. Одна и та же модель. Гарри Поттер. Кажется, именно в мастерской Малфой вчера и напивался, пока эльф не отлевитировал его бесчувственную тушку в спальню. Напивался, разумеется, не один. В компании. Интересно, что подумал мальчик? Драко несколько мгновений крутит эту мысль так и сяк, а потом, махнув на все рукой, одними губами зовет:

— Малькольм!

Эльф возникает мгновенно.

— Что угодно хозяину?

— Бутылку огневиски. Из моих личных запасов.

Когда-то Малфой считался образцом тонкого вкуса даже среди магической богемы. Ценителем выдержанного алкоголя. Знатоком коллекционных вин. Когда-то, давно. Когда Гарри Поттер был еще жив. А с тех пор (Вот уже целых три дня! Нет, уже четыре) был сделан еще один вывод: для трудных минут не придумано ничего лучше огневиски. Кстати, об огневиски…

— Малькольм, ушастая скотина! Где моя бутылка? Неси. Быстро!

— Но… хозяин… сэр…

— Ты прав. Лучше две.

День обещает быть долгим.



***

— Я устал, Малфой. Просто чертовски устал от ненависти.

Поттер ерошит волосы, снимает и вертит в руках очки, что, по всей видимости, является признаком зарождающейся паники. Герой магического мира нервничает? С чего бы?

— Я тоже, если честно, устал Поттер.

Протянутая рука. Как тогда, в детстве.

— Мир?

Поттер, кажется, оценил тонкую иронию ситуации, потому что, не сдержавшись, хихикает. Но отвечает предельно серьезно:

— Мир.

И пожимает протянутую ладонь.

Так оно началось. То, что случилось, изменив не только внешнюю канву жизни. Нет, гораздо больше. Душу. Память. Судьбу.



***

— Мистер Малфой! Мистер Малфой!

— Малькольм! Иди на…

Хвала Мерлину, эльф давно не реагирует на подобные дурацкие указания, даже не обижается. Просто пропускает мимо своих выдающихся ушей. А то замаялся бы разгребать последствия.

— Мистер Малфой, к вам посетитель.

— Я никого не жду.

— Мистер Джемс Поттер, сэр.

Драко честно пытается разлепить ресницы, но у него не очень-то получается. Снова плакал? С чего бы вдруг?

Разлеплять веки приходится буквально пальцами, и сразу становится предельно ясно «с чего». Вчера он так и заснул на диванчике в мастерской, прижимая к груди наброски. Изображения человека, даже если этих изображений в твоих руках целая охапка — не сам человек. Но Драко хватило. Особенно, если добавить восхитительную компанию выдержанного подарочного огневиски.

«Антипохмельного», еще «антипохмельного» и, пожалуй, еще «антипохмельного». И в душ. Контрастный. Почистить зубы, побриться, слегка колдануть гламура. И к гостю. Тьфу, к заказчику.

— Доброе утро, мистер Малфой.

Поздно. Как всегда, поздно. Это слово могло бы стать его личным творческим псевдонимом. Или названием выставки. Или рыцарским девизом, начертанном на щите. Жаль, у Малфоев нет герба и, соответственно, щита с гербом тоже. Не сподобились предки. Не высокие лорды, а так, сплошное напыщенное недоразумение.

Никто не может удержать Поттера, если он рвется к цели. Пора бы уже запомнить. Как выяснилось, целеустремленность у Поттеров – фамильная черта.

— Доброе утро, мистер… Джеймс. Вы позволите называть вас Джеймсом?

Блеском поттеровских зубов можно ослепить и человека, находящегося в менее разобранном состоянии, чем Малфой. Кажется, у него сейчас случится очередной приступ мигрени. От улыбки. Мигрень – это плохо. Это напрочь пропавший день.

— Ваше лекарство, сэр! – чертов Малькольм! Все-таки надо выдать ему премию в виде новой наволочки. Или какие там еще ценности предпочитают домовые эльфы? В темном пузырьке без единого опознавательного знака, дабы не демонстрировать гостю хозяйскую слабость, все то же верное «антипохмельное». Ура!

— Как вы себя чувствуете, сэр?

— Восхитительно. И перестаньте, Мерлина ради, именовать меня «сэр»! Мне начинает казаться, что я – мой собственный отец.

Уголок красивых, четко очерченных темных губ дергается в ехидной улыбке, которую тут же глушит хорошее воспитание. (Вот с чем у Поттера… Гарри всегда были проблемы! С воспитанием. Еще бы! Чулан под лестницей – это навсегда).

— А как же мне к вам обращаться?

— Мы, художники, люди простые. Можете называть меня Драко.

— Это… м-м-м… Спасибо.

Мальчику страшно неловко. Еще бы! В среде, где он рос, уважение к старшим – краеугольный камень любого воспитательного процесса. Но Драко с ним жить в одном доме неопределенное количество времени. От «сэров» и «мистеров Малфоев» он скоро с ума сойдет. К тому же темы, на которые им придется разговаривать, подразумевают доверие. Хотя бы его начальную форму.

— Вот и замечательно. Малькольм покажет вам вашу комнату и ответит на все вопросы. А меня прошу простить… Встретимся через час в гостиной.

Час — это мало, ужасающе мало, чтобы привести в порядок одновременно тело, голову и сердце. И немного успокоить расходившиеся не на шутку нервы.



***

Гарри… Гарри… Гарри… Вот какого же лысого хрена ты сделал ЭТО?

(«Что сделал, Малфой? Взял и умер? Прости, что не посоветовался с тобой накануне»).

Какого хрена ты прислал ко мне своего сына?

Как я могу на него смотреть без этой сжигающей душу ненависти? Как я могу на него смотреть без этой ненормальной, выворачивающей на изнанку любви?

Находиться с ним в одном доме – пытка. Прогнать его – глупость, которой я никогда не прощу самому себе.

Разве ты не мог сказать ему, как все порядочные отцы: «Не ходи, сынок, в темный лес. Там живет страшный серый волк по имени Драко Малфой. Держись от него подальше!»

Нет, ты зачем-то рассказывал ему обо мне… о нас… (правда, подозреваю, сильно подредактированную версию), ты сказал, что я не стану писать твой портрет для Джинни, ты… не удержал его.

Зачем?

Чтобы я вспомнил?

Так я никогда и не забывал. А ты… Гарри? А ты?..

Будь благословенна ледяная вода, льющаяся из душа! Будь благословенна…



***

— Как вам ваша комната, Джеймс?

Легкое движение плечами:

— Нормально.

Малфой, не сдержавшись, хмыкает.

Гарри тоже все всегда было нормально. Особенно после чулана под лестницей. Он, например, никак не понимал, зачем человеку нужно больше одной (ну, ладно! двух) комнат, больше одной мантии на сезон, больше одной метлы для полетов.

— Вы играете в квиддич, Джеймс?

Снова улыбка – на пол-лица. Еще бы этот Поттер не играл в квиддич!

— Сколько себя помню, сэр.

— Драко, — зачем Малфою нужно, чтобы мальчик обращался к нему именно так, он и сам до конца не знает. Но никаких «сэров», произнесенных тем самым голосом, его трепетная натура слышать не желает совершенно точно.

— Драко, — кивает мальчик. – Я запомню.

— Надеюсь. Вернемся к квиддичу. Почему вы не выбрали карьеру профессионального игрока? Наверняка, вам предлагали.

— Предлагали, — улыбка меркнет. – Мне предлагали, как сыну самого Гарри Поттера. И я точно знал, что всегда буду играть чуточку хуже, чем… чем он.

Малфой изо всех сил старается удержаться от воспоминаний: Поттер и квиддич – тема неисчерпаема. А мальчику сейчас этого, определенно, не нужно. Мальчика нужно отвлечь.

— А почему Аврорат? Подозреваю, ваш отец был не в восторге.

— А ваш? – вдруг бросается в наступление юный Поттер. – Ваш был в восторге, когда единственный наследник рода Малфоев стал художником?

«Чем-то я его допек, зацепил, — думает Драко. – Еще бы понять, чем».

— Мой, определенно, не был. Мне никогда не удавалось соответствовать высоким требованиям, предъявляемым к наследнику рода Малфоев.

(Ни денег, ни доброго имени. Одна сомнительная слава приверженцев Темного Лорда. Но требованиям он не соответствовал. Трус, не сумевший убить Дамблдора. Человек, выбравший совершенно непрестижную профессию. Мужчина, не подаривший роду наследников. Отщепенец, выжженный с родового гобелена).

Нежнейший бисквит начинает горчить на губах, кофе, который Драко всю жизнь пьет самым плебейским способом: со сливками и тремя ложками сахара, успел совсем остыть. Ничего хорошего не дают эти прогулки по осыпавшимся листьям садов воспоминаний. Ничего, кроме дымной горечи на губах и на сердце. Малфой – ты тайный мазохист.

— Папа ужасно ругался. Даже орал. Даже расколотил тарелку самым что ни на есть маггловским способом – шабаркнул со всей дури об стенку. Расписывал в лицах ужасы, которые меня ждут. А потом сказал: «Твоя жизнь – твои решения. Если что – я всегда тебя поддержу».

Драко и сам в этот момент с удовольствием что-нибудь шабаркнул бы по-маггловски. Об стенку. Поттер… такой Поттер.

— Вам повезло с отцом. – Звучит, вроде, вполне нейтрально.

Снова улыбка:

— Я знаю.

Эта улыбка порхает по его губам, как бабочка. Драко даже тянется к пачке листов для набросков, чтобы зарисовать: улыбающийся Джеймс Поттер, на губах которого сидит маленькая разноцветная бабочка. Не магический, просто – портрет. А потом мысленно хватает себя за руку. Довольно в его жизни портретов Поттеров. Пусть и в набросках.

И вообще… Делу – время, потехе – час. И этот час уже прошел.

— Что ж, пойдемте в мастерскую. Пора браться за работу.



***

Когда Драко впервые приехал в Италию (а все художники: хоть маги, хоть магглы – рано или поздно приезжают в Италию), его тогдашний любовник-итальянец (потому что все художники, приезжающие в Италию, просто-напросто обязаны завести себе любовника или любовницу итальянцев) рассказал забавную байку про давно умершего маггла по имени Микеланджело Буонаротти. Говорят, этот Буонаротти на вопрос: «Трудно ли создавать гениальные скульптуры?» — ответил: «Легко. Просто берешь глыбу мрамора и отсекаешь все лишнее». Помнится, тогда Малфой посмеялся над парадоксальной наивностью формулировки. И только сейчас, когда пришлось взяться за самое трудное дело своей жизни – создание магического портрета Гарри Поттера, понял, насколько прав был великий маггл. Берешь мир – и убираешь все лишнее. То, что останется, можно переносить на холст – это и будет Гарри. Его Гарри.

Драко отлично отдавал себе отчет в том, что человек, которого он должен изобразить на холсте, никогда в жизни не был «его». По большому счету, Малфой даже не знал того, кто семь лет назад занял высокий пост директора школы чародейства и волшебства. Когда-то давно, лет сто назад, он, разумеется был знаком с мальчишкой по имени Гарри Поттер. Потом с юношей, носящим то же имя. Когда они расстались абсолютно навсегда, Поттеру исполнилось двадцать четыре. А с тех пор прошло…

— Сколько вам лет, Джеймс?

— Двадцать один, а что?

— Да так, ничего.

Прошло двадцать два года.

Они расстались весной, а сейчас проклятый ноябрь.

С того самого года Малфой разлюбил весну. Раньше ему казалось, что весна – пора обещаний, ожиданий, надежд. Даже если в конце концов эти надежды так и не сбылись. Раньше весны пахли зеленью, и небом, и почему-то – совсем немножечко – дымом. А та весна пахла сырой могильной землей, хоть Малфой и никогда не бывал на похоронах и не стоял над свежей могилой. Все равно весна две тысячи четвертого пахла именно так.

Так вышло: двадцать одна весна – после Гарри. Но и сейчас, закрывая глаза, Малфой отчетливо ощущал запах зелени и неба, который исходил от поттеровской кожи, и совсем чуточку – дыма — от его волос. Потому что сколько бы весен ни прошло, ты берешь мир, убираешь из него все лишнее и, закрыв глаза, рисуешь на холсте знакомое лицо.

— Мистер Малфой… простите, Драко… разве вы не будете делать наброски?

— Конечно буду, Джеймс. Конечно, буду.



***

Малфой рисует. Он забыл про утро, день, вечер и почти забыл про ночь. Он забыл, где в его доме хранится выпивка и что такое «антипохмельное». Весь дом, точно опавшими листьями, засыпан колдографиями. Малфой не может довольствоваться каким-то одним ракурсом. Под благовидным предлогом написания портрета он подчистую выгреб личные архивы Поттеров, Уизли и – пусть и не личный – Хогвартса. Гарри Поттер улыбается, грустит, корчит рожи. Произносит речи, пристально смотрит в камеру, задумчиво грызет кончик пера, сидя за массивным дубовым директорским столом. Таскает на плечах сыновей. Бегает по зеленой лужайке с маленькой рыжеволосой девочкой и мохнатой желтой собакой. Колдографии, на которых Поттер изображен с супругой, Малфой аккуратно складывает в верхний ящик небольшого комода, стоящего в мастерской. Там хранятся счета, письма с заказами и прочая вспомогательная лабуда. И миссис Поттер.

Видимо, не зря Джеймс подался в авроры, потому что через какое-то время колдографии с миссис Поттер просто перестали появляться в очередных подборках от обладателей архивов. В самом деле, наблюдательный мальчик!

— Джеймс, зачем вы пошли в авроры? В наше время это не приносит ни денег, ни славы – одну головную боль.

— Хочу сделать мир лучше.

Идеалист!

Его отец тоже был идеалистом – до известного времени. Тоже хотел сделать мир лучше, даже собирался ради этого умереть. И, кстати, умер. И спас мир. А потом что-то такое для себя понял – и пошел в преподавание, а не в Аврорат.

Он как-то объяснял Драко:

— Понимаешь, когда в дело вступают силы охраны порядка, уже поздно. Они борются с последствиями. А мы здесь, в Хоге, эти последствия предупреждаем. Начинать надо с детства. Потом будет значительно труднее.

Нет, все-таки Поттер так до конца жизни и остался идеалистом.

Драко рисует. Раздавшиеся плечи, чуть погрузневшая фигура (не хватает подвижности при директорской работе?), морщины – гораздо больше, чем могло бы быть в его возрасте, черные волосы, поседевшие на висках, очки нормальной человеческой конфигурации, а не как у Джона Леннона. (Был у магглов такой знаменитый певец. Драко, когда впервые его фотографии увидел – аж вздрогнул. Тот в своих круглых очках – вылитый Поттер. Или это Поттер, как Леннон? Сравнивать их теперь… Оба… мертвы). Короче, нормальные очки в тонкой золотой оправе идут Поттеру гораздо больше, чем те, круглые. И все же… Драко испытывает жуткий приступ ностальгии. И одновременно – острый приступ зависти к сидящему на полосатом диване в мастерской мальчику. Потому что именно сын видел, как менялся Гарри Поттер. Только он знал, откуда взялась та морщинка или этот шрам.

— Что-то вы затихли, Джеймс. А как же обещанные истории? Вот, скажем, про этот шрам.

— Шрам?

Драко сосредоточено хмурится. Образ идет в руки, жаль терять настроение.

— Вот этот, возле правого уха.

(Небольшого тонкого шрама не было тогда, двадцать два года назад. Это не война, не Волдеморт, не прочие поттеровские эскапады. Это что-то новенькое. Что-то, о чем Малфою просто жизненно необходимо знать. Или ему так кажется… Драко многое кажется в последнее время).

— А… — сын Поттера почему-то смущенно розовеет ушами, точно первокурсник, застуканный за подглядыванием в женской квиддичной раздевалке. – Это я.

— Вы били своего отца по голове? Не ожидал.

— Нет, что вы! – уши полыхают уже совсем нестерпимо, и Драко, не сдержавшись, хихикает. Все-таки молодость – это здорово. Он сам давно разучился краснеть.

(Ехидный голос в голове со знакомыми поттеровскими интонациями: «А ты умел?»)

— Когда мне было пять лет, папа повез меня на море. Я тогда болел все время, никакие зелья не помогали. А потом кто-то из колдомедиков старой школы сказал папе: «Летом – на море. Не на неделю или две, это для ребенка будет только во вред, а на пару месяцев. Пусть бегает, загорает, купается – и поменьше магии». Лили была совсем мелкая. Ал сказал, что ему море не интересно, он хочет к бабушке Молли. Там у него Рози и Хьюго. А мы… вот, поехали. То есть полетели. Самолетом, как обычные магглы. На Крит. Сняли домик на берегу бухточки. Все, как было велено: море, песок, фрукты. Папа учил меня плавать. Сначала плавать… потом – нырять. Опускался по плечи в воду, чтобы я на него вскарабкался. А потом распрямлялся – и я с него прыгал в море, точно со скалы. Как мне казалось, очень круто прыгал. На самом деле довольно коряво, дрыгая в воздухе ногами, плюхаясь всем пузом о поверхность воды. А однажды и вовсе как-то в бок, и пяткой – прямо папе в глаз. А у него очки

Драко на секунду зажмуривается, представив последствия, когда «пяткой – в глаз, а на глазах – очки». Руки мгновенно начинают чесаться от желания придушить маленького мерзавца… маленького… шестнадцать лет назад. Нет, ну нельзя же так, в самом деле!

(«Малфой! Ты псих!» — «От психа и слышу, Поттер!»)

— Стекло-то в очках выдержало, а вот дужка сломалась. И сняла с виска кожу – самой настоящей стружкой. Крови было… Я испугался страшно. А папа сказал: «Ничего, дельфиненок! До свадьбы заживет». «До чьей свадьбы?» — не понял я. «До твоей, до чьей же еще». А шрам сводить не стал. Оставил, на память.

В пальцах Драко с громким треском ломается карандаш. Отличный итальянский карандаш для набросков. А на бумаге рядом с начатым портретом директора Хогвартса – стремительная зарисовка: мужчина, стоящий по пояс воде и маленький мальчик, раскинувший руки на его плечах.



***

— А когда-нибудь, Малфой, мы с тобой поедем на Крит.

— Мерлина ради, Поттер, почему именно на Крит?

— Там живет Минотавр.

— Минотавра давно убили без твоего бесценного участия. Теперь там только нищие критяне да толпы сумасшедших туристов.

- На Крит, Малфой. К морю.

— К морю… Поттер, признайся хотя бы самому себе: ты даже темной ночью в Лютный переулок со мной выйти не рискнешь. Не то что куда-то… к морю. Вдруг кто-то заметит, в газеты попадем.

— Я просто не хочу расстраивать Джинни.

— А не пойти бы тебе, Поттер… к своей… Джинни.

— Слушай, у нее сейчас трудный период: третья травма подряд. В профессиональный квиддич уже вряд ли удастся вернуться. Я просто не могу…

— Так женись уже на ней – и дело с концом.

— Как же я могу на ней жениться, когда я…

— Пф! Поттер! Пшел вон! Я не в настроении, знаешь ли!

— Драко! Ну… Ну… Ты же все про меня знаешь, не сердись.

— Что же ты со мной делаешь… Гарри?

— Ты сам сказал: я делаю тебя счастливым. И это ведь главное? А море от нас не уйдет.



***

Период итальянского карандаша закончился. Теперь дело за сепией. Драко любит сепию: она дает потрясающий теплый оттенок, так свойственный поттеровской коже. Драко всегда поражался: на улице зима, с неба льет не переставая, синего неба не видели уже пару месяцев, а Поттера словно поцеловало весеннее солнышко: совсем чуть-чуть, застенчиво и нежно. Малфой сначала думал, что это так здорово держится летний загар – круглый год, пока не увидел Гарри… ну, совсем без ничего. Он весь был точно такой: поцелованный солнцем. Рядом с ним Драко ощущал себя снулой рыбой, задыхающейся на берегу: белое брюхо, бесцветные глаза.

— Серые глаза, Малфой. Не будь идиотом. И аристократическая бледность. Кто из нас двоих художник, в конце-то концов?

Чтобы нарисовать себя (когда такая ерунда все-таки на него находила) Малфой использовал уголь и мел. Больше мела.

— Ух ты! Это вы?

Джеймс добрался до очередной кучи набросков. Ничего такого. Слишком личное Драко давно изъял ото всюду, где оно могло стать достоянием любопытного квартиранта.

— Я.

Это была такая попытка самоанализа — Малфой изобразил себя в образе Снежного короля: белый-белый, в распахнутой белой шубе на голое тело, длинные белые волосы, каких он никогда не носил в жизни, рассыпаны по плечам, а вокруг – белый снег, который не тает под узкими босыми ступнями. Взгляд – через плечо, куда-то в снежную даль, как будто кто-то окликнул, позвал по имени.

— А вам… не холодно?

Драко вздрагивает.

В последнее время мальчик утратил всякий пиетет и стал задавать довольно неудобные вопросы. Особенно, если учесть, что выглядели эти вопросы, в большинстве случаев, довольно невинно – вот как теперь.

— Спасибо, я умею пользоваться Согревающими чарами.

— Я не о том.

— А я – о том. Лучше расскажи мне историю. Ведь именно за этим ты продавливаешь мой замечательный диван.

— Довольно неудобный диван, должен заметить.

— Нахал! Или рассказываешь историю – или марш спать!

Драко и сам не замечает, как переходит на сварливую интонацию, которую всегда позволяет себе только в общении с очень близкими людьми. И это не слишком хороший признак, если подумать.

Но мальчик про нехороший признак еще ничего не знает, поэтому гнусно хихикает и выдает очередную байку. Драко давно понял, что количество баек об отце в репертуаре младшего Поттера стремится к бесконечности.

— Когда мне было семь, я решился спросить у папы, кто приносит подарки на Рождество. Папа, не моргнув глазом, брякнул, что это делает Великий Мерлин.

Драко хихикает. Поттера никогда особо не заботили маггловские заморочки на тему, откуда под елкой появляются подарки. Есть какой-то странный волшебник с бородой – и ладно. Как его зовут… Ну, пусть будет Мерлин. Хорошо хоть не Альбус – и то хлеб. Тот ведь тоже был… с бородой. Санта Альбус?

— И?

— И я заявил, что мне – вынь да положь – к Рождеству требуется нарисовать портрет Великого Мерлина: в красном балахоне и с мешком с подарками. Хочу – и все тут. А у отца – куча предрождественской суеты на работе и вообще много всякого, что, как я теперь понимаю, скапливается у взрослых к концу года. Он из камина вечером выпадывал совсем никакой. Чего-то торопливо жевал на кухне, поднимался ко мне в комнату, и мы, лежа на полу, рисовали красками на огромном листе бумаги портрет рождественского старца.

— Поттер рисовал? – поражается Драко. – Сейчас мой мир рухнет.

— Он рисовал ужасно, — хихикает Джеймс. – Хуже, чем я. Мама, когда увидела наш «шедевр», строго велела «никому этот ужас не показывать», а мы были так горды, как будто получили главную художественную премию мира.

У Драко сверкают глаза:

— Покажешь?

Джеймс грустно пожимает плечами.

— Великий рождественский Мерлин куда-то исчез. Подозреваю, мама выкинула его, не заостряя на этом внимания. Или даже испепелила при помощи «Инсендио». Мама у нас… такая.

«Такая» — это еще мягко сказано. Но кто он, чтобы критиковать чужих мам!

Драко снова берет сепию – чуть более темного оттенка и начинает тщательно прорисовывать сильную кисть руки. Руки, которая держит краешек листа с изображенным на нем Великим Мерлином. Мальчик заглядывает через плечо и улыбается. А пахнет от него весной.



***

Вернисаж! Такое волшебное слово – «вернисаж»!

Драко и вообще нравится звучание французского языка, а уж это слово – в особенности. Тем более, когда это твой первый персональный вернисаж, проходящий не где-нибудь, а в Лондоне. Вон мама, элегантная, как первые леди магической Франции, беседует с Панси Паркинсон, вытянувшейся и похорошевшей за прошедшие пять лет. Вон весьма погрузневший Блейз Забини в дорогой мантии. Вон ослепительная Рита Скиттер со своим штатным колдографом. Отец так и не пришел, ну да Мерлин с ним. А кто у нас здесь? Остановите гиппогрифа, я слезу!

— С ума сойти! Сам великий победитель Темного Лорда — на моей выставке! Сейчас лопну от счастья!

— Не перегибай палку, Малфой. Просто зашел глянуть, что из тебя, в конце концов, получилось. Давненько не виделись.

— Хочется возрыдать от острого приступа ностальгии, Поттер. Это так трогательно – встреча старых школьных друзей! Риту позовем?

— Ну уж нет! И ты мне не друг.

— Не друг? Поттер! Такие слова режут гораздо больнее «сектумсемпры», тебе не кажется?

— Что поделать, я так и остался неотесанным мужланом.

— И кто теперь перегибает палку? Разве неотесанного мужлана назначили бы новым преподавателем ЗОТИ в самую лучшую в мире школу чародейства и волшебства?

— Следил за мной, Малфой?

— Что ты. Слухами, однако, земля полнится. А нашумел ты знатно – даже во Франции было слышно.

— Да и ты, как я погляжу, времени даром не терял.

По стенам – магические и самые обыкновенные картины: пейзажи, жанровые сценки. Волшебные животные. Портреты только в набросках. Настоящих живых портретов Драко пока никто не заказывал. Не дорос. Но обязательно дорастет.

Поттер замер перед единорогом. Единорогом Драко всерьез гордится: волшебное животное переступает с ноги на ногу, встряхивает головой, косится на зрителя теплым каштановым глазом, фыркает – и никуда не уходит. Говорят – это особый дар: сделать изображения живыми, но при этом уговорить их не покидать картину. Драко удается.

— Красивый, — шепчет Поттер, и глаза его горят самым натуральным восторгом.

— Хочешь, подарю? – неожиданно для себя спрашивает Драко. С чего вдруг такая неслыханная щедрость – совсем непонятно. С деньгами у Поттера все в порядке, и содрать за картину можно недешево. А для Малфоя лишние галеоны – совсем не лишние.

— Хочу, — также неожиданно отвечает Поттер, переводя сияющий взгляд с картины на художника. – А мой портрет напишешь?

— Если немагический, то да.

— На кой мне нужен магический, я же еще живой! – смеется Поттер, и Драко хочется смеяться вместе с ним. Или хотя бы просто попробовать улыбнуться. – Когда мне прийти? Только учти, выходной у меня теперь один – воскресенье.

— Горишь на работе?

— Выгораю, — вздыхает Поттер. – К собственному ужасу, начал понимать Снейпа. Иногда хочется снять десяток баллов со Слизерина просто так, из чистой вредности.

— Фу, Поттер! Это недостойно гриффиндорца!

Тяжелый-тяжелый вздох:

— Я знаю…

— Ладно, понял. Приходи в следующее воскресенье. Вот моя визитка с адресом мастерской.

— Визитка – это звучит гордо!

— Не рассчитывай на слишком многое. Мастерская весьма скромная. Не для приема высоких гостей.

— Для бывшего врага, полагаю, сойдет.

Драко смотрит ему вслед и не верит сам себе. Кажется, он только что договорился с Поттером о… о чем? На язык просится слово «свидание». Драко старательно сплевывает его в салфетку. Никаких свиданий с Поттером. Просто портрет. Самый обыкновенный портрет. Главное, не забывать, что с Поттером никогда и ничего не бывает «просто».



***

— Малфой… Разве наследников благородных магических родов обучают такой плебейской штуке, как рисование?

— Поттер, разве в чуланах под лестницей обучают, как убивать Темных Лордов?

— Да нет, само как-то…

— Вот и у меня – само. Просто берешь перо в руки – и рисуешь. На пергаменте, бумаге, на полях газет, в школьных тетрадях… даже на обоях.

— А потом?

— А потом какой-нибудь талантливый самоучка убивает Темного Лорда и отмазывает твою семью от Азкабана, а ты вдрызг разругиваешься с отцом и отбываешь в Париж, в Школу магической живописи, на целых пять лет.

— Неужели мы и вправду не виделись целых пять лет, Малфой?

— Выходит, что так, Поттер. Сиди и не дергайся. Позировать для портрета – дело ответственное. Это тебе не Темных Лордов мочить.



***

Драко касается пальцами натянутого на подрамник льна. Совершенно особое чувство, когда под кончиками твоих пальцев совсем чуть-чуть пружинит белая, с едва заметным медовым оттенком ткань. Когда ты можешь проследить руками совершенство плетения и крошечные, незаметные глазу узелки, ту гармоничную смесь гладкости и неровности, какую дает на ощупь самый лучший ирландский лен. Он никогда не понимал художников, которые покупают для своих картин готовые подрамники с натянутым и загрунтованным холстом. Его учили так: «Сам, все только сам». И сначала он берет кленовые рейки. (Многие используют сосну, но для магических портретов лучше всего клен, не зря считалось, что именно клены растут по берегам подземной реки Ахерон). Затем, при помощи специального заклинания, из реек собирается подрамник. Прежний Драко, наверное, дико ржал бы при одной мысли, что существует специальное заклинание для подрамников, а нынешний – даже слегка модифицировал это заклинание, чем ужасно гордится: таких прочных, ровных и качественных подрамников в современной Британии больше нет ни у кого. Затем натягивается холст. Это уже не одно, а целая серия заклинаний, плюс – специальные заговоренные гвозди – для верности. Именно эти гвозди, как ни странно, и дают аниме магический ориентир, чтобы душа могла опознать путь к своему новому дому. Драко, как и все, по привычке говорит «душа», хотя совершенно очевидно, что речь идет лишь о крохотной частичке души, ее «тени», той, что еще можно попытаться вернуть в вещный мир, когда человек скроется за серой завесой. Три гвоздя – с золотыми шляпками – в честь жизни. (Золото, солнце, свет, жизнь, Аполлон). Один гвоздь – в середину верхней планки, два – в нижние углы. Треугольник вершиной вверх. Три гвоздя – с серебряными шляпками – как дань смерти. (Серебро, луна, холод, смерть, Ахерон). Один – в середину нижней планки, два – в верхние углы подрамника. Треугольник вершиной вниз. В пересечении магических потоков – та самая магическая гексаграмма, Звезда царя Давида. Шесть лучей. Совершенное число — шесть.

Дальше – грунт. Грунт он тоже готовит сам, никому не доверяя этого священнодействия, даже прогоняет Джеймса из мастерской. Не потому, что тот может подглядеть некие сакральные тайны, а просто, чтобы не отвлекал. Грунтовка – дело тонкое, одной, самой ерундовой ошибки вполне достаточно, чтобы запороть весь процесс. А если учесть, что в грунт под магические портреты в обязательном порядке добавляется слеза феникса – ингредиент редкий и невероятно ценный, то запороть было бы просто преступлением.

Сам процесс грунтовки для мастера уровня Малфоя – ерунда и безделушки, так, сплошной отдых. Драко все проделывает практически на автомате. Хотя до сих пор помнит, как дрожали руки, когда он грунтовал свой первый холст. Ходили ходуном, по правде сказать.

Вот и все. Теперь по чуть-чуть огневиски в компании Поттера-младшего – и баиньки. Завтра ответственный день – начало работы над холстом. Голова нужна ясная. Но к байкам на ночь Драко как-то уже привык и без своей Шахерезады засыпает с трудом.

Джеймс обнаруживается там, где и ожидалось – в гостиной, сидит на диване, поджав под себя длинные, еще немного нескладные ноги, и с интересом листает какой-то солидный альбом по искусству, в котором, подойдя поближе, Драко узнает каталог своих собственных работ с выставки в Нью-Йорке.

— Ну и как тебе? – мальчик вздрагивает и едва не роняет альбом.

Кошачья походка Малфоя. Гарри тоже всегда ругался: «Ты меня до инфаркта доведешь!» (Не я. И не до инфаркта. Но, в принципе, разницы никакой. Сердце…)

— Класс! И наш «Единорог» тут есть.

Пришлось писать письмо с просьбой дать «Единорога» на выставку, встречаться с Поттером для того, чтобы забрать картину (не мог же он поручить это важное дело домовику), смотреть в чуть потускневшие от времени зеленые глаза и говорить слова, пустые, как пузырьки из-под выпитых зелий. И потом несколько недель ощущать на своей ладони огненный след вежливого прощального рукопожатия.

— Я очень люблю этого «Единорога». Одна из моих первых картин.

— Да, папа рассказывал.

Дрогнувшей рукой Драко наливает себе огневиски – чуть больше, чем планировал. А про то, что было потом, папа тоже рассказывал?

Про то, как становились длиннее паузы в разговоре и короче расстояние между телами? Про то, как искрил воздух, когда мы просто находились в одной комнате? Про взгляды, которые говорили слишком много, и слова, которые не говорили ничего? Про то, как однажды мы вдруг оказались на одном диване… нет, не на этом, этот новый, а на том, что сейчас стоит в мастерской? Неудобный диван, говоришь? Тогда он нам таким не показался. Лучший диван магического мира! Да и маггловского, если подумать.

Драко выпивает свой стакан залпом и наливает еще. Слишком остро, слишком больно. Все, как всегда.

И второй – залпом.

— Хватит!

Стакан из руки решительно забирают, бутылку левитируют куда-то в дальний конец комнаты, кажется, на шкаф.

— Какого хрена!

— Вы сами говорили, что завтра – особенный день. Завтра вы начинаете писать портрет.

— Верни. Бутылку. На место.

Драко старается говорить намеренно ровно и сдержанно, потому что иначе от наглого молокососа останутся только окровавленные кишки на хрустальной люстре.

— Нет.

Мальчишка уже не сидит на диване в расслабленной позе, он стоит рядом и пристально смотрит в глаза. Драко знает этот взгляд: взгляд готового к прыжку хищника. У Поттера в моменты их редких ссор бывал точно такой. Стоп! Да это же и есть Поттер! Поттер-младший. Джеймс. Тот самый, из-за кого…

— Я тебя убью.

— Нет.

Как у него оказалась палочка Драко? Вот, Мерлина ради, как?!

— Я тебя…

— Нет.

А дальше происходит нечто невозможное даже в самом бредовом сне: мальчишка делает стремительный шаг вперед и прижимается губами к малфоевским губам. Отчаянно, точно прыгая с обрыва в самую настоящую бездну.

— Ты... ты… — пытается выдохнуть Драко в этот сумасшедший горячий рот, но ничего не выходит: его прижимают еще крепче, лишают возможности говорить и даже как будто дышать, толкаются в его приоткрытые губы стремительным и жадным языком, ласкают прикусывают, гладят.

«Этого не может быть, — в какой-то краткий момент просветления объясняет сам себе Драко. – Этого не может быть, следовательно, мне просто снится сон. А сон – ерунда, совсем нестрашно».

И он сдается. Разве не это ему снилось с тех пор, как Джеймс Поттер впервые постучал в двери его дома? Не ври хоть сам себе, Малфой. Глупое и бесперспективное занятие. Надо только поверить – на секунду, на миг, на тысячную долю мгновения, что это Гарри. Его Гарри. Такой же молодой, прекрасный, сумасшедший Гарри, каким он был в две тысячи третьем, когда вот точно также обнимал, набрасывался с поцелуями, вжимался в пах возбуждающе-твердым доказательством своего желания. Гарри…

— Н-нет! – Малфой выворачивается, отталкивает, шарахается к камину, по дороге с грохотом сшибая стоящее на пути кресло. «Не стой на пути у высоких чувств… — как пелось в одной маггловской песенке. – А если встал – отойди». Зря ты здесь, кресло. Ну вот, идиотские мысли позволяют немного прийти в себя и снова начать дышать.

Мальчишка смотрит шальными глазами, облизывает верхнюю губу, делает глубокий вдох.

— Простите, мистер Малфой. Больше не повторится.

— Драко.

— Что?

— Мы договорились, что ты будешь называть меня Драко.

— Простите. – (Второй раз). – Я… не могу.

— Можешь, — Драко смотрит внимательно, пристально. – Ты мне должен.

— Я… Простите. – (Третий).

Вот только попробуй сказать, что ты мне не должен ничего! Только попробуй — после сегодняшнего. Ну?

Мальчишка… хотя какой он, к Мерлину, мальчишка!.. сглатывает (видно, как судорожно дергается над воротом полурасстегнутой белой рубашки выступающий кадык) и говорит неожиданно сдержанно, почти спокойно:

— Хорошо… Драко.

— Вот и славно. А теперь, будьте добры, верните мне мою палочку и виски.

— Нет, — говорит поганец.

И Драко не может сдержать улыбки. Просто не может – и все.



***

Утром ему не до улыбок. В нынешнем утре отчаянно смешались сладость, горечь и отчаяние: вкус огневиски и поцелуя, победы и поражения. А еще у нынешнего утра тайный привкус предательства. Потому что память никуда не ушла и в ближайшее время не уйдет. И виноват в этом только он сам. Подпустил слишком близко, что-то такое наобещал, сам того не зная. Джеймс Поттер. Джейми. Что же ты наделал? Что же я наделал? Выход один — расстаться. По сути, выхода нет. Потому что человек вообще слаб, а Драко Малфой – так и вовсе тряпка. Потому что он еще не готов отпустить от себя этого Поттера. Одного уже отпустил. А легче, что характерно, совсем не стало.

Хватит. Довольно! Обо всем этом можно будет подумать потом, завтра. А сегодня его ждет белый, нетронутый холст.

Мальчишка уже сидит в мастерской на том самом продавленном, неудобном диване. Сидит, откинувшись на подушки, погруженный в какие-то свои раздумья. Храни нас Мерлин от думающих Поттеров! Драко на миг замирает в дверном проеме, боясь нарушить хрупкое равновесие мига: мастерская, залитая неярким осенним солнцем, старый диван с потертой полосатой обивкой, Поттер, замерший на этом диване, и огромный холст – посреди комнаты. Гарри не будет тесно в его новом приюте.

Мальчишка улыбается. У Малфоя сжимается сердце. (Все-таки пора перестать называть его мальчишкой. Поттер… Гарри был совсем не на много старше, когда их с Драко притиснуло друг к другу вот на этом самом, тогда еще не продавленном диване. Гарри был намного младше, когда победил Темного Лорда, просто шагнув навстречу смерти ради того, во что верил. Этот самый «мальчишка», когда не отравляет жизнь Малфою, участвует в операциях по обезвреживанию особо опасных преступников магического мира).

— Подъем, сударь! – Малфой все-таки шагает в мастерскую, заставив вздрогнуть замечтавшегося о чем-то Джейми. – Нас ждут великие дела.

— Нас? – изумляется тот. Понятное дело, до сих пор он был просто сторонним наблюдателем, звуковым фоном во время работы.

— А то! Будешь осваивать премудрости создания магических красок. Раньше это было делом Малькольма, теперь – твоим.

— Хозяин нашел для меня работу! – словно в опровержение давешних мыслей Малфоя совсем по-детски восхищается вскочивший с дивана Поттер. – Джемми – хороший домовой эльф! Джемми справится!

— Попробуй только не справиться! – Малфой проводит помощничка к рабочему столу, на который устанавливает тяжеленную медную ступку, выкладывает горками минералы. – Измельчать до состояния пыли. То, что не измельчится с первого раза, будешь растирать здесь, — рядом со ступой ложится на стол плита и курант из черного лунного камня.

Поттер смотрит несколько растерянно.

— А нельзя это… того… магией?

— Магией, — весомо произносит Драко, вспомнив своего первого наставника в художественном ремесле, мэтра Кокше, — хорошо мыть посуду и убивать Темных Лордов. А искусство – штука тонкая, чувствительная. Здесь, по большей части, ручками, ручками. Краски должны впитать энергию производящего их человека, чтобы полностью раскрыться, продемонстрировать весь свой потенциал.

— Хорошо, — покорно соглашается Поттер. – С чего начнем?

Драко глубоко вздыхает, словно готовясь прыгнуть в незнакомый водоем, сосредотачивается, прикрывает глаза, прислушивается к себе. «Шесть… пять… четыре… три… два…»

— Лазурит.

Каждая картина сама под себя выбирает краски. Готовя палитру, настоящий мастер точно знает, какие цвета и оттенки ему понадобятся в первую очередь, а без каких вполне можно будет обойтись.

Камень брякает о дно ступки.

Лазурит в Древнем Египте считался божественным минералом, с помощью которого можно общаться с богами. А что годится для общения с богами, то вполне подойдет для призыва мертвых. Силой моего духа, чистотой моих помыслов.

Теперь засыпать в холодную воду, взболтать и осторожно слить в другой сосуд. Дать отстояться. Выждать, пока все осядет на дно. Слить воду, осадок высушить. Крупные частицы – растереть с водой на каменной плите. Вот и курант пошел в дело. Сушим, просеиваем, растираем. Мальчик трудится, сосредоточенно прикусив нижнюю губу. У его отца такой привычки не было – да и хвала Мерлину! Они разные, по правде сказать, совсем разные.

(Только что заметил, Малфой? Или еще… вчера? Или нынче ночью, когда выстанывал, толкаясь в собственный кулак, в потолок своей спальни… чье, кстати, имя?)

Прочь, демоны, прочь! Все потом. Сейчас – только Гарри.

Гарри… Проклятые поттеровские глаза.

— Малахит.

Интересно: в камне оттенок совсем не похож, но стоит добавить в растертый пигмент чуток теплой охры… Издревле малахит считали камнем, исполняющим желания. Исполнишь мое?

— Киноварь.

Есть легенда, что этот камень является застывшей кровью древних драконов. Поттера ужасно веселило, что Драко назвали в честь животного, пусть и животного благородных кровей. – «В честь созвездия, болван!» «Дра-а-ако!» Камень цвета крови, цвета страсти, неласковой, темной, прекрасной.

— Гематит.

Черное серебро кристаллов, напоминающее по структуре лепестки железной розы. Так странно, что в растертом виде даст целую гамму оттенков: от синевато-красного до красно-коричневого. Основной – вишнево-красный, как губы, после долгих поцелуев. Почему-то Драко всегда казалось, что у губ Поттера вкус зрелой вишни, чуть-чуть прикопченной дымом. При помощи гематита можно общаться с духами умерших. Ты придешь ко мне… Гарри?

— Антрацит.

Нет ничего лучше для черной краски. Твои ресницы, лежащие на щеках в первых, несмелых еще лучах пробравшегося в спальню рассветного солнца. Черные волосы, собранные в хвост дурацкой маггловской резинкой. Тоже черной. Черная мантия преподавателя Хогвартса. Впрочем, для мантии мы возьмем каменный уголь.

Каменный уголь, охры разных оттенков, аурипигмент, реальгар, лимонит, мел…

Работай, мальчик, работай.

Сам Драко берет чистейшее льняное масло, добавляет в него ровно три капли крови единорога, отданной добровольно. (И кто-то еще спрашивает, почему каждый житель Магической Британии не возрождается после смерти ожившим портретом?) Масло немедленно начинает мерцать и серебриться, как ртуть. В красках это будет почти незаметно, зато поможет картине ожить.

Те, кто далек от тайн магической живописи, считают, что все движущиеся картины – живые. Это совсем не так. Обычные картины оживают от довольно простого, хотя и тщательно охраняемого от непосвященных заклинания, очень похожего по своему действию на классический Энервейт. Нечто вроде «Оживи!» Изображение начинает дышать, двигаться и даже разговаривать (если ему положено разговаривать, исходя из физиологических параметров). Но оно не станет живым. Не будет обладать тем самым кусочком анимы, который требуется, чтобы портрет по-настоящему ожил. Не будет личностью. Хотя, вполне возможно, будет изо всех сил пытаться эту личность изобразить: ходить в гости на другие картины, совершать всяческие незапланированные художником действия, даже капризничать. А живым… живым не будет. Просто удачно заданная программа.

Когда пигменты смешаны с маслом в правильных пропорциях, а к некоторым, особо капризным, еще и добавлен воск, Драко чувствует, что нуждается в перерыве. Да и Джеймс словно подрастерял свой привычный оптимизм: руки слегка подрагивают, возле губ залегла складочка. (Но на губы Джеймса Поттера ты, старый извращенец, нынче смотреть не будешь. И никогда – слышишь? – никогда не будешь!)

— Малькольм!

Эльф возникает вместе с подносом, как будто точно знает, что сейчас нужно хозяину. Черный – чернее самого черного греха, как говорил когда-то Гарри – кофе, сливки, сахар, крошечные канапе «со всем», которые Поттер обычно сметал не глядя, печенье и неизменные бисквиты от Фортескью.

Поднос устанавливается на крошечный столик у дивана. Хотя Малфой, определенно, не хотел бы нынче сидеть так близко со своим невольным помощником, но выхода нет: перебираться в столовую попросту лень. Да и перерыв, чует малфоевское сердце, будет совсем небольшим. Потерпим, чего уж там.

— К столу!

«К столу» неожиданно звучит точно «К барьеру!» во время магической дуэли. Да это и есть дуэль: дуэль взглядов, движений, столкновение магических полей и слов. Простые, обыденные слова превращаются в уколы шпаги. Молчание ранит. Еда не лезет в горло и, похоже, не одному Малфою: канапе сиротливо чахнут на своем фарфоровом блюде, бисквиты удрученно усыхают от собственной невостребованности, кофе стынет даже под согревающими чарами. Мальчик выглядит так, словно уже принял важное решение, но только еще сам не знает – какое. На его домашней белой рубашке с закатанными по локоть рукавами (Драко не может отделаться от мысли, что Гарри предпочитал идиотскую маггловскую «клетку») все цвета радуги – и, кажется, даже немного больше, а Джеймс почему-то не торопится наложить очищающее. Малфой выглядит значительно лучше: его рабочая мантия сшита из специальной материи, отталкивающей грязь. Руки они оба перед едой почистили, но под короткоостриженными ногтями Поттера видны разноцветные каемочки въевшихся красок. На миг Драко замирает, разглядывая эти каемочки и эти руки: крупные кисти с рельефно проступающими венами, широкие плебейские пальцы, ровные ногти, навязчивая манера от волнения или смущения теребить мочку нежного розового уха. Тоже, кстати, бередящая душу странность: по виду Джеймс – вполне взрослый мужик, а вот уши у него неожиданно детские и ужасно трогательные. Так и хочется прикусить зубами, коснуться языком… Занесло. Мерлин! Опять занесло. С этим пора кончать. (Даже слово «кончать» неожиданно становится взрывоопасным: в брюках тесно, в груди – тяжело и жарко. Тьфу ты, пропасть!)

— Расскажите что-нибудь о вашем отце, Джеймс.

Вот самая правильная на сегодняшний день тактика: Гарри. Только Гарри. Тем более, что, по сути, Гарри – это единственное, что их объединяет. Ничего больше. Ничего.

— Я рассказывал про золотой снитч?

Ну вот, опять он теребит ухо! Этот жест следует запретить на законодательном уровне! Пять лет Азкабана! Ладно, без дементоров.

— Нет. – И про снитч – нет, и про все остальное – совершенно точно, нет. Нет. Слышишь, Малфой?

— Когда я должен был первый раз ехать в Хогвартс, отец подарил мне снитч. Тот самый, в котором профессор Дамблдор передал ему Воскрешающий камень. Камень сгинул где-то в Запретном лесу, а снитч папа засунул тогда… в карман мантии. Машинально.

Машинально. Поттер много чего делал машинально: расстегивал и застегивал обратно верхние пуговицы своей рубашки, доводя, буквально, до нервного срыва, облизывал губы, когда уходил в себя, клал руку на острую малфоевскую коленку во время разговора. Не для каких-то там целей, просто так, машинально. Кстати, да. Пихал в карман всякую пакость: записки, фантики, сломанные карандаши… Как ребенок, честное слово!

— Для него этот снитч всегда значил больше, чем просто сувенир. Память. Что-то оттуда, из детства. Именно его папа поймал на своем первом квиддичном матче.

Губами… — улыбается Драко. – Этот придурок поймал его губами. Губы, созданные для того, чтобы ловить снитч. Ну и глупость же лезет сегодня в голову!

— Он отдал его мне, когда мы сели в Хогвартс-экспресс. Обычно он добирался на работу через камин, но тогда решил поехать со мной. До сих пор помню, как мама и Лили махали нам с перрона, а Альбус плакал от того, что его не взяли. Ревел на весь вокзал, точно какая-нибудь девчонка.

Губы Джеймса изгибаются в улыбке, и Драко кажется, что он вновь видит усевшуюся на них бабочку. Древние греки, помнится, называли душу Психеей и изображали ее в виде бабочки. Когда Джеймс Поттер улыбается, на его губах замирает душа. У Гарри было то же самое. Когда Поттер-старший улыбался, перед ним становилось просто невозможно устоять. А некоторые даже и не пытались, сдавались, что называется, без боя. Но, похоже, Поттеры пленных не берут.

— Я был страшно горд. Хвастался перед всеми этим снитчем, точно орденом Мерлина первой степени. А потом Хогвартс накрыла волна «магического дурака»: дурацкая игра, дурацкие правила, дурацкие взмахи волшебной палочкой. Играли все. Старшие курсы – на деньги, хоть и «по маленькой». Младшие – на желания. Мне везло: я чаще выигрывал, чем проигрывал. Да и желания мне доставались не слишком серьезные (должно быть опасались сильно нажимать на сына знаменитого профессора ЗОТИ). Так, добыть редкий вкладыш от шоколадных лягушек, нарисовать на доске перед уроком какую-нибудь глупость, написать на стене в подземельях Слизерина «Гриффиндор – навсегда». Не страшно и даже прикольно. А потом Дональд МакЛаррен потребовал отдать ему снитч. Тот самый, папин снитч. И я ничего не мог сделать, карточный долг – долг чести. И отдал, думая, что обязательно отыграю. Только Дону этот снитч был без особой надобности, он его тут же сменял на что-то более, с его точки зрения, ценное. И снитч канул где-то в безднах пространства и времени. Никогда в жизни мне не было так стыдно. А папе я не рассказал. Правда, он и не спрашивал. Я теперь бы этот снитч из-под земли вырыл, весь Хогвартс бы Веритасерумом напоил, чтобы найти. Но… Кому это надо, правда?

У мальчишки подозрительно блестят глаза. Драко думает, что только в молодости можно всерьез расстраиваться из-за подобной ерунды, вот только почему-то у него тоже сжимает горло, как будто это он отдал ни за что самое лучшее из воспоминаний Гарри Поттера.

— Надо было рассказать, — говорит Малфой, утешающим жестом кладя ладонь на закаменевшее от этого прикосновения плечо. – Он бы понял. Гарри всегда все понимал. А тебе было бы легче.

— Думаешь?

— Определенно.

— Ну вот, ты напишешь портрет – я и скажу.

— Скажи.

Они переходят на «ты» легко и непринужденно и сами не замечают этого. Или все-таки замечают, но обоим плевать.

Почему-то Драко кажется, что каким-то магическим, хоть и глубоко неправильным образом к нему в руки попал тот самый, давным-давно сгинувший золотой снитч. И кому из двоих законных владельцев этот снитч стоит вернуть или все-таки оставить себе – вопрос открытый. Помнится, Гарри рассказывал, что на снитче была загадочная надпись: «Я открываюсь под конец». Вот и посмотрим – под конец.

Улыбнувшись этим своим глупым мыслям, Малфой встает со старого продавленного дивана и делает шаг – к холсту.



***

Краски ложатся легко и свободно. Сначала – широкими мазками. Потом настанет время проработки деталей. Рисунок с картона переносится на холст простым заклинанием копирования. Грех пытаться переделать то, что уже живет и дышит. Нет, разумеется, не в прямом смысле — магия еще не вступила в свои права. Но на этом самом итоговом картоне Поттер и вправду совсем живой. Сидит, уперев квадратный подбородок о сцепленные в замок пальцы, за массивным директорским столом, прислушивается к каким-то своим мыслям. Живой.

Драко до сих пор помнит шок, накрывший его однажды в маггловской части Лувра, когда он вдруг понял, что все картины, на самом деле – живые. Все. Даже те, к которым магия не имеет никакого отношения. Улыбающаяся странной улыбкой дама по имени Джоконда вдруг ехидно подмигивает тебе в тот миг, когда ты меньше всего этого ожидаешь. По пейзажу с плавающими в пруду кувшинками проходит рябь от легкого летнего ветерка – и отражение в воде слегка смещается. Золотые рыбки в аквариуме водят хороводы, а римские легионеры устрашающе потрясают оружием. На автопортрете художника то и дело на одежде появляются пятна краски в тех местах, где раньше их явно не было. Нужно просто уметь видеть.

— Живой! – счастливо говорит Джеймс Поттер, разглядывая картон. – Надо же, совсем живой!

Драко облегченно выдыхает. Он страшно боялся этого момента: все-таки увидеть любимого человека вот так, в виде неподвижного изображения... Неподвижного, мертвого человека в виде неподвижного, мертвого изображения.

— Живой… — шепчет Джеймс, глядя на портрет своего отца. – Вот ведь…

И Драко согласен с ним: живой.

Краски приготовлены так, как надо, никакой ошибки. Помощь Джеймса больше не нужна, да и разговоры сейчас только отвлекают. Он достаточно быстро понимает это и просто сидит на диване и смотрит, как Малфой работает. Драко ненавидит слово «творить». Когда какой-нибудь художник начинает рассказывать, как именно он «творит», Малфоя тянет блевать. Он никогда не понимал этого нелепого пафоса. У тебя есть работа, и ты делаешь ее хорошо? – Хвала Мерлину! А пафос оставь фанатам и критикам. Драко не слишком-то уважает людей без чувства юмора.

Вот у Поттера с чувством юмора всегда все было в порядке. Как быстро и ловко он отучил вездесущую прессу именовать его «Героем и спасителем магического мира»! Никогда раньше Драко не смеялся так много, как в те четыре с половиной месяца, что они были вместе. Надо нарисовать за окном директорского кабинета солнце. Никакой луны, свечей и прочей гребаной романтики. Солнце – и коробку из-под съеденной шоколадной лягушки. (Поттер так и остался на всю жизнь жутким сладкоежкой, хотя, судя по рассказам Джеймса, тщательно скрывал это в последние годы жизни. «И вкладыши коллекционировал. Хранил в ящике письменного стола и вытаскивал только, когда никто не видел. Ну, или чтобы похвастаться нам с Алом»).

«Надо будет нарисовать в ящике письменного стола вкладыши от шоколадных лягушек. И самих лягушек, пусть Поттер порадуется, — думает, усмехаясь себе под нос, Драко. — Конечно, никто, кроме него, не увидит, но мы с ним будем знать».

В сущности, фокус весьма прост: сначала рисуешь ящик письменного стола, с лягушками и вкладышами, а потом, сверху, сам стол. В результате, Гарри сможет открыть ящик и полакомиться шоколадными лягушками.

Но сначала нужно написать самого Гарри. «Живой», — сказал Джеймс. Поттер всегда был до ужаса живым. К нему хотелось прикоснуться, прижаться всем телом, вдохнуть в себя его солнечное тепло, отогреться, словно возле костра Самайна – на всю долгую-долгую зиму.

Только заполучив Поттера в свою постель и в свою жизнь, Драко, наконец, понял, почему раньше так отчаянно его ненавидел. Тепло. Оно было всегда. И ледышке-Малфою, который вечно мерз даже в самой толстой мантии, хотелось приблизиться к этому теплу, окунуться в него, как в горячий источник. А его раз за разом с презрительной гримасой отталкивали, как нечто, по определению, не стоящее ни внимания, ни тепла.

…Положить солнечный блик на щеку, на губы, на кончик носа. Пройтись солнцем по волосам. В последние годы Гарри, так же, как и его старший сын, носил короткие стрижки. Стремился вписаться в имидж директора Хогвартса или просто перерос несерьезный хвост на затылке?

(Распускать... зарываться руками в тяжелые шелковистые пряди… оплетать ими свои пальцы, наподобие драгоценных колец… смотреть, как они тяжелой волной ложатся на твою бледную цыплячью грудь, щекочут мгновенно ставшие чувствительными соски… Знать, что вслед за волосами придут губы, обжигающие кожу живительным огнем…)

— Драко, мне срочно нужно на работу. Сова прилетела.

— Конечно… Конечно, иди, Гарри.

И только когда в прихожей громко и зло хлопает входная дверь, Малфой вдруг отчетливо понимает, что именно он сказал. И кому.



***

— Драко, ты счастлив?

— Сейчас? Да.

Глупо быть несчастным, когда голый Поттер обвивает тебя, точно удав, прижимая к постели своим потным, пахнущим сексом и солнцем восхитительным золотым телом.

— А в масштабах Вселенной?

— В масштабах… Гарри, куда тебя опять несет, а, главное, зачем?

— Я просто хочу понять.

— Ты просто нарываешься на комплименты.

— Я… Малфой, не переводи тему.

— Я счастлив. У меня есть ты. Есть мои картины. У меня впереди целая жизнь. И много солнца.

После каждого произнесенного слова Малфой коротко прижимается губами к поттеровским волосам, словно стремясь запомнить их янтарный вкус и чуть дымный запах.

— И я, — выдыхает едва слышно Поттер. – Я кажется, тоже впервые абсолютно счастлив.

— Разве твоя Уизлетта не делает тебя, дурака, счастливым?

Вот знает ведь, что не надо задевать эту болезненную тему, особенно сейчас, когда они точно оба остались без своих бронированных шкур, не просто голые, а абсолютно обнаженные, спаянные в единое целое: одно сплошное сердце – на двоих. Но есть слова, которые просто невозможно оставить непроизнесенными, разве что наложить на самого себя пожизненное Силенцио. Пошлет его Гарри – и будет прав.

— Джинни… Она хорошая. И я думал, что люблю ее. Пока…

— Только не говори, что я разрушил ваше счастье своей нечестивой похотью. Все равно не поверю. Не зря ведь вы до сих пор не женаты.

Гарри вздрагивает, откидывается на спину, закладывает руки за голову и закрывает глаза. Малфой уже знает: он так может лежать часами, размышляя о чем-то своем. Допрыгался, правдолюб хренов? Опять ты все рушишь на своем пути, Малфой.

— Не то чтобы я ее не просил выйти за меня замуж.

Теперь очередь Драко вздрагивать. Он как-то совсем не ожидал продолжения тяжелого для обоих разговора.

— Да? А я думал, это ты у нас любишь свободу.

— Я всю жизнь хотел нормальную семью… Драко. Чтобы жена пекла пироги, чтобы рыжая лохматая собака, чтобы дети и Рождество большой шумной компанией.

— Да? – голос внезапно сел, как будто кто-то без меры обожрался знаменитым мороженым Фортескью. Вот ты и попал, Малфой. Хотел правды? Действительно хотел? – А… она?

— А она тоже этого хочет, но когда-нибудь потом. Когда закончится контракт с «Гарпиями». Когда пройдет очередной Чемпионат мира. Когда…

— И тут на сцене появляется Малфой. Чтобы немного подсластить ожидание.

Он и сам не верит, что смог произнести это вслух.

— Драко, не будь идиотом, — не открывая глаз. – Все совсем не так.

— А как, Поттер? Сегодня ты ночуешь у меня, стало быть, мисс Уизли где-то на сборах. Завтра она вернется – и ты будешь так же спокойно спать с ней в вашей общей постели.

Если бы это не было трусостью и не напоминало приснопамятные истерики старых недобрых хогвартских лет, Драко бы сейчас забрал свои манатки и ушел ночевать на диван в мастерскую. Но это, в конце концов, его постель, его дом, и он успел слегка повзрослеть. Он не уходит, просто лежит рядом, старательно не касаясь тела Поттера даже кончиками пальцев.

— Я не знаю, что тебе сказать, Малфой.

Ага. Опять «Малфой».

— Не говори ничего. Я не умею печь пироги. У меня аллергия на собак. И я никогда не рожу тебе детей. Да и мои веселые рождественские компании тебе вряд ли понравятся. Вывод очевиден.

— Драко, я не хочу этого разговора.

— Ты сам его начал, Поттер. Когда заговорил о Вселенной. Вселенная, знаешь ли, не переносит лжи.

Поттер скидывает ноги с постели, медленно садится, на ощупь ищет очки, начинает одеваться.

— Вернешься? – проклиная собственную мягкотелость, все-таки спрашивает Драко, когда любовник оказывается уже в дверях спальни.

— Не знаю, — честно отвечает Гарри. – Мне надо подумать.

Счастье… Что такое глупое человеческое счастье в масштабах Вселенной?



***

Не вспоминать. Драко старается не вспоминать. Краски ложатся на холст жесткими струпьями. Цвета не желают смешиваться, глаз отчего-то утратил верность, а рука не в силах удержать даже кисть.

В конце концов он сдается и велит Малькольму притащить бутылку огневиски. Одну. Кто сказал, что Малфой не заботится о своем драгоценном здоровье?

Ему хватает половины.

«Это уже ни в какие ворота!» — думает он, проваливаясь в вязкий сон без сновидений, точно в логово давно знакомого и даже родного монстра.

Из сна его выдергивает чье-то тихое чертыхание.

— Поттер, где ты шлялся, Мерлин тебя дери?

— Где надо, там и шлялся.

— Врешь. Ты никогда не шляешься там, где надо. Только там, где не надо. Ищешь приключений на свою прекрасную задницу.

Как всегда, из сказанного этот изверг вычленяет самое важное.

— Ты правда считаешь, что у меня прекрасная задница?

— Никаких сомнений.

Рука, как бы сама собой, тянется к означенной части тела, чтобы просто так коснуться, погладить, приласкать. Чудесная упругая задница!

В ответ слышится сдержанный стон и выдох сквозь зубы:

— Да!..

Да. Драко целиком и полностью согласен. Ласки становятся все более настойчивыми и бесстыдными, стоны все громче, тело под его ладонями дрожит и извивается, требуя большего.

— Поттер, ты сведешь меня с ума.

— Очень на это надеюсь.

Искать в прикроватной тумбочке смазку приходится буквально на ощупь – похоже, палочка вчера так и осталась валяться в мастерской рядом с недопитой бутылкой огневиски. Ну и хрен с ней.

— Сколько можно там возиться?

— Ничего, ты еще попросишь пощады!

Сердце колотится где-то в районе горла, вся кровь прилила к члену, мысль только одна: «Скорее! Скорей!» Да!.. Ворваться, присвоить, поймать у самых губ сдавленный стон пока еще боли. «Опять поторопился, болван!» Двигаться медленно, словно во сне, и чувствовать, как постепенно расслабляется, раскрывается в объятиях золотое горячее тело, как начинает двигаться навстречу, как громче становятся вскрики, в конце концов, сливаясь в гортанный выдох: «Дра-а-ако!» — чтобы наконец позволить себе рассыпаться острыми, ранящими искрами священного костра Самайна и провалиться в сон, пристроив голову на знакомом твердом плече, вслушиваясь в стук чужого – такого родного – сердца.



***

— Драко!

-…

— Драко…

— …

— Драко!!!

— …

Его молчание подобно скале, о которую вот уже приблизительно с час разбиваются любые попытки начать разговор. Это не поза, не тупой выпендреж, не способ что-то продемонстрировать миру. В кои-то веки это не инфантильная привычка истерить на ровном месте, а жизненная необходимость: просто попытка удержаться на самом краю, не сорваться в бездну, не разлететься в мелкие дребезги.

Он молчит все утро, вот уже несколько часов, с тех самых пор, как, проснувшись, обнаружил у себя под боком завернутого в его собственное, малфоевское одеяло голого Джеймса Поттера.

— Доброе утро, — сказал, улыбнувшись, Джеймс Поттер и открыл глаза.

А Драко захотелось взвыть. Не было никаких сомнений, с кем он провел эту ночь. Что бы там себе ни навыдумывало свихнувшееся подсознание, ночью он трахал Джеймса Поттера, сына Гарри, и не было этому ни адекватного названия, ни оправдания, ни прощения. Но главное, что попросту сводило Драко с ума – раскаяния тоже не было. Ничего. Звенящая пустота. Похоже, Снежный Король, опять кто-то взялся играть твоим несуществующим в природе сердцем? Тоже мне новость.

Драко молча встал, не глядя в глаза своему боггарту (тем более, он вовсе не был уверен, что это боггарт, а не дементор под Оборотным), ушел в душ, какое-то время стоял под абсолютно ледяными струями, не чувствуя ничего, потом включил почти кипяток и едва не сварился, но заметил это только по стремительно багровеющей коже.

Привычно привел себя в порядок, вышел из ванной, не потрудившись обмотать бедра полотенцем. (Чего он там не видел, спрашивается, этот настойчивый, отчаянно-смелый мальчик? Все он после сегодняшней ночи видел и даже, можно сказать, осязал). Оделся, достал из прикроватной тумбочки, на которой все еще валялся небрежно смятый в порыве вчерашней страсти тюбик с любрикантом, заживляющую мазь и флакон с обезболивающим зельем. Иначе мальчишка просто не сможет ходить — многократно проверено на себе. Малфой не был вчера заботлив и мягок, чего уж там. Заживляющее и обезболивающее – наше все. Главное, не смотреть на ту половину кровати, где все еще сидит облокотившийся о подушки Джеймс Поттер. Джейми. Очередной золотой мальчик малфоевской жизни.

— Драко!

Попытка позавтракать, предпринятая при настойчивом участии заботливого Малькольма (чтоб его пикси драли!), оканчивается предсказуемым провалом: кусок в горло не лезет, кофе не кажется такой уж удачной альтернативой какому-нибудь симпатичному яду.

В мастерскую страшно даже заходить. Там его ждет Гарри. Настоящий, живой Гарри, улыбающийся своей прекрасной, солнечной улыбкой. На душе Малфоя непроглядный мрак. Как и в тот проклятый день, когда они расстались. Или в другой день, когда из газет он узнал о смерти директора Хогвартса.

(«— Когда ты закончишь мой портрет, — смеется Поттер, — его можно будет назвать в духе нестареющей классики: «Портрет господина Г.П.».

— Если ты будешь так вертеться, — изо всех сил пытаясь сохранить серьезность отвечает Драко, — то я никогда не закончу твой портрет. Не модель, а мое личное проклятие!

— Или твое личное благословление?

— От скромности ты, Поттер, не умрешь.

— Я теперь никогда не умру. Буду жить в твоих портретах вечно. Потому что вы — гребаный гений, мистер Малфой!

— Если ты сейчас же не заткнешься, Поттер, то я тебя…

— Фрх-х… Драко… У тебя такой удобный диван…»)

Как мне теперь заканчивать твой портрет, Гарри? Касаться кистью твоего золотого тела? Пытаться подарить жизнь твоим драгоценным глазам и улыбку – уголкам губ? О чем мне дальше разговаривать с тобой в своем сердце? Об этой ночи, которая черной трещиной без дна разделила напополам мой мир?

— Драко…

Мальчишка пришел, сел на диван, пытается перехватить взгляд, смотрит, точно побитая собака. Драко не любит собак. И кошек не любит. Вообще не любит… никого. У него аллергия. И на собственное имя аллергия. С некоторых пор.

— Драко!

Нет, он сегодня не будет трогать фигуру на портрете, не станет пытаться что-то такое доказать своему Гарри. Все равно в таком состоянии ничего доброго не выйдет, только все испортишь. Комната, интерьер – самое то. Даже солнечный свет за окном следует оставить до лучших времен, если эти «лучшие времена» когда-нибудь да наступят. Не стоит писать солнце, если за окном и на душе – дождь. Художники – мать их за ногу! – существа тонкие. Поэтому пусть пишут стол. Или портьеры. Или… Да хоть вот глобус-бар. Изначально Драко не планировал никакого бара. А сейчас вдруг мелькнуло: «А что это, бедолага-Поттер даже нажраться там, в своем зазеркалье, не имеет права? Сплошное вегетарианство и шоколадные лягушки?» И Малфой, прищурив для верности правый глаз, начинает решительно вписывать огромный, «под старину», глобус в серьезный до невозможности интерьер директорского кабинета.

Благословенная тишина длится и длится, течет, точно прозрачное льняное масло, расходится кругами, омывая собой мастерскую и людей, находящихся в ней, добавляя четкости и чистоты окружающему миру.

— Драко!!!

Три глубоких-глубоких вдоха. Три медленных, спокойных выдоха. Никто не будет орать, хвататься за палочку, разносить к Мордреду все, до чего только удастся дотянуться. Переспали. По взаимному согласию. С кем не бывает. Взрослые, в конце концов, люди. Мальчишка оказался «из наших», эка невидаль! Можно сказать, ирония судьбы. Гарри, должно быть, был ошарашен, узнав, что сука-судьба вот так посмеялась над ним. Ну, хоть от рода не отлучил, по примеру всем известного лорда Малфоя. Что вы! Поттер – он же гриффиндорец, а не хладнокровная слизеринская гадюка. Если уж Поттер кого любит… О чем ты разговаривал со своим сыном в эти последние четыре дня, Гарри? Почему послал его ко мне? Вряд ли я решусь задать тебе этот вопрос, когда портрет оживет. Вряд ли я когда-нибудь спрошу об этом мальчика… Джеймса.

— Драко…

На плечо ложится рука, тяжелая теплая рука, и от простого прикосновения в просторной мастерской моментально перестает хватать воздуха. Какие там вдохи-выдохи! Драко молча шевелит губами, точно выброшенная на берег рыба, цепляясь за свое молчание, как за последнюю надежду. Почему, ну, Мерлина ради, почему на него так действуют самые простые вещи? И ведь это даже не Гарри. Совсем-совсем не Гарри! Вот и держись крепче за эту здравую мысль, Малфой!

— Драко… Не прячься от меня.

Зря он это. Держался бы просто имени, глядишь, и обошлось бы без вселенских катаклизмов. А так…

Драко поворачивается, чтобы ответить, и оказывается лицом к лицу с человеком, которого намерен изгнать навсегда из своей жизни и из своих снов. Хватит уже Поттеров. Вот, честное слово, довольно.

Глаза… Все те же окаянные зеленые глаза. Те же – да не те. Чуть-чуть светлее, больше в кошачью желтизну, чем в травяную зелень, чуть-чуть иной разрез, длиннее и пушистее ресницы. На переносице несколько чудом залетевших сюда из солнечного тепла веснушек. (Пламенный привет от Уизли!) Портрет Поттера пришлось бы довольно радикально поправить, чтобы получился Джеймс. Почему раньше Драко казалось, что Гарри и его сын ужасно похожи? («Может быть, потому, что тебе этого безумно хотелось, Малфой? Может быть, потому что в какой-то момент тебе попросту стало все равно, кого целовать, лишь бы можно было выдохнуть: «Поттер»?») А… а вот линия скул, действительно, до боли похожа, и по-детски наивная ямочка на подбородке – в наследство от отца. Это и сводит с ума: так близко, почти рядом, но все-таки не копия, оригинал, сам себе Поттер. Джеймс-Сириус Поттер. Аврор. Храбрый и глупый мальчик, зачем-то приблизившийся к Драко Малфою на расстояние поцелуя.

И Драко сдается. Поцелуй так поцелуй! Последний. Прощальный.

Когда губы, наконец, встречаются, мир не исчезает. Наоборот, он как бы возникает снова из стылого зимнего небытия. Взрывается водоворотом звуков, красок и запахов. Стук дождя в оконное стекло, чужое прерывистое дыхание, неловкие вздроги собственного сердца. Светлая охра, уголь, киноварь, гематит… Совсем чуточку лазурита… Белый мел, малахит, темная охра. Кофе, лимон и почему-то жгучий кайенский перец. Не от перца ли у тебя щиплет глаза, Малфой?

Мальчишка рвется навстречу так, словно ему только что пообещали полную амнистию вместо пожизненного в Азкабане. Целует, кусает, вылизывает небо, гладит языком зубы, пытается вдохнуть в себя чужое холодное дыхание. Чужую обреченность, чужую судьбу. Мальчишка еще ровно ничего не смыслит в прощаниях. Вон, прижимается, вжимается, трется всем телом, цепляется за плечи, как за скалу во время шторма. Только не знает, глупый, что все равно волна оторвет его от скалы, унесет в океан, смоет в ревущую бездну. Что все уже решено. Что все уже случилось.

— Драко…

— Прощайте, мистер Поттер.

После упорного, можно сказать, принципиального молчания слова даются с трудом. Особенно такие слова.

— О чем ты? – Непонимание. Искреннее, настоящее непонимание. Порою кажется, что Гарри в его годы был взрослее на добрую тысячу лет. Наверное, это к лучшему, что у мальчика нет отцовского опыта сложных взаимоотношений с жизнью и смертью. Даже наверняка.

— Я попросил бы вас покинуть мой дом, мистер Поттер, и не искать со мной встреч. До того дня, когда заказ будет выполнен. Разумеется, вы, будучи заказчиком, первым увидите готовый портрет перед тем, как его разместят в кабинете директора школы чародейства и волшебства Хогвартс.

— Драко, ты сошел с ума?

— Уже нет. Уже, как ни странно, нет.

— Ты действительно хочешь, чтобы я ушел?

(Если он сейчас скажет, что любит меня, я его ударю. Кулаком, без всякого волшебства. Эти дети всегда вспоминают про любовь, когда пытаются достичь недостижимого).

— Действительно хочу, мистер Поттер. Подозреваю, вас заждались на работе. Да и матушка начинает беспокоиться.

— Конечно, вы правы. Но портрет…

— В портрет вложено все, что необходимо. Он оживет. Не беспокойтесь, я пришлю вам сову.

— Хорошо… мистер Малфой. Благодарю за гостеприимство.

Драко отворачивается к холсту. Он не хочет… не желает смотреть, как Поттер… Джеймс Поттер навсегда уходит из его жизни.

— Малькольм, проводи гостя.

— Конечно, хозяин.

Когда шорох шагов отдаляется на вполне достаточное расстояние, Драко все-таки смотрит вслед, чтобы последним жадным взглядом успеть ухватить гордо расправленные плечи под черной мантией, синий воротничок рубашки, коротко стриженный затылок, твердую, уверенную походку и странный неловкий жест, которым кончики пальцев задели, словно погладив на ходу, косяк входной двери.



***

Это был самый счастливый день в его жизни. День, когда Поттер, проснувшись утром и привычно-сладко потягиваясь в солнечных лучах на раскуроченной за ночь постели, сказал, глядя куда-то в никуда:

— По-моему, мне пора перебираться к тебе жить.

— Что? – Драко не поверил свои ушам. Уходы-приходы, встречи-расставания, выяснения отношений, ссоры и бурные примирения – все уже было. Но чтобы вот так: мы будем жить вместе…

— Малфой. Когда ты кого-то любишь, ты хочешь провести с ним всю оставшуюся жизнь. Это очевидно.

— Не думал, что ты рассматриваешь все это, — Драко дернул голым плечом, — в подобном ключе.

— Думаешь, просто незатейливые потрахушки на стороне? – Поттер такой довольный, что, кажется, светится сам по себе, без вспомогательной помощи утреннего солнца. Золотой мальчик в золотом сиянии. Мой золотой мальчик? Нет, правда – мой?

— Думаю, что до этого дня мы ни разу не говорили о любви. А еще мы довольно много говорили о твоем видении завтрашнего дня. Не припомню там варианта с парой совместно стареющих педиков.

Поттер дернулся, как от пощечины, перевернулся на живот, приподнявшись на локтях внимательно посмотрел Драко в лицо своими слегка беспомощными без привычных очков глазами.

— Ты это всерьез? Два стареющих педика?

— Так будут говорить, Гарри. Ты еще не сталкивался с этим. А я сталкивался. Нам придется либо всю оставшуюся жизнь прятаться, либо огрести по полной от так называемого «общественного мнения». Поверь мне, тебе не понравится ни то ни другое.

— Ты так живешь, Малфой?

— Так и живу. Иногда весело, иногда страшно. Но мне уже давно нечего терять. А тебе есть.

— Мне иногда кажется, что без тебя я не живу вовсе.

Он сказал это так просто, без всякого выражения, почти пробормотал себе под нос, и у Драко сердце скатилось ледяным шариком куда-то к коленным чашечкам. Оставалось только решить к какой из: к левой или к правой. Кажется, все-таки к левой. С таким ледяным сердцем неизвестно где не получается даже дышать, не то что разговаривать. Гарри все видит, несмотря на отсутствие очков. Наклонился, шепнул в самые губы:

— Люблю.

Провел горячими ладонями по закаменевшему телу, огладил ребра, замер подушечками пальцев на выступающей подвздошной кости, прошелся ладонью по гладко выбритому лобку, старательно обходя своим вниманием давно уже томительно прижавшийся к животу в полной боевой готовности член. Погладил яички, скользнул ниже между разведенными бедрами.

— Ты мой?

— Твой. Не тяни книзла за хвост, Поттер. Смазка, традиционно, на тумбочке.

А потом стало совсем не до чего. Потому что какие-то смешные слова, типа «смазка», «член», «задница» вдруг растеряли все свое обыденное и всем известное значение. Просто перестали быть. Драко и не думал, что такое возможно. Не думал – до этого самого дня. Нет, секс с Поттером всегда был хорош, с самого начала, но чтобы вот так…. Когда по жилам – солнце, а по телу - огонь, и ты плавишься в нем, но боли нет, только что-то совсем сумасшедшее: нежность? близость? – кружит тебя в своем водовороте, поднимает, как вихрь, все выше и выше, как будто рядом не Поттер, а некая предначальная магическая стихия, у которой только по какому-то недоразумению знакомое человеческое имя. Это не тело рвется навстречу яростным толчкам, а душа, расправив свои нелепые крылья, пытается взлететь навстречу солнцу, чтобы обнять его, впитать в себя, слиться в неразрывном и прочном, как Вечность, объятии. Может быть, это даже можно назвать смертью – пусть так. Потому что кончается привычный мир, все рушится, пропадает в бездне, замирает в хрупком нигде – и начинает новый отсчет.

— Гарри, что это было?

— Любовь. Я бы назвал это любовью.

А потом он встал, оделся и пошел в свою старую жизнь, чтобы забрать вещи и отдать Джинни ключи от дома на площади Гриммо.

А Драко остался ждать. Сидел напротив так и не законченного за эти более чем четыре месяца портрета, улыбался, точно последний кретин, и представлял, как оно будет: их с Гарри новая жизнь. Новая жизнь, в которой уже ничего не страшно, потому что вдвоем. Потому что – как там сказал этот сумасшедший романтик Поттер? – любовь.

Потом Поттер вернулся. Отчего-то не через камин, как договаривались, а через дверь. Без всяких там сундуков-коробок-баулов. Какой-то не такой: тихий, потухший, растерявший по дороге все свое солнце. И сказал, едва шевеля губами:

— Прости.

Почему-то все сразу стало ясно. И Драко отстраненно подумал: «Герой – это диагноз. Мог бы и сову прислать».

— Поговорил, Поттер?

Ничего не оставалось делать, кроме как спрятаться за привычную маску того самого злобного истерика-Малфоя, который так замечательно умел когда-то держать удар.

— Она… Драко, Джинни беременна.

— Поздравляю.

— Драко!

— Не подходи ко мне, Поттер.

— Драко, я… Ты же понимаешь, я не могу бросить этого ребенка. Просто не могу.

— Поттер, чего ты хочешь от меня? Благословления? Считай, что ты его получил. На свадьбу не приду, извини.

— Наверное… Я хочу, чтобы ты понял. Это совсем не Джинни. Это… Ребенок. Мальчик. Ей сегодня сказали.

«Ну, конечно, — холодно подумал тогда Малфой, — там уже ясно, что мальчик, а она все не знала. Дурак ты, Поттер. Это она между ребенком и карьерой выбирала. Да тут ты, как на грех, со своим уходом. Вот оно и выбралось».

— Дети – это святое, Поттер. Желаю тебе двоих. Или троих. Двух мальчиков и девочку. Говорят, отцы больше любят девочек. Не то чтобы я хоть что-то знал об отцовской любви. Да и о любви вообще.

— Драко!

— И собака… собака пусть непременно будет рыжая. Ты их всех люби, Поттер. Раз уж оно… так.

— Прощай?

Гарри попытался сделать шаг вперед, но Драко стремительно шарахнулся от него в сторону. Ну уж нет. Кажется, с него на сегодня вполне хватило… близости.

— Прощай, Поттер.

Гарри ушел так же, как и появился, совсем по-маггловски – через дверь, унося с собой солнце, зачем-то осторожно погладив на прощанье дверной косяк.

После его ухода Малфой даже не попытался заплакать или закричать – ни слез, ни голоса не было. Просто располосовал «Сектумсемпрой» портрет, стоящий на мольберте. И, к счастью, рядом не оказалось вездесущего Снейпа, чтобы спасти незаконченный портрет от неминуемой гибели.

Это был самый счастливый день в жизни Драко Малфоя. Больше в его жизни не было счастливых дней.



***

Рано или поздно все приходит к концу. Даже процесс работы над портретом директора Хогвартса. Потом картина сушится при помощи специальных заклинаний и покрывается лаком. Чудесный фисташковый лак с добавлением все той же крови единорога, что придает краскам на картине совершенно особую яркость и живость, а еще добавляет всем предметам легкое жемчужное мерцание, как бы ощущение живого воздуха и света.

Драко приподнимает стакан с огневиски, в последний раз приветствуя Гарри Поттера, директора Хога в своей мастерской. Гарри смотрит грустно и слегка неодобрительно, но это ничего. Малфой и сам себя не слишком-то одобряет в последнее время. Подумаешь!

Зато завтра портрет займет свое законное место в галерее бывших директоров Хогвартса и, надо надеяться, оживет. Ожил же портрет Снейпа, который написал учитель Малфоя, мэтр Себастьян Кокше по настоянию того самого Гарри Поттера.

— Поттер, я сделал все, что мог, — просто говорит Драко, вглядываясь в родные зеленые глаза за стеклами модных узких очков в золотой оправе. Это не слишком хорошая привычка: разговаривать с немой картиной, но каждый вправе по-своему бороться с пустотой. Все равно никто, кроме Малькольма, не услышит, а Малькольму всегда можно презентовать новую роскошную наволочку ирландского льна – просто в утешение.

Драко знает, что не заснет в эту ночь. Ложится на диван, натянув на себя старый потрепанный плед и закрывает глаза. Закрывай-не закрывай, ночь будет долгой. Разговоры… нет, не с Гарри, с Гарри он говорит днем, а ночь достается Джеймсу. Почему-то мальчишка, образ которого давным-давно должен сгинуть в бездне часов и дней, возвращается снова и снова, приходит, садится на край постели или, вот как сейчас, продавленного дивана и молчит. Что остается делать Драко, успевшему в последнее время возненавидеть тишину? Только разговаривать. На самом деле, до того, как прийти к этому незамысловатому решению, он перепробовал кучу всего: огневиски, легкие наркотические зелья, партнеров на одну ночь и бывших любовников. Играл в карты, аппарировал в Корею на полулегальные драконьи бои, весело проводил время с парочкой трансвеститов в Таиланде. Ничего не помогало. Стоило закрыть глаза… Джейми… Джеймс… Он приходил, садился, брал за руку… и молчал. А что он мог сказать Драко Малфою? «Напиши мой портрет»? Такая глупость, в самом деле! И Драко объяснял мальчику, какая именно глупость. И про разницу в возрасте. И про любовь к его отцу. И про то, что люди непременно скажут. И про то, что он не верит никому в этом проклятом мире. И про то, что здесь никого нет, в этой пустой роскошной спальне, только не слишком трезвый Малфой. А мальчик слушал и улыбался, светло и солнечно, так, что можно было на миг ослепнуть. (Или заработать мигрень).

Утро ничем не отличается от других: песок под веками, привычная головная боль, странная легкость во всем теле, точно Малфой уже потихонечку развоплощается, перетекая из этого мира в тот, мысли, неловкие и обрывочные, похожие на ошметки серого дыма. Утро как утро – с одной только разницей. Сегодня в двенадцать его ждут в Хогвартсе. Обойдемся без торжественных речей. Торжественные речи – это потом, завтра, если все пойдет, как надо. А сегодня только художник, новый директор (Невилл Лонгботтом, прошу любить и жаловать!) и заказчик. Да, заказчик непременно будет. Драко вчера послал ему письмо.

Малькольм заботливо подает склянку с Бодрящим (иначе день попросту не пережить, это очевидно), наполняет ванну, взбивая в ней шапкой жемчужную пену с ароматом душицы и лайма, потом укутывает бледное тело хозяина в огромную ярко-синюю махровую простыню, подает белье, голубую шелковую рубашку и элегантный маггловский серый костюм в узкую черную полоску – последний писк богемной парижской моды, наконец-то докатившейся до консервативных Британских островов. Уложить волосы, добавить гламура. Палочку – во внутренний карман пиджака. Два глотка кофе и один бисквит – иначе занудный эльф просто не отвяжется. Аккуратно обернуть портрет тонкой хлопковой тканью, когда-то давно в странном порыве сентиментальности привезенной из Египта: на ткани изображены алые львы и серебряные змеи. Вот пусть и послужит искусству. Хватит ей пролеживать полку в мастерской и мозолить глаза при каждом удобном и неудобном случае. Проследить, чтобы из упаковки нигде не вылезала рама. Раму Драко заказал специально под портрет – простую и строгую, черную с тонкой золотой полосой. Гарри не одобрит всех этих псевдобарочных завитушек и финтифлюшек, до тошноты перегруженных позолотой. Где Поттер, а где – барокко! Смешно. Драко хихикает и вдруг понимает, что это не слишком хороший признак. Остается надеяться, что как только портрет оживет и все долги окажутся розданы, в жизни Малфоя наступит, наконец, светлая полоса. Теперь только уменьшить портрет, в последний раз взглянуть на часы («Точность – вежливость королей») и шагнуть в камин, бросив: «Хогвартс!»

В Хогвартсе уже ждут: слоняющийся по собственному кабинету, как неприкаянный посетитель, Невилл Лонгботтом и небрежно откинувшийся на спинку большого, солидного кресла Джеймс Поттер. Видно, мальчику часто приходилось сидеть в этом кресле, когда Гарри был директором. Мальчику… Пора избавляться от старой привычки, Малфой. Мальчик и раньше-то был достаточно взрослым, а уж теперь… Сколько они не виделись? Два месяца и шестнадцать дней. Считал? Идиот. Джеймс Поттер повзрослел. Ушла с лица ослепительная улыбка, замененная вежливой гримасой чуть искривленных губ. И вообще… несколько морщинок тут, несколько – там. Что-то невидимое, что отличает наивного, пусть и прошедшего сквозь настоящие испытания и потери мальчика от молодого мужчины, который слишком много и слишком близко знает про настоящую жизнь.

— Добрый день, директор Лонгботтом. Здравствуйте, мистер Поттер.

Даже смешно подумать, что когда-то, в самом начале его корежило от совершенно невинного «мистер Поттер», обращенного не к Гарри. Теперь же гораздо трудней произнести простое «Джеймс». Да и отношения у них с некоторых пор совсем не те.

— Мистер Малфой, какая честь, — Невилл. Неуклюжий толстяк повзрослел, приобрел неожиданно вполне подтянутую фигуру и величественную осанку. И не скажешь ведь, что все свободное от директорства время проводит в своих обожаемых теплицах, копаясь в навозе.

— Добрый день, — сдержанный наклон головы от мистера Джеймса Поттера. Все правильно, мальчик. Так держать!

Драко устанавливает портрет на приготовленный заранее станок, небрежным движением палочки увеличивает до исходного размера и избавляет от упаковки. На кабинет обрушивается тишина.

— Гарри, — наконец выдыхает Лонгботтом.

Драко смотрит на Поттера-младшего. Тот не говорит ничего, только молча шевелит губами, как будто у него мгновенно исчез голос. У Гарри, помнится, тоже была такая смешная привычка, когда он волновался, шевелить губами.

Несколько минут в кабинете нет ничего, кроме тишины. Драко успевает окинуть беглым взглядом помещение и прийти к выводу, что довольно точно отобразил его на портрете. Вот только за отсутствующий в суровой хогвартской реальности глобус Гарри, пожалуй, должен будет сказать художнику спасибо. Огневиски, пара-тройка бутылок со сладким и терпким испанским вином, маггловский дорогущий коньяк, несколько баночек «пепси» и три бутылки сливочного пива от мадам Розмерты, которое по какой-то идиотской ностальгической привычке всю жизнь продолжал любить Поттер. И несколько разнокалиберных стаканов. Хоть зови Снейпа с Дамблдором и устраивай вечеринку.

— Профессор Лонгботтом, — неожиданно отмирает Джеймс, — вы не оставите нас с мистером Малфоем на несколько минут наедине? Нам следует завершить расчеты прежде, чем портрет попадет на стену.

Драко едва заметно ухмыляется. Наедине, значит. Что ж! Поговорим.

— Разумеется, — Невилл покидает свой собственный кабинет так спокойно и обыденно, словно каждый день в этих стенах проходят странные встречи и тайные сделки, от которых добропорядочным гражданам следует держаться подальше.

— Прекрасный портрет, мистер Малфой, — говорит мальчик, едва за директором закрывается массивная дубовая дверь. – Вы вполне заслужили обговоренный нами при заключении договора гонорар.

«Ах ты ж! Гонорар!» И непонятно: смеяться или бить морду. Спасает привитое еще в детстве хорошее воспитание. Бить морду всегда успеем. Тем более, что кое-кто честно заслужил право проехаться по самолюбию столичной знаменитости.

— Гонорар – это хорошо, мистер Поттер, это очень правильно. Прошу.

На стол ложится конверт с чеком из банка Гринготтс. Драко вскрывает конверт, внимательно изучает чек, удовлетворенно кивает. Сумма, указанная в чеке, позволит не только покрыть расходы на магические ингредиенты, но и года полтора безбедно жить где-нибудь на Карибах в обществе двух обворожительных белозубых мулатов. Да, точно. Два мулата – это в самый раз. Драко убирает чек обратно в конверт, конверт кладет в тщательно вычищенный к прибытию высоких гостей камин, направляет на него палочку и произносит:

— Инсендио!

Затем задумчиво смотрит на образовавшуюся горку невесомого пепла и небрежно добавляет:

— Эванеско!

Камин снова пуст и чист, через него снова можно отправляться хоть куда, не боясь запачкать изысканного наряда.

Джеймс на все это представление смотрит слегка обалдевшим взглядом: Драко Малфой в своем лучшем репертуаре. Спешите видеть!

— Что это было?

— Я не торгую теми, кого люблю, мистер Поттер. Ни при жизни, ни после смерти.

Драко ждет, что сейчас мальчик ощетинится и будет настаивать на своем праве оплатить собственный заказ, но тот только пожимает плечами.

— Я так и знал.

Драко становится искренне интересно:

— Откуда?

— Папа сказал тогда, в больнице. Сказал, что ты… вы не возьмете денег.

Это сорвавшееся «ты» проходится по сердцу Малфоя ледяным остро заточенным лезвием, отрезая от него крохотный кусочек. Глупое сердце тут же начинает болеть и кровоточить. И рваться навстречу.

Когда-то, в другой жизни, Драко готов был практически на все, чтобы только узнать, что именно говорил о нем Гарри в свои последние земные часы. А теперь… Создавалось странное впечатление, что, написав портрет, он отпустил эту часть жизни на свободу. В конце концов, если Поттер захочет, сам все скажет. А если не захочет… То это его право. А сейчас важен... мальчик. (Ничего Драко не может поделать с этой дурацкой привычкой. Мальчик – и всё. Мальчик, потому что сердце просто заходится от боли и нежности. Но придется и этого отпустить). Правда, еще пару слов наедине с мальчиком он может себе позволить. Пару простых человеческих слов.

— Мне очень жаль, Джейми, что вы снова должны будете это пережить.

Малфой в своей жизни видел много встреч скорбящих родственников с ожившими портретами. Ни разу не было легко. Потому что портрет – только кусочек, магический осколок личности, настоящего, живого человека. И он никогда не вернет тебе потерянного тепла. Зато боль… боль будет вполне живая, самая настоящая. И для того, кто на портрете, тоже.

— Ничего… Драко. Мне не привыкать.

Джемс подходит к портрету, ласково проводит рукой по черной атласной раме, как будто гладит человека по плечу. Такой знакомый, внезапно почти родной жест.

— Знаете, когда я прибежал к отцу в больницу, все уже было ясно. Безжалостно и бесповоротно. Мама билась в истерике, Лили сидела бледная и прямая, Альбус терроризировал колдомедиков, требуя сделать хоть что-нибудь. Отец лежал очень спокойный и собранный. Как будто завершил все свои дела и со всеми простился. А когда вошел я – заплакал. Так вот лежал на этой чертовой больничной койке, укрытый чертовым больничным одеялом и плакал. Папа, который не плакал вообще никогда. А когда я подошел совсем близко, сказал тихо, чтобы не слышали остальные: «Я так счастлив, Джейми». Почему он так сказал?

— Потому что у него был ты. И это самое настоящее счастье.

Драко не может сдержаться: делает несколько шагов навстречу своему… Джейми и прижимает его к груди, изо всех сил притискивает, чтобы серый пижонский костюм впитал отчаянные, злые слезы. Мужчины не плачут? Что б вам, господа моралисты!

Через какое-то время они вдвоем, блестя абсолютно сухими глазами, одновременным слаженным движением двух палочек поднимают и крепят на заранее приготовленном именно для этой цели на стене мощном крюке портрет Гарри Поттера, героя последней магической войны, отца, мужа и директора Хогвартса.

Портрет несколько секунд качается, потом замирает и висит совсем ровно. Теперь остается только ждать: случится ли чудо.

— Я… не могу, — вдруг говорит Джеймс. – Подойду попозже. Извини, — и стремительно покидает комнату.

Драко и сам бы с удовольствием рванул следом, да только в отсутствие своего создателя портрет может и не ожить. Магия – штука непредсказуемая. Он просто садится за директорский стол и смотрит, как пылинки танцуют в разноцветном, прошедшем через витраж солнечном луче.

«Надо же, — думает Драко. – Все-таки солнце!»

— Привет, — говорит знакомый, словно бы чуть надтреснутый от долгого молчания голос. – Так и знал, что это ты.



***

Разумеется, они поговорили. Но не тогда.

Тогда Драко только нашел в себе силы сказать:

— Привет. – И добавить: — В стол на досуге загляни. И в глобус.

Лицо директора Хогвартса расплылось в лукавой ухмылке:

— Всегда верил, Малфой, что на тебя можно положиться.

— Во всех смыслах, Поттер, — успел съехидничать Драко, и в этот момент от дверей донеслось почти шепотом:

— Папа!

— Джейми! – только и сказал Гарри, а Драко поспешно отступил к камину. Третий – лишний, как ни крути. Третий – лишний.

Через неделю, когда схлынула толпа родственников, друзей и почитателей, а также всяческих официальных лиц, Драко снова попросил у директора Лонгботтома разрешения посетить Хогвартс для разговора с директором Поттером. Невилл был не против, и Гарри очень даже за.

Лонгботтом вежливо ушел по делам, предоставив кабинет в полное распоряжение гостя, Драко достал из кармана уменьшенную бутылку огневиски, несколько шоколадных лягушек и стакан с тяжелым дном. Гулять так гулять! Приведенные к своим обычным размерам эти предметы составили недурной натюрморт. «Надо будет такое написать, — подумал Драко. – Давненько я не писал натюрмортов. И назвать как-нибудь поэпатажнее. Например, «Завтрак художника».

Залюбовавшись получившейся композицией, передвинул пару раз туда-сюда стакан, плеснул в него на два пальца виски, посмотрел, как играет солнце, проходя через благородный золотистый напиток.

— Выпендриваешься, Малфой? – донеслось со стены. В последнее время Гарри приходилось много общаться, и голос его звучал теперь звонко, как при жизни.

Другие директора деликатно делали вид, что спят, дабы не мешать общению бывших школьных врагов. Особенно выразительно, по мнению Драко, спал директор Снейп.

— Выпендриваюсь, Поттер, — кивнул Драко и, разрушив композицию, потянул стакан к губам. Огневиски был хорош.

Поттер открыл глобус, достал из него точно такую же бутылку и стакан, налил себе и с удовольствием выпил.

В ученых и художественных кругах до сих пор велись жаркие споры о том, ощущают ли портреты вкусы и запахи. У Драко была блестящая возможность узнать об этом из первых, так сказать, уст:

— Ну и как, Поттер, вкусно?

— Нет, — улыбнулся Гарри. – Но забавно. Спасибо, Малфой. И за шоколадных лягушек – тоже. Там на одном вкладыше – я. Представляешь?

— Вкладыши я не рисовал, Поттер, — рассмеялся Драко. – Вкладыши – это магия.

— Ты мне еще расскажи про магию, Малфой!

Какое-то время они просто сидели, вертя в руках стаканы с огневиски и пристально разглядывая друг друга, точно пытаясь привыкнуть после долгой разлуки.

«Действительно – долгой, — подумал Драко. – Длинною в смерть. Ну и прижизненные годы никуда же не делись».

Он очень о многом хотел спросить у человека на портрете, а спросил только одно:

— Поттер, ты жалеешь?

— О чем? – Гарри привычным жестом снял очки, положил на стол, устало потер веки. – О том, что попросил Джеймса заказать этот идиотский портрет? Нет. О том, что не остался с тобой? Пожалуй… Нет. Мальчик того стоил.

— Мальчик того стоил, — не мог не согласиться Драко.

— Не обижай его, Малфой.

— Я? – Драко сразу понял почему-то, о чем речь, и поразился этой неожиданной прямолинейности Поттера. Хотя… чего уж там. Некоторых даже могила не исправит. – А тебя не смущает, что мы сейчас говорим о твоем сыне?

— Меня теперь очень трудно смутить чем-либо, Малфой. А мой сын тебя по-настоящему любит.

— Это он тебе сказал? – Драко и сам не мог бы внятно сформулировать, что именно ожидал услышать: подтверждение или отрицание.

— Зачем? Я и так вижу.

— Оттуда видишь? – Драко подошел поближе к портрету, заглянул Гарри в глаза: издевается или нет? Вряд ли подобные шуточки в характере Поттера. Но кто их знает, эти загадочные кусочки анимы, зацепившиеся за край. Никто, даже сами художники, не могут сказать, какая именно часть личности изображенного воплотилась на полотне. Что осталось в этом куске холста от солнечного мальчика, которого когда-то любил Малфой?

— Отсюда, придурок. – Осталось довольно много.

Но, если честно, Драко был значительно сильнее потрясен своими собственными неконтролируемыми мыслями, вот этими самыми: «…когда-то любил». Ему казалось, что любовь к Поттеру – такое совершенно пожизненное и даже посмертное наваждение. Навсегда. «Пока смерть не разлучит?..» Ерунда! При чем здесь смерть!

— Слушай, Поттер… Все это, на самом деле, выглядит одним огромным извращением. Педофилией пополам с инцестом.

Когда Гарри успел обзавестись такой омерзительной снисходительной ухмылочкой? Неужели еще при жизни?

— Ты слишком много думаешь, Малфой. Спроси себя: кого ты на самом деле хочешь? Меня или Джейми?

Малфой даже прикрыл глаза. Пакость! Вот ведь гнусная морда! Вопросы он теперь задает… Но закрывай-не закрывай, а ответ был только один, хоть Драко так и не решился озвучить его вслух.

— Вот и правильно. Не стоит тратить свою любовь на мертвых. Она пригодится живым.

— Да ты философ, Поттер! – Драко все-таки попытался улыбнуться, и, хотя улыбка вышла откровенно кривая, счел, что и это в данной ситуации является серьезным достижением.

Гарри хмыкнул. Смущенно почесал кончик носа. Затем водрузил на место очки.

— Прочитал где-то, когда еще был… по ту сторону полотна. Всегда хотел куда-нибудь вставить. Правда, круто?

— Круто, — согласился Малфой. А потом, подумав, добавил: — Но знаешь… Некоторые болезни никогда до конца не проходят.

Глаза Поттера потемнели, что было верным признаком нахлынувших из прошлого воспоминаний.

— Я знаю, Малфой. Я знаю… Выпьем?



***

— Мистер Малфой! К вам посетитель.

— Меня нет.

— Простите, мистер Малфой, но он настаивает.

Самое трудное – это оторвать голову от подушки.

Он закончил работать в половине шестого утра. Он вообще скоро забудет, что такое сон. И к лучшему. Сны – то еще дерьмо.

— Кто бы там ни пришел, гони!

Домовой эльф хмыкает самым непочтительным образом. Ну, хоть «антипохмельное» под нос не сует – и то хлеб!

— Это мистер Поттер, сэр.

Малфой падает с кровати.

— Поттер?!

— Мистер Джеймс Поттер, сэр.

— Так какого же хрена!!!

(Джейми… Джейми… Джейми… Я думал, ты никогда не придешь!)

— С вашего позволения, я проводил его в мастерскую.

Одежду. Душ. К Мерлину — душ! Освежающие чары… рубашку и брюки – на голое тело… Что там бормочет это чудовище?

— Я позволил себе подать в мастерскую кофе. И бисквиты от Фортескью.

Но Драко уже не слышит, стремительно взлетая вверх по лестнице, совершенно позабыв, что в собственном доме мог бы и аппарировать.

Джейми… Джейми… Джейми…

Стоит посреди облитой утренним солнцем мастерской и разглядывает картины. Обычные, совсем не магические картины, которым достаточно шепнуть: «Оживи!» и они оживут. Драко замирает на пороге, боясь спугнуть мгновение. Джейми… Похудевший, побледневший, осунувшийся. Хотя… на себя в зеркало посмотри! Кажется, что прошло несколько лет, а не какой-то жалкий месяц. (Месяц и четырнадцать дней). Ты разве считал, Малфой? Еще как считал!

Джейми подходит к картине, осторожно касается холста, проверяя, высохли ли краски. Конечно, высохли! Совсем не сложное заклинание.

Картины.

…Стоящий по пояс в прозрачной морской воде мужчина держит на плечах смуглого, похожего на вороненка мальчишку, который вот-вот собирается прыгнуть в воду. (И прыгнет – обязательно прыгнет! – когда картина оживет). Вот тот же мужчина в смешных круглых очках, лежа на полу и высунув от усердия кончик языка, рисует вместе с явно подросшим мальчиком длиннобородого волшебника в огромном остроконечном колпаке, украшенном разлапистыми звездами. А мальчик смеется и пытается отобрать у отца кисточку. Следующая: уже, пожалуй, не подросток, а юноша, непочтительно сидя на столе директора Хогвартса, протягивает смеющемуся господину директору золотой снитч. И последняя…

Просто портрет. В Париже они такое именовали забавно «портрет с руками»: молодой мужчина сидит, небрежно облокотившись о подушки, на полосатом диване и смотрит на репродукцию в альбоме: белый единорог на зеленом поле. И лицо у человека на портрете… такое прекрасное лицо! Зеленые глаза с золотистым ободком вокруг зрачка, высокие скулы, мечтательно приоткрытые губы… А на губах… на губах непоседливая бабочка, переливающаяся всеми цветами радуги.

Портрет писался по памяти. Но сейчас, когда совсем рядом стоит модель, Драко хочется стукнуть себя кулаком по бедру и сказать, прищелкнув от удовольствия языком: «Ай да Малфой! Ай да сукин сын!» Но говорит он, разумеется, совсем не то:

— Нравится? – голос жесткий, как ржавое железо. Таким голосом отдавать команды на плацу, а не обольщать прекрасных юношей.

— Нравится.

Тоже, кстати, звучит так себе. Словно мальчик отвык говорить. И улыбаться. Что с тобой случилось, любовь моя?

— Тебя долго не было.

— Месяц и четырнадцать дней.

Тоже считал. Мерлин! Какие еще слова, Малфой?

— Я думал, ты не придешь.

(Иногда кажется, с того дня, как они вместе вешали на стену Хогвартса портрет, Драко ничего другого не делал – только думал и считал дни. Ну… еще рисовал. В свободное от двух предыдущих занятий время).

— Сначала дулся, — честно отвечает Джеймс, машинально поглаживая своими сумасшедшей красоты сильными пальцами обтянутое холстом ребро подрамника. – Потом жалел себя. Потом сомневался. Потом угодил под заклятие во время операции. Провалялся три недели в Мунго.

Сердце… Мордред и его задница! С сердцем надо что-то делать, если ты собираешься и дальше иметь дело с этим мальчишкой и его работой. А ты ведь собираешься, Малфой?

— Три недели? Хорошее заклятие. Качественное.

— Еще бы! – фыркает, словно вынырнувший из воды дельфин. – Серьезные маги – серьезные заклятия.

— Теперь-то все в порядке?

— В полном. Хочешь проверить?

— Хочу.

Еще как хочу! Сегодня. Завтра. Всегда.

Словно приняв какое-то важное решение, мальчишка делает шаг вперед, навстречу. И на губах у него порхает улыбка, точно радужная бабочка.





15.01 — 30.03.15


...на главную...


март 2017  
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031

февраль 2017  
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728

...календарь 2004-2017...
...события фэндома...
...дни рождения...

Запретная секция
Ник:
Пароль:



...регистрация...
...напомнить пароль...

Законченные фики
2017.03.26
Ковш, над ним Кассиопея, а сбоку - Волосы Вероники [0] (Вороны: начало)


2017.03.22
Взаперти [3] (Сверхъестественное)


2017.03.21
Так близко [58] (Гарри Поттер)



Продолжения
2017.03.27 00:20:19
В качестве подарка [50] (Гарри Поттер)


2017.03.26 15:09:25
Бабочка [0] (Гарри Поттер)


2017.03.25 19:39:53
1887 год [2] (Шерлок Холмс)


2017.03.23 21:34:46
Once Upon A Time [17] (Гарри Поттер)


2017.03.23 04:23:58
Драбблы по Вавилону 5 [3] (Вавилон 5)


2017.03.22 23:03:39
Драбблы по Дюма [2] (Произведения Александра Дюма)


2017.03.22 23:03:34
Драбблы по Аббатству Даунтон [2] (Аббатство Даунтон)


2017.03.22 23:03:23
Драбблы по Зачарованным [1] (Зачарованные)


2017.03.22 09:20:48
Обреченные быть [2] (Гарри Поттер)


2017.03.22 05:14:21
Виктория (Ласточка и Ворон) [9] (Гарри Поттер)


2017.03.20 18:40:52
Из тьмы приходит утро [3] (Гарри Поттер)


2017.03.19 16:05:55
Глюки. Возвращение [236] (Оригинальные произведения)


2017.03.19 15:31:02
Добрый и щедрый человек [2] (Гарри Поттер)


2017.03.19 07:40:34
Луна Лавгуд и коллекция мозгошмыгов [5] (Гарри Поттер)


2017.03.19 07:40:07
Арт \"Готичная мрачность\"... [4] (Оригинальные произведения)


2017.03.18 18:32:17
Слизеринские истории [125] (Гарри Поттер)


2017.03.17 10:43:25
Пять друзей Поттера [18] (Гарри Поттер)


2017.03.16 15:22:18
Дневник выжившего мага [135] (Гарри Поттер)


2017.03.15 22:35:03
Один из нас [0] (Гарри Поттер)


2017.03.15 21:34:48
Правнучка бабы яги. Кристаллы воспоминаний [8] (Гарри Поттер)


2017.03.15 18:47:20
Своя цена [12] (Гарри Поттер)


2017.03.14 19:16:48
Апокалипсис. Антология зла [0] (Оригинальные произведения)


2017.03.13 00:03:52
Зимняя сказка [1] (Гарри Поттер)


2017.03.09 04:31:08
Солнечный луч для обитателя тьмы [1] (Оригинальные произведения)


2017.03.08 21:46:54
Расплата(рабочее) [6] (Гарри Поттер)


HARRY POTTER, characters, names, and all related indicia are trademarks of Warner Bros. © 2001 and J.K.Rowling.
SNAPETALES © v 9.0 2004-2017, by KAGERO ©.