Инфо: прочитай!
PDA-версия
Новости
Колонка редактора
Сказочники
Сказки про Г.Поттера
Сказки обо всем
Сказочные рисунки
Сказочное видео
Сказочные пaры
Сказочный поиск
Бета-сервис
Одну простую Сказку
Сказочные рецензии
В гостях у "Сказок.."
ТОП 10
Стонарики/драбблы
Конкурсы/вызовы
Канон: факты
Все о фиках
В помощь автору
Анекдоты [RSS]
Перловка
Ссылки и Партнеры
События фэндома
"Зеленый форум"
"Сказочное Кафе"
"Mythomania"
"Лаборатория..."
Хочешь добавить новый фик?

Улыбнись!

– Патронус в форме лани был твой? Я придурок, честное слово. Только что понял.

– Мой, – насторожился Снейп.

– Значит, если бы Рон не появился, ты бы кинулся вытаскивать меня из-подо льда?

– Вероятно.

– Круто.

Список фандомов

Гарри Поттер[18336]
Оригинальные произведения[1182]
Шерлок Холмс[711]
Сверхъестественное[451]
Блич[260]
Звездный Путь[249]
Мерлин[226]
Робин Гуд[217]
Доктор Кто?[209]
Место преступления[186]
Учитель-мафиози Реборн![182]
Белый крест[177]
Произведения Дж. Р. Р. Толкина[171]
Место преступления: Майами[156]
Звездные войны[131]
Звездные врата: Атлантида[120]
Нелюбимый[119]
Произведения А. и Б. Стругацких[102]



Список вызовов и конкурсов

Фандомная Битва - 2017[10]
Winter Temporary Fandom Combat 2017[27]
Фандомная Битва - 2016[26]
Winter Temporary Fandom Combat 2016[46]
Фандомный Гамак - 2015[4]
Британский флаг - 8[4]
Фандомная Битва - 2015[49]
Фандомная Битва - 2014[17]
I Believe - 2015[5]
Байки Жуткой Тыквы[1]
Следствие ведут...[0]



Немного статистики

На сайте:
- 12453 авторов
- 26876 фиков
- 8374 анекдотов
- 17260 перлов
- 640 драбблов

с 1.01.2004




Сказки...


Время заваривать чай

Автор/-ы, переводчик/-и: Tasha 911
Бета:crassula
Рейтинг:PG-13
Размер:миди
Пейринг:СС/ПЭ
Жанр:AU, Drama, Romance
Отказ:Деньги – правообладателям
Фандом:Гарри Поттер
Аннотация:Фик написан для crassula, которая заказывала: «Северус/Петуния в доме Эвансов».
Комментарии:Написан: 2009г.
Каталог:AU
Предупреждения:смерть персонажа, AU
Статус:Закончен
Выложен:2013.12.19
 открыть весь фик для сохранения в отдельном окне
 просмотреть/оставить комментарии [17]
 фик был просмотрен 4269 раз(-a)



Женщина шла по улице уверенно. На ее узком, немного желтоватом от искусственного загара лице было написано легкое презрение к окружающей действительности и полная удовлетворенность собой. Некоторый недостаток красоты в этой надменной особе компенсировала невероятная ухоженность во всем, начиная от консервативной прически, уложенной волосок к волоску, и заканчивая безупречно гладким слоем лака на ногтях ног. На зеленой чистенькой улочке Галифакса она смотрелась диковинной птицей – белой вороной, которой повезло стащить у судьбы блестящую монету.

В повседневной жизни женщины были достаток, любящий муж, здоровый ребенок и любезные, но завистливые соседки. Ее часы тикали, оставляя на лице морщины, с которыми приходилось бороться кардинальными методами, не откладывая в долгий ящик походы к пластическому хирургу, ее дни текли неспешно, не задевая за душу, не оставляя следа… Иногда ей казалось, что все настоящее, живое осталось в прошлом, было намертво связано с этим проклятым городом, в который ее тянуло возвращаться снова и снова. Хотя бы раз в году, чтобы сменить на двери старого коттеджа облупившуюся табличку «продается» на более новую и яркую. А потом на миг застыть на пороге, глядя через дорогу, представить, что дома прозрачны и можно разглядеть мрачный тупик, так отличающийся от этой ухоженной улицы, перевести взгляд немного влево, на безжизненно-серый дом с давно не мытыми окнами. Зачем? Чтобы на миг задержать дыхание, если в одном из них горит свет. Потому что воспоминания все еще хранились где-то внутри, прятались под бежевым пиджаком и безупречно белой блузкой. Беды от них не было, но если давать им волю слишком часто, неизбежно отравление давно минувшим, а никто на самом деле не хочет быть отравленным. Разве что иногда можно позволить себе ностальгию. Не чаще чем раз в год.

***
Середина осени… Совсем еще маленькая девочка в красном вязаном пальто ускорила шаг, потянув за руку сестренку. Та шла не торопясь, нарочно тянула с возвращением домой. Словно ничуть не боялась этой темной холодной ночи. Будто уютно ей было в бледном желтом свете тусклых фонарей.

Старшая не могла объяснить младшей, почему так важно скорее попасть домой. Она еще не способна была найти подходящие слова, чтобы объяснить, как порой обманчива бывает темнота. Мама с папой часто говорили, что в ней скрываются недобрые люди и возвращаться всегда нужно засветло. Им и пройти-то нужно всего ничего... От дома бабушки с дедушкой до их собственного всего полквартала. Они часто возвращались домой сами, потому что старенькую бабулю вечно мучила подагра, а дед, приложившись после смены к рюмочке шерри, похрапывал в кресле. Будить его никто бы не решился. К деду в семье все относились уважительно. Он был «шишкой» – начальником отдела кадров на ткацкой фабрике, единственном производстве в их городишке, который мама называла «мирным», папа – «уютным», а вечно пьяная прядильщица из дома напротив – «захудалым». Девочка не знала, кто тут прав, но если бы спросили ее мнение, то честно призналась бы, что кислое выражение лица толстой тетки, от которой пахло чем-то неприятным, возникавшее, когда та, заикаясь, произносила: «Ну и дыра этот Гали-й-факс», ей куда понятнее, чем умиление родителей.

Нет, девочка определенно не любила свой родной город. Он пугал ее неухоженностью, дурным запахом со свалки у реки и почерневшей от копоти фабричной трубой. «Перст Дьявола» – так называл ее старый почтальон, он вообще через слово поминал бесов. Все относились к нему снисходительно. Рассказывали, что в войну его контузило и с тех пор у мистера Кабби «течет крыша». Мама девочки его недолюбливала, говорила, пей он меньше того пойла, что гнала на продажу Долли Фрегстон, был бы вояка Кабби в полном порядке и не мерещилась бы ему всякая нечисть.

Поняв, что с быстрым шагом сестры ей не справиться, малышка изо всех сил дернула ее за руку, показывая в сторону реки:

– Кошка.

Старшая девочка нахмурилась. Она тоже слышала истошные кошачьи вопли, доносившиеся с мусорной свалки. Только лучшей реакцией на них ей казалось притвориться глухой и поскорее дойти до дома.

– Когда вернемся, скажем папе. Он посмотрит, что там.

– Кошка! – Маленькая упрямица отказывалась сдвинуться с места, и сестре приходилось ее тащить силком. – Кошка!

Лили исхитрилась вырваться, но с ее головы слетел коричневый берет и тугие огненные локоны рассыпались по плечам. Виновато улыбнувшись сестре, девочка так и оставила свою шапку валяться в луже и побежала на звуки кошачьего негодования. Петуния подобрала многострадальный берет – ведь в его утрате родители, скорее всего, обвинят ее, как старшую, – и на секунду задумалась, что дальше делать. Бежать поздно вечером к реке ей казалось верхом глупости, но пойти за папой и потерять Лили из виду она не могла. Не позволяло чувство ответственности за сестричку, которое ей каждый день внушала мама: «Ты должна заботиться о ней, она же маленькая и еще многие вещи понимает не так хорошо, как ты». Петунии трудно было с этим спорить, только иногда очень хотелось, чтобы малышка Лили чаще получала по попе за свои глупости, потому что быть маленькой и быть дурочкой – это, наверное, все же разные вещи.

Петуния бросилась к реке со всех ног, она, кажется, даже порвала свое красивое пальто, пролезая между досками ветхого забора, ограждавшего свалку. Лили обнаружилась сразу, она ревела, потирая покрасневшее ухо, за которое ее, похоже, дернули, а двое соседских мальчишек постарше, из числа хулиганов, с которыми родители запрещали водиться, колотили третьего, в грязной куртке, топорщившейся на груди. Именно из-под нее и доносился истошный кошачий визг.

Петуния постаралась придать своему лицу строгое выражение, с каким учительница в начальной школе обычно отчитывала шаливших учеников.

– Что ты сделал с моей сестрой, Фред Мюррей? – Она спрятала собственный страх за фразами, которым научилась у взрослых. – Если ты хоть пальцем ее тронул, я все расскажу дедушке и попрошу, чтобы он наконец уволил твоего деда с работы!

Тот хулиган, что покрупнее, на миг перевел на нее взгляд, и худой мальчишка, которого он тряс, воспользовался этим, чтобы укусить обидчика за руку и вывернуться из захвата второго противника.

– Ай! – взвыл Мюррей, почему-то обратив свой гнев на Петунию: – Это же ябеда Эванс!

Петунии до оскорблений не было никакого дела. Она знала, что одноклассники ее не любят. Причина этому была только одна: она свято верила, что взрослые умнее и должны разбираться во всех проблемах вместо детей, которые часто сами не могут принять верное решение. Вот учителя, наоборот, в ней это качество ценили. Выслушивали все претензии к сверстникам внимательно, хвалили чаще других и ставили высокие оценки. Их одобрение значило для Петунии больше, чем обидные прозвища, получаемые от ребят. Друзей среди них девочка не искала, считая всех детей вокруг глупыми и никчемными.

– А ты дурак, Мюррей. – Она подошла к захлебывающейся слезами сестричке и помогла ей встать, заботливо отряхнув одежду и вытерев сопли. – Идем домой, Лили.

Сестра отрицательно замотала головой и указала пальцем на побитого худого мальчишку:

– Кошечка…

Тот как раз отступал к забору, и жест девочки только вновь привлек к нему внимание обидчиков.

– Стоять! – заорал Фред Мюррей. Мальчишка к его «совету» не прислушался, бросился бежать со всех ног, но был пойман Билли, заикающимся сыном наладчика станков, у которого были просто огромные кулаки, несоразмерные костлявому, покрытому прыщами телу. Схваченный за шиворот худой бледный мальчишка, из распухшего носа которого текла кровавая юшка, попробовал пнуть обидчика ногой, но промазал, получив за свою попытку сопротивления удар в спину. Причем он подставил ее под увесистый пинок намеренно, чтобы кулак Билли случайно не прошелся по выпуклости на груди под курткой.

– А-а-а! – закричала Лили, замахав кулаками, словно это ее ударили, и попыталась вырваться из объятий сестры.

Петуния, понимая, что просто увести ее со свалки не удастся, тяжело вздохнула:

– Оставьте его в покое, а то… – Она лихорадочно искала новый способ угроз. На ум отчего-то пришел фильм о колдунах, который недавно смотрели родители, думая, что девочки уже спят, а она подсмотрела кусочек, спустившись на кухню за водой. Петуния вытянула вперед палец, придав своему лицу угрожающее выражение: – Прокляну!

Тут произошло какое-то чудо: рукав куртки Мюррея вспыхнул, словно она и в самом деле обладала магической силой. Мальчишка заорал и бросился к реке тушить одежду, его приятель кинулся за ним. Петуния стояла и зачарованно смотрела на собственный палец, прижав к себе все еще плакавшую Лили. Черноглазый побитый мальчишка так и остался стоять на месте. С восхищением глядя в их сторону, он сказал: «Ведьма!»

Петуния даже не смогла понять, почему всего лишь одно его слово доставило ей столько самого настоящего удовольствия. Словно из простой девочки, вынужденной заботиться о глупой младшей сестре, она вмиг превратилась в зачарованную королеву, властную и всесильную, способную наказать своих врагов. И пусть ее первый вассал был откровенно жалок, он все же как-то по-своему присягнул ей в своем почтении, достав из-за пазухи облезлую, пахнувшую бензином черную кошку. Подойдя к ним ближе, он вручил ее плачущей Лили, как драгоценный дар.

– Вот возьми, меня с ней все равно и на порог дома не пустят.

Лили разулыбалась, кажется, даже покраснела от удовольствия:

– Спасибо. – Больше до мальчишки ей не было никакого дела, и она сосредоточила все внимание на вырывающейся из рук кошке, а вот Петуния проводила мальчика взглядом до пролома в заборе. Она запомнила его худую фигуру, похожую на смешные, совсем не страшные скелеты из комнаты ужасов ¬– она ходила туда в прошлом месяце, когда к ним в город приехал бродячий цирк. Нелепый мальчишка, хмурый, с черными, блестящими, какими-то вороньими глазами. Незабываемый. Почему он так врезался ей в память, она не знала, не смогла ответить себе на этот вопрос, даже когда после возвращения домой они с мамой и папой мыли в ванной свое новое домашнее животное. Родители почему-то хвалили дурочку Лили за то, что она такая добрая девочка, и ругали Петунию, которая, по их словам, повела себя безответственно. Ей было все равно. Сидя на подоконнике в их тогда еще общей с сестрой спальне, она смотрела на черные и пустые небеса с белой дырой луны, слушала тихий стон ветра, запутавшегося в столбах электрических проводов, и повторяла, не в силах скрыть улыбку:

– Ведьма.

***

В доме было пыльно. Никакой иной грязи, кроме толстого слоя серого «пепла» на чехлах, покрывавших мебель. Она открыла дорожную сумку и, достав вешалку, аккуратно сняла свою одежду, которая казалась только что выглаженной даже после поезда, и надела домашние брюки и кофту, оставив на шее неизменную нитку жемчуга, словно та была четками, хранившими ее достоинство, немаловажным свидетельством того, что жизнь удалась.

С уборкой было закончено довольно быстро, отшумел, съедая пыль, пылесос, несколько чехлов были убраны в чулан, освобождая небольшой клочок пространства, ровно такой, какого достаточно для того, чтобы чувствовать себя комфортно три вырванных из обычной жизни дня. На кухне кипел старый медный чайник и подходили в духовом шкафу румяные ромовые плюшки. Женщина даже не собиралась их есть, просто исходивший от них запах был как воскуренные в храмах благовония, навевал совершенно определенные мысли. Нет, не о вечности или боге – об утраченных иллюзиях, еще не до конца перегоревших лампочках-мечтах. Уже давно погашенных, но иногда, раз в год, искривших с позволения их скупой на сожаления хозяйки.

***

Никто не любил Северуса Снейпа. Учителя относились к нему с раздражением, потому что на лице мальчишки читалось, что он мнит себя умнее всех взрослых, вместе взятых. Он был неразговорчив, вечно одет как-то совершенно нелепо, с чужого плеча. Это не способствовало популярности у сверстников, но мальчишка к ней, казалось, не стремился, как, впрочем, и сама Петуния. Иногда, глядя, как он торчит в углу школьного двора с какой-то потрепанной книжкой, она думала: жаль, что у нее, правильной и воспитанной девочки, не может быть поводов для разговора с таким нищим дурачком, как этот Снейп. Она даже имя его знать не должна была, но отчего-то сразу его запомнила, когда в коридоре учительница отчитывала этого оборванца за неопрятный внешний вид. Впрочем, Петуния готова была простить ему многие недостатки, ведь именно одно брошенное им слово помогло ей многое понять, почувствовать себя особенной, и однажды она даже подошла к нему и, немного стесняясь, сообщила: «Знаешь, с кошкой все в порядке», – а потом совершенно растерялась, когда он раздраженно поднял на нее глаза.

– А ты кто? – Вот прямо так взял и спросил, как будто его каждый день били из-за отобранной у хулиганов ушастой жертвы и он называл всех незнакомых девочек ведьмами. Такого пренебрежения королева Петуния не могла простить своему вассалу, а потому, гордо вздернув подбородок, удалилась с намерением вычеркнуть его из своей памяти.

У нее не вышло. Этот скверный мальчишка нашел в ее душе какую-то крохотную потайную дверцу и вломился в нее вместе со своим восхищением. «Ведьма!». Петуния не могла забыть восторга в его голосе. То, что так пугало ее родителей, вмиг стало настоящим волшебством. Ее странностям наконец-то нашлось подходящее определение.

Два года назад Петуния впервые заметила, что, когда она начинает злиться, с людьми вокруг происходят плохие вещи. Чаще всего она выходила из себя, когда кто-то угрожал маленькой глупышке Лили. Случай на свалке был отнюдь не первым эпизодом. Однажды у велосипедиста, что едва не врезался в них с сестрой, заискрило переднее колесо, и он резко взлетел в воздух, перелетая через девочек. У одной из соседок, накричавшей на Петунию за то, что Лили пришло в голову кормить пончиками ее собаку, лицо на глазах у всех начало покрываться фиолетовыми фурункулами. Девочек так восхитили эти события, что они простодушно поспешили обо всем рассказать родителям. Реакция мамы и папы Петунию не обрадовала. Они стали смотреть на нее как на носителя странного непонятного вируса. Словно она вдруг заболела и с ней надо вести себя осторожно. Малышка Лили тут, разумеется, была ни при чем – по мнению родителей, она просто не могла быть виновата во всех этих событиях: веселый смех и милые рыжие кудряшки никак не сочетались с демоническими силами. Петуния не обиделась на взрослых, понимая, что ее узкое, слишком надменное для маленькой девочки лицо кажется им более походящим для того, чтобы таить в себе разные странности. Ну и бог с ними, после встречи с черноглазым мальчишкой она перестала стесняться своего дара и сочла себя избранной.

Это было захватывающее приключение. Дурную репутацию в школе она заработала достаточно быстро. До того как у их отца, уволившегося с фабрики, неожиданно хорошо пошли дела в собственном торговом бизнесе и девочек перевели в школу получше, Петуния своим не всегда срабатывавшим «прокляну» так запугала одноклассников, что у нее совсем не осталось подруг. Впрочем, девочку это не слишком расстроило. Для того чтобы о ком-то заботиться, у нее была Лили. Она почти не ревновала к тому, что улыбчивой младшей сестренке родители отводили больше места в своем сердце. Дивно хорошенькая Лили всегда была на виду. Когда приходили гости, ее торжественно ставили на табурет и просили порадовать собравшихся песенкой или забавным стишком, никак не привлекая к этому Петунию, которая предпочитала прятаться по темным углам и с любопытством шпионить за взрослыми. Они казались ей любопытнейшим объектом для исследований, их слова так часто расходились с делом, что иногда Петуния путалась в своих заключениях об истинном характере знакомых, но все же для своего возраста прекрасно разбиралась в людях. И то, что Лили окружена всеобщей любовью, не казалось несправедливым, ведь Петуния теперь могла называться ведьмой, а этот дар, если верить сказкам, был куда практичнее и надежнее, чем доля самой прекрасной принцессы.

В заблуждениях одно плохо: они имеют свойство развеиваться в самый неподходящий момент. Она хорошо запомнила то острое чувство разочарования, что постигло ее, когда, вернувшись с мамой из магазина, они застали в гостиной бледного отца, пытавшегося поймать за лодыжку парящую под потолком хохочущую Лили. В тот момент Петуния еще не успела почувствовать настоящую злость. Она просто поняла, что не одна такая особенная в их семье. Что ж, путешествие в неизведанный мир вдвоем с кем-то могло быть куда более захватывающим, чем в одиночку.


***

Две комнаты на втором этаже отличались одна от другой начиная с дверей. Женщина проигнорировала выкрашенную розовой краской и с легкой улыбкой коснулась рукой той, на которой красовался плакат какой-то группы, игравшей рок-н-ролл, со смазливыми сексуальными красавцами в составе. Родители смеялись, когда лет в четырнадцать она, тыча пальцем в грудь вокалиста, со всей убежденностью заявляла, что это ее будущий муж. Такое поведение отчего-то всем казалось нормальным. Стоило Петунии прикинуться дурочкой, как она тут же начинала нравиться окружающим. Вот ее настоящие мысли и чувства никто даже не пытался понять, они почему-то назывались дурными, завистливыми и жалкими. Смириться с ее характером близкие могли, лишь когда она надевала удобную маску жизнерадостной глупышки. Очень сложно жить играя. Как бы тщательно ни старалась Петуния сплести свой клубок лжи, нитки все время рвались, потому что даже ненастоящим ведьмам, как выяснялось, бывает и грустно, и больно.

***

Зависть… Она была. Ну, кто в ее ситуации не стал бы завидовать? Дар Лили был искрящимся и ярким. В отличие от Петунии, которой казалось, что она может лишь причинять боль угрожающим ей людям, а во все иные мгновения совершенно беспомощна, сестра легко творила чудеса. С ней каждый день происходили совершенно удивительные вещи, и отчего-то родителей они скорее восхищали, чем пугали. Они просили Лили держать свои способности в секрете, но не слишком злились на то, что она это правило постоянно нарушала. Казалось, девочка просто не могла жить без своих способностей. Петуния оправдывала то, что ведет себя иначе, умением лучше контролировать свои чувства, но потом все изменилось. Чертов Северус Снейп, который когда-то одним словом превратил странность в сказку, разрушил ее мир так же просто, как создал его. Каждый раз, вспоминая их новую встречу на детской площадке, она до боли сжимала зубы, пытаясь сдержать гневные, полные обиды слезы.

Лили в тот день, как обычно, делала глупости, а Петуния одновременно настороженно следила за тем, чтобы не попасться никому на глаза, и пыталась понять, как же сестре удается так хорошо управлять своим даром.

– Как ты делаешь это? – спрашивала она. Но Лили лишь пожимала плечами, и когда Петунии уже казалось, что ее вопросы так и останутся без ответов, потому что ее глупенькая сестра даже не задумывается над тем, что вообще происходит, из ближайших кустов вылетел тот самый черноглазый мальчишка, дико возмущенный их несообразительностью, с возгласом:

– Но ведь это же очевидно! – Он выскочил как черт из табакерки. Петуния даже растерянно отступила назад. За то время, что они не виделись, Снейп вытянулся в длину, но оставался все таким же худым и хмурым. Лили разглядывала его со смесью смущения и любопытства, как незнакомца. Мальчишка волновался. Бросив всего один короткий взгляд на Петунию, он сосредоточил все свое внимание на ее сестре.
– Я знаю, кто ты, – сказал он.
У Петунии возникло огромное желание заткнуть ему рукой рот.
– Что ты имеешь в виду? – спросила Лили.
– Ты… ты ведьма! – прошептал мальчишка со знакомой ей восхищенной интонацией. Ее сказка… Казалось, книга намокла и буквы поплыли, перестав складываться в слова. Она поняла, почему там, на свалке, этот ужасный Снейп даже лица ее не запомнил. Он смотрел тогда на Лили, говорил только с ней.
– Не очень красиво так обзываться. – Кажется, сестре в отличие от самой Петунии совсем не понравились его слова, она даже попыталась уйти.
– Стой! – крикнул мальчишка, бросившись за ней. В его голосе была такая жажда понимания, что девочка невольно смутилась, и это разозлило ее еще больше.
– Ты ведьма, – повторил Снейп Лили, – настоящая ведьма. Я давно за тобой наблюдаю. В этом нет ничего дурного. Моя мама тоже ведьма, а я – волшебник.
Петуния засмеялась, неестественно, слишком громко, чтобы ее смех кому-то показался искренним. Этот черноглазый идиот начал рассказывать новую, совершенно дурацкую сказку. Глупо! История была глупа уже потому, что ее в этот колдовской мир не звали.
– Волшебник! – она старалась откреститься даже от собственных воспоминаний. В этот миг он был для нее лишь злым никчемным вором, укравшим ее надежды. – Да я же тебя знаю, ты сын Снейпов! Они живут в Тупике Прядильщиков у реки. Зачем ты шпионил за нами?
Слова были выбраны правильно. Она заставила глупого мальчишку оправдываться. Он вел себя неподобающе, он… имел глупость привести ее в бешенство.
– Я не шпионил. Да и не стал бы я шпионить за тобой, – язвительно добавил он, – ты же маггла.
Это было сказано презрительно. Так, словно она была пустым местом. Не имела никакого значения. Странно, что его замечание причинило ей столько боли, хотя и помогло справиться с гневом.
– Пойдем, Лили, – пронзительным голосом сказала она, – мы уходим.
Сестра послушалась, тогда она еще любила Петунию, не променяла ее заботу на мир жестоких и чуждых ее сестре сказок.


***

В девичьей спальне, несмотря на пыль, царил порядок. Женщина невольно улыбнулась: она всегда любила заниматься домашними делами. Часами могла развешивать в шкафу одежду, сортируя ее по цветам и фасонам, словно это помогало ей привести в порядок собственные мысли и чувства. Скрипнул ящик комода. Она извлекла из него объемистый альбом с фотографиями. Просматривать его в первый же день ее приезда было своего рода традицией, а в них, как известно, нет ничего плохого, наоборот, принято считать, что привычки не из числа вредных человека облагораживают. Часть фотографий она забрала с собой, когда переехала в дом мужа, оставив лишь те, что никак не вписывались в ее новую жизнь, – прошлое, без которого можно было обойтись.
Отец купил ей камеру, когда Петунии исполнилось десять, считая, что ей самое время обзавестись хоть каким-то хобби. С музыкой у нее не сложилось, рисовала она ужасно, вышивала еще хуже, а фотографии… Наверное, отец считал, что это поможет ему сблизиться со старшей дочерью. Сам он был помешан на снимках, мог часами рассказывать о разных реактивах, объективах и лампах, усадив девочку на высокий стульчик в подвале, оборудованном под проявочную. Петуния слушала. Ей все равно не на что было тратить время, с тех пор как Лили стала все чаще ускользать из дома в одиночку. Она знала, куда ходит сестра, та могла не утруждать себя ложью и выдумыванием предлогов. Лили убегала к реке, на встречу с этим отравляющим своими историями оборванцем, который рассказывал чудесные сказки. Ничто так не злило Петунию, как зависть, что все его истории принадлежат не ей.
Женщина открыла альбом, глядя на немного пожелтевшие от времени снимки. Те, на которых были родители, она разглядывать не стала. Улыбку вызвали соседи, снятые в процессе каких-то прегрешений, но не эта часть коллекции наблюдений за людьми и их пороками привела ее в эту комнату. У нее было всего несколько действительно стоящих фотографий. Каждая на вес золота. Как бы она ни ненавидела эти снимки, уничтожить их рука никогда не поднималась.

***

На первой фотографии было немного криво снято ее собственное плечо с огромным синяком, оставленным упавшей веткой. Она хранила ее как напоминание, способ заткнуть Лили, когда та начинала превозносить своего нового друга. Северус Снейп был жесток, его магия не была чем-то добрым и веселым, помогавшим малышам парить под потолком, а цветам – распускаться. Этот тип был опасен и страшил именно так, как, по мнению Петунии, и следовало ожидать от волшебника. Лили этого не понимала, для нее дар был озорством.
На втором фото был заснят старик в причудливом голубом халате, который однажды пришел в их дом поговорить с родителями и Лили об особенной школе. Петунию в гостиную не пустили, но, спрятавшись в коридоре, она подслушала весь разговор и даже смогла сфотографировать гостя. Без вспышки, правда, и фото вышло нечетким, как и ее воспоминания о человеке, назвавшемся директором Дамблдором. Она так хотела поговорить с ним, но старик покинул их дом странным способом – просто растворившись в воздухе. Петуния думала, вышла какая-то ошибка с тем, что он явился не за ней. Взрослые вообще, по ее мнению, часто ошибались, и уже на следующий день она написала директору очень грамотное письмо с разъяснениями, что подозревает в себе наличие тех же способностей, что и у сестры. Пришедшей через несколько дней ответ был оскорбительно вежливым. Граничил с полным безразличием. Если верить ему, никакого дара у нее не было и быть не могло.
Она бы пережила. Усмирила свое бешенство, просто поверила, что никакие дурацкие сказки ей не нужны, если бы Лили не узнала ничего о письме и ее унижении. Впрочем, сестра была ни в чем не виновата. Это все чертов Снейп, которого Лили зачем-то начала водить к ним домой. Именно он копался в ее вещах и нашел это дурацкое послание. Петуния была раздосадована и, вернувшись домой с вокзала Кингс-Кросс, собственноручно записала в дневнике: «Все маги – уроды!». Слово удивительно подходило мальчишке Снейпу, ну а то, что Лили попала в одну компанию с ним… она сама так решила и заслужила это оскорбление в полной мере. Теперь сестра существовала в ее жизни лишь как помеха. Вспомнились все обиды, родительское невнимание и та дурацкая ответственность, на которую ее с детства обрекли. Петуния взбунтовалась. Ее больше никто не заботил, кроме себя, и первое, что она потребовала от отца, – найти ей хорошую школу подальше от их жалкого городишка. Родители обещали, что сделают это в будущем году. Петуния не давала им забыть о данном слове, тем более что вернувшаяся на каникулы Лили только и делала, что болтала о волшебстве и часто приводила своего друга к ним на обед. Это было невыносимой пыткой – сидеть за столом и слушать о мире, доступ в который ей закрыт.
– Уроды… – Ей очень хотелось, чтобы Снейп перестал корчить из себя скромника и заявил ее родителям, как и ей самой однажды, глядя в глаза, что они всего лишь магглы. Она была мудрее и знала, что от него стоит держаться подальше, если уж не получается выгнать из их дома поганой метлой. Она стала полностью игнорировать его и сестру, даже завела подруг, к которым можно было уйти из дома, чтобы не видеться с этими двумя уродами.
– Почему ты так себя ведешь? – спросил однажды Снейп, когда они столкнулись на улице. – Ты же очень обижаешь Лили.
Она рассмеялась ему в лицо:
– А какое ей дело до простой магглы?
Этот черноглазый ублюдок пожал плечами:
– Сам не знаю, но она, тем не менее, постоянно расстраивается.
– Переживет, – хмыкнула Петуния. – Знаешь, у нас, магглов, тоже есть своя гордость, и мы предпочитаем не иметь дела с уродами вроде вас.
Кажется, она сказала то, что причинило ему боль, потому что рука мальчишки непроизвольно дернулась в попытке достать эту его идиотскую указку.
– Дура!
Она хмыкнула:
– Хочешь в Азкабан? Или что там у вас бывает за нарушенный запрет колдовать на каникулах?
Снейп отступил, она выиграла свое первое сражение, но победа не принесла особой радости. Все, чего хотелось Петунии, – это забыть о нем как об источнике своих разочарований.


***

Женщина взяла в руки третью фотографию и попыталась вспомнить, зачем сняла ее. Ответа не было. Петуния никогда не понимала, что символизирует этот снимок. Фото было сделано из окна ее спальни, за день до того, как ей предстояло уехать в новую школу в Лондоне. Она в сотый раз перепроверяла собранные вещи, когда в окно ударил камешек. Петуния подошла к нему и увидела Снейпа, который тут же неприветливо скривился, не желая признавать, что перепутал окна.
– Идиот, в дверь можно позвонить.
Соседние ставни скрипнули, и Лили весело рассмеялась.
– Но так же совершенно неинтересно! – Она тряхнула своими огненными кудрями. – Северус, я сейчас спущусь.
Петуния уже хотела захлопнуть окно, когда заметила на лице Снейпа бездумную, по-идиотски счастливую улыбку и застыла, не в силах сдвинуться с места. Это странное выражение его некрасивого, всегда слишком мрачного лица ее просто околдовало. Улыбаясь, Снейп не становился симпатичнее, просто от него исходило такое тепло… В нем было что-то важнее красоты, нечто заставлявшее позабыть о том, как нелепо он одет и какие злые слова может говорить. Петуния против воли потянулась за камерой, желая запечатлеть это волшебство. Вспышка заставила мальчишку вздрогнуть и опомниться. Его лицо вернуло свое извечно хмурое выражение.
– Что ты делаешь?
– Дурак, – непонятно на кого и за что обиделась Петуния и дернула занавеску, скрываясь за ней. Она тяжело дышала, прижимая фотоаппарат к груди, и никак не могла понять, что же ее так сильно взволновало.

***

Женщина перевернула страницу альбома, потому что, глядя на снимок, сама невольно улыбнулась. Она всегда хотела однажды посмотреть на него серьезным взглядом, не воскрешая того неуловимого чувства, но у нее не выходило даже спустя столько лет. Ни бусы из жемчуга, ни безупречная прическа, как видно, не служили надежной броней от глупости.
Новая фотография была сделана с большим перерывом и несла в себе совершенно иное чувство. Она была полна горечи и как-то особенно нравилась Петунии именно этим. Глядя на нее, она всякий раз откровенно злорадствовала, но не могла избавиться от ощущения пустоты, которую этот снимок когда-то поселил в ее сердце.
Новая школа создала кучу проблем. Большинство учеников были из семей намного состоятельнее, чем родители Петунии, и пришлось приложить усилия, чтобы занять свое место среди них. Прилежной учебой и лестью она быстро завоевала одобрение преподавателей, а наблюдательность дала повод для умеренного шантажа своих товарищей. Петунию в школе не любили, но предпочитали с ней не связываться. Главное, никак не оскорбляли, не задевали, а большего она для себя и не желала. Ее вполне устраивало существующее положение вещей. Только возвращаться домой на каникулы всегда было пыткой. Там был другой мир, из которого ее когда-то исключили, законов которого она не понимала.
У Лили вечно торчали подружки из ее дерьмовой ведьмовской школы, и чтобы избавить себя от их хихиканья и разговоров о совершенно непонятных вещах, Петуния погромче включала музыку и не отзывалась даже на стук призывавших ее к тишине родителей. Сама того не желая, дома она прослыла бунтаркой, а среди своих бывших приятелей по школе в Галифаксе – «лондонской штучкой». Приобщиться к ее «шику» захотели многие, и, наверное, она с обычным презрением к окружающим послала бы незадачливых ухажеров подальше, если бы не постоянно окруженная подружками Лили. Уступать сестре в чем бы то ни было она больше не намеревалась, и у нее появилась собственная «банда». Они слушали чертовски неприличную музыку, пили купленное по поддельным документам пиво и собирались на бензоколонке у реки, чтобы прокатиться на мотоцикле известного хулигана Фредди Мюррея. Петуния называла его своей каретой, ведь она была королевой этого маленького общества, щедро угощая новоявленных друзей байками о своей выдуманной разгульной лондонской жизни. Родителей такое поведение возмущало, но у Петунии на все был один ответ:
– По-вашему, лучше быть ведьмой? – Да, по их мнению, это было лучше, но любые возражения «предков» ее только смешили. Призывы к разумности? Ну, она была чертовски разумна и больше никогда не пересекала грань, позволяя себе чем-то по-настоящему увлечься.
Все же что-то тянуло ее в Галифакс, и иногда она даже отказывалась от предложения учителей остаться на каникулы в школе. Наверное, это было чувство мстительного удовольствия, ведь трудно было не заметить, что в жизни Лили находится все меньше места для Северуса Снейпа. Сестра, казалось, не замечала этого, все еще называла его своим лучшим другом, но в обществе постоянно приглашавшихся ею в гости подруг по школе мальчишка как-то терялся, старался забиться в угол и слиться со стенкой. Зато наедине с Лили он выглядел активным, счастливым и даже каким-то вдохновленным, что ли. Петуния никак не могла сформулировать, что чувствует к нему. Иногда ей казалось, это жалость к законченному неудачнику. Но она могла счесть его таким, только справившись с завистью, позабыв, что он отнял у нее сказку… Нет, она вроде не забывала. Снейп был постоянно саднящей занозой, злом, врагом, и в ней, кажется, существовала огромная потребность его ненавидеть, но не получалось воплотить ее в жизнь.
Как-то они с Фредом заехали в придорожное кафе, принадлежащее его дяде, чтобы съесть пару бургеров и, потратив всю мелочь на музыкальный автомат, оторваться, позволив себе утонуть в переливе гитар и дроби ударных. Петуния хорошо танцевала, в свои неполные шестнадцать лет она слыла модницей и красоткой. Не такой, как Лили, чья яркая внешность мгновенно привлекала к ней все взгляды, но у них все же были одни и те же родители. У Петунии была более худощавая фигура, чем у сестры, но зато она стала выше ростом и ее ноги многие парни в лондонской школе уже называли умопомрачительно длинными и стройными. Учитывая, что к ним прилагались светло-каштановые волосы с игривыми красноватыми нотками и большие зеленовато-карие глаза, комплексовать по поводу своей внешности Петунии никогда не приходилось. Она даже считала себя интереснее Лили, модный журнал помог ей подобрать правильное слово: «пикантнее».
– По бургеру мне и моей девушке!
Она хмыкнула, и щеки Фреда заалели. Он просто обожал, когда она позволяла ему так себя называть.
Его толстый дядя в засаленном фартуке, именовавший Петунию «душечкой Эванс», поощрительно задрал вверх большой палец.
– Все самое лучшее для нашего Фредди и его принцессы. Эй, крысеныш, – крикнул он в сторону подсобки, – тащи сюда свою задницу и чистую посуду.
Петуния даже растерялась, когда из-за двери вышел Снейп, нагруженный стопкой белоснежных тарелок. Нет, в ее голове пронеслась тысяча слов. Что-то о самой жалкой работе на каникулах, какую только можно придумать, о том, что магия, видимо, не слишком надежный источник дохода, раз ее адепты вынуждены подрабатывать мытьем посуды, и еще куча злых слов, но почему-то ни одно из них так и не сорвалось с губ.
– Вот. – Мальчишка был раздосадован, а когда встретился с ней глазами и эта досада сменилась злостью от унижения, то невольно отступил назад. Петуния продолжала неотрывно на него смотреть, словно стараясь выжать из себя какую-нибудь гадость, обидные слова, но язык отказывался ей повиноваться. Фред как-то совершенно неверно, а может, наоборот, чертовски правильно понял ее взгляд.
– Дядя, и с каких пор ты берешь на работу таких паразитов? От этого нищего придурка недолго и какую-то заразу подхватить.
– Да его старик попросил найти этому заморышу какое-то дело, а то, говорит, одни глупости у него на уме, только и делает, что сидит на шее у родителей.
Снейп зло дернул пояс фартука. Петуния понимала, какого труда ему стоит сдержаться. Странно, но она почти желала, чтобы он выплеснул свой гнев, показал этим идиотам, кто здесь главный, не позволил никому так обращаться с собой, ведь он же умел… быть злым, язвительным и до отвращения честным в своем презрении. Она еще помнила. У нее была фотография с синяком на собственном плече, которая никогда не давала об этом забыть.
– Я, пожалуй, пойду на кухню. – Он резко развернулся, но так уж люди устроены – понимают, что победили, не тогда, когда жертва ранена, она непременно должна быть добита.
– Ну так уволь его, дядя. Вообще, не понимаю, какие обязательства у тебя могут быть перед этим забулдыгой, его папашей? – Фред повернулся к Петунии: – А хочешь, мы с ребятами покажем ему, что таким отбросам место на помойке?
Она хотела. Должна была хотеть, но отчего-то, видя, как Снейп, стоя к ней вполоборота, с горькой беспомощностью усмехнулся, словно констатируя, что знает: люди дерьмо и этого уже ничем не исправить, она стала противна самой себе. Все показалось отвратительным: и Фред с лоснящимися щеками, пахнущий лосьоном от прыщей, и его вечно небритый дядька, чьи мясистые пальцы проворно орудовали лопаткой, переворачивая на гриле сочащиеся сукровицей котлеты. Она сама тоже вызывала презрение – не девушка, а наряженная в новое платье кукла. Совершенно точно не ведьма, со всей определенностью нет.

– Если ты, Фред Мюррей, – странно, что именно эти слова дались ей так легко, – или кто-то из твоих приятелей когда-нибудь тронет его хотя бы пальцем… – она подчеркнула значимость своих слов ударом кулака по стойке, – ты можешь забыть, как меня зовут.
Петуния вскочила на ноги и, обойдя прилавок вместе с высокими обтянутыми красным кожаным дерматином табуретами, сама рванула со Снейпа грязный фартук и сжала его мокрую, воняющую лимонным моющим средством ладонь.
– Мы уходим отсюда! Немедленно.
– Интересно, что ты сейчас делаешь?
Он смотрел на нее как на сумасшедшую, но так растерянно, что Петуния невольно улыбнулась. Она сама не знала, что творит, но, кажется, впервые за время их знакомства Снейп ее по-настоящему видел. Не как помеху в общении с Лили, не как назойливую муху, что прилагалась к вкуснейшему из тортов. Она в тот момент для него совершенно точно существовала и пусть на миг, но затмила всех.
– Идем. – Он послушно, наверное, все еще в силу растерянности, вышел за ней из кафе. – Если тебе нужна работа, ты должен был сказать Лили, а не связываться с этими. Наш отец набирает курьеров на временной основе, тебе бы он не отказал.
Снейп, кажется, нахмурился.
– Совершенно неприемлемо просить о таком ничтожном одолжении… – Он сменил тему: – А что касается Мюрреев, то ты же с ними связалась.
Она пресекла все его попытки себя осуждать:
– Мне в отличие от тебя это нравится.
Он попытался вырвать свою руку.
– Эванс, просто забудь.
Она сжала его ладонь еще сильнее.
– Не с твоим счастьем, Снейп. Идем.
Он нахмурился:
– Куда?
– Придешь, узнаешь.
Еще одна попытка вырваться.
– Я совершенно точно не буду обсуждать с твоим отцом или Лили свое трудоустройство.
Петуния знала, что это так. Снейп ненавидел просить милостыню. В этом они, кажется, были похожи. Пусть даже только в этом, ей в тот момент было и того достаточно.
– Понимаю.
Он удивился:
– Ты?
– Представь себе. Пошли.
Как ни странно, он послушался. Они так и шагали через весь город – она чуть впереди, не выпуская его руки из своей. Тот вечер что-то изменил в ней. Петуния не понимала, что именно, но эта глубокая борозда перемен словно прошла через все ее существо. Было так трудно находиться рядом с кем-то и не знать, о чем говорить. Было сложно шагать по собственным обидам. Она ничего ему не простила. Вообще, чертовски непонятно, почему ей было так хорошо рядом с мальчишкой на год младше, а значит, на сотню лет глупее. Злым, замкнутым и… Может, все дело в том, что он был волшебником? Не таким, как Лили – в ней отсутствовало что-то важное, способное немного пугать Петунию, но и завораживать, а в Снейпе это было. Не без сожаления Петуния увидела, что они уже дошли до их старой начальной школы, и указала на приклеенный к забору листок, где значилось, что на лето в школе ищут молодых людей для работы в библиотеке и уборки территории. Синим карандашом было подчеркнуто, что на работу берут несовершеннолетних.
– Почасовая оплата. Я работала у них несколько дней, когда папа отказался дать мне денег на новую юбку. Скука смертная, но, по крайней мере, к ним никто не хочет идти. Все думают, глупо торчать летом в школе, и отказываются, а значит, почти весь день можно быть предоставленным самому себе. В библиотеке душно, но в комнате на втором этаже за классом рисования можно стащить вентилятор, и тогда…
Снейп перебил ее:
– Мне подходит. Может, ты наконец отпустишь мою руку?
Петуния отбросила его ладонь так поспешно, что сама себя рассмешила.
– Ну да, наверное, это стоило сделать еще минут двадцать назад. – Она развернулась, чтобы сбежать от собственного смущения. – Бывай.
– Почему?.. Почему ты помогла мне? – Ну, дался Снейпу этот вопрос. Как будто у нее был на него ответ.
Петуния пожала плечами и обернулась:
– Благотворительность?
Наглый мальчишка хмыкнул:
– Выбери другой вариант. Ты не похожа на девочку из приходской школы.
Петуния задумалась:
– А на кого похожа?
Он улыбался:
– Знаешь страшные истории, какие рассказывают маленьким детям, – о тех, кто любит отбирать у них леденцы?
Она фыркнула и зашагала к дому, выкрикнув:
– Пошел к черту, Снейп!
– Я думал, тебе это сравнение польстит. – Он зачем-то шагнул следом.
– У тебя жажда преследования? – возмутилась Петуния.
– Не льсти себе, просто, если помнишь, мы живем через улицу, а это самая короткая дорога.
– Тогда сделай нам двоим огромное одолжение, помолчи.
Снейп кивнул. Пока они шли к ее дому, Петуния думала, что эта прогулка вышла почти идеальной. Если бы он взял себе за правило ничего не говорить с момента их первой встречи, то она бы… Нет, дальше ее мысли не заглянуть не осмелились. Она не отдавала себе отчета в том, что происходит, даже когда на следующий день перестала отвечать на звонки Фредди и его приятелей, а встретив на лестнице Снейпа, с ненавистью глядящего на дверь в комнату Лили, из-за которой доносился звонкий смех, только пожала плечами в ответ на его вопрос:

– Как думаешь, скоро эти болтушки разойдутся и наконец оставят ее в покое?
– Не знаю. Так и будешь ждать под дверью, пока твоя принцесса не освободится?
– Заткнись, – резко ответил он. Петуния отчего-то не обиделась.
– Я говорю, что ты можешь подождать у меня в комнате. Я собираюсь делать задания, которые нам дали на лето, так что, если не будешь мне мешать и лазить по моим вещам, даже налью тебе чая.
– Когда это я лазил? – возмутился Снейп.
Ей совершенно не хотелось вспоминать плохое.
– Проехали. Ну, так ты идешь?
Он кивнул:
– Да. Спасибо.
Гостем Снейп был неловким. Он осмотрел ее комнату как-то вскользь и примостился на краешке стула. Единственное, что его, кажется, привлекло, это книжная полка, заваленная вперемешку согласно вкусам Петунии классическими произведениями по школьной программе и модными изданиями современников.
– Можешь выбрать себе что-нибудь почитать. Я пока схожу за чаем.
Когда она вернулась из кухни с подносом с сэндвичами и кружками, Снейп уже сидел, уткнувшись носом в роман какого-то русского автора с непроизносимой фамилией.
– Есть хочешь? – Он отложил в сторону книгу и, помявшись для приличия пару секунд, набросился на еду. Петуния хмыкнула: – Тебя что, и правда дома совсем не кормят?
– Заткнись, – посоветовал Снейп.
Девушка взяла учебник и устроилась на кровати.
– Да мне все равно.
– Вот и отлично. – Глядя на ее сосредоточенное лицо, он спросил: – В этом году заканчиваешь школу?
– Нет, останусь еще на два года. Хочу потом найти работу в Лондоне и поступить в университет.
– Странно, – Снейп, покончив с едой, начисто вытер руки салфеткой, прежде чем снова взяться за книгу. – Лили говорила, все, что тебя волнует, это поиски богатого мужа.
Петуния ничего отрицать не собиралась:
– Ну, если не сложится с университетом, это тоже вариант.
– Не хочешь возвращаться в Галифакс?
Она кивнула:
– А кто в здравом уме хочет?
– Никто, – признал он. – Хорошо, что мне осталось учиться всего три года. Вам, магглам, хуже.
– Пошел вон, – сухо сказала она. Снейп удивленно взглянул на нее. Кажется, он не понял, что ее разозлило, и Петуния смягчилась: – Еще раз произнесешь это слово – и можешь убираться.
– Но такова правда. Как мне еще тебя называть?
– Это твоя правда. У меня она совершенно другая. Мне что, звать тебя через слово уродом просто потому, что я так считаю?
– Это невежливо.
– Маггла – тоже невежливо.
Он взглянул на книгу, с которой, судя по всему, не хотел расставаться, и решил не спорить.
– Ладно.
То и дело поглядывая на его некрасивый профиль, Петуния думала о том, что совсем не может понять свое поведение, но почему-то, когда через день он снова постучал в ее дверь и спросил: «Я у тебя почитаю?», она твердо решила, что все каникулы проведет дома, чтобы не упустить момент, когда ему снова придет в голову вернуться. Ее злило, что Снейп уходил каждый раз, когда в комнате Лили затихали чужие голоса. Она не могла понять, что такого чудесного было в ее сестре. Магия? Только из-за нее Северус так неуловимо менялся в обществе Лили? В его глазах появлялось мягкое, какое-то совершенно беззащитное выражение, а вечно опущенные уголки губ стремились вверх, и казалось, даже сальные, неопрятные волосы начинали выглядеть чище.
– Вот ведь идиот! – негодовала Петуния, когда Снейп поспешно сбежал к своей принцессе в разгар их довольно интересного разговора о Достоевском. Она ведь тоже прочла книгу и даже удосужилась запомнить эту ужасную фамилию, а он вот так взял и ушел. – Глупый влюбленный кретин!
…И все стало на свои места и сделалось предельно ясно. Любовь была для Петунии совершенно неизвестной величиной, но одно она усвоила: с ней не особенно поспоришь. Все взгляды и дурацкие ужимки Снейпа вдруг обрели смысл, и она с неясной грустью обняла подушку и высказала ей свое разочарование тихим шепотом:
– Как-то все неправильно. Но меня же это не волнует?
Она старательно убеждала себя в этом все каникулы. Даже не подначивала Северуса, хотя порой очень хотелось сбить с него временами проступавшую спесь. Так или иначе, это было пусть немного грустное, но, наверное, лучшее лето в ее жизни. Только оказавшись в школе, Петуния наконец поняла, что с ней не так. Пока ее взрослые и такие правильные одноклассницы смеялись, вспоминая каникулы, и рассказывали о своих многочисленных поклонниках, сильно преувеличивая действительность, она молчала. Ее голос отказывался вливаться в хор их восторгов со своей не менее волшебной историей. Впервые в жизни она по-настоящему скучала. Тосковала, думая о худом мальчишке, ровеснике ее глупой младшей сестры, уродце из другого измерения, путь в которое для нее закрыт, и не замечала, как мир вокруг начинал терять свои привычные краски.
– Глупость какая, – твердила она фотографии улыбающегося Снейпа, которую зачем-то притащила с собой в Лондон. – Наверное, даже гадость.
От его улыбки ей становилось только тяжелее, но он не повиновался приказам, никак не хотел исчезнуть из головы, и Петуния едва дотянула до рождественских каникул. Впервые она так спешила домой, чтобы…
Он вошел тихо, натянул растянутые рукава свитера так, чтобы они скрыли покрасневшие от мороза, озябшие пальцы, и сказал:
– Привет. У Лили сейчас ее девчонки. Я посижу у тебя полчаса?
Ее сердце, кажется, пропустило пару ударов. Петуния взглянула на свой еще не до конца распакованный чемодан, подумала о том, что на этот день у нее были планы сходить в магазин бакалейщика и купить себе любимых конфет, чтобы вечером заедать ими огорчение от необходимости учиться на каникулах.
– Конечно. – Когда он устроился на стуле, сунув свой внушительный нос в очередную книжку, Петуния поняла, что влюблена. Из всех возможных вариантов этот был самым ужасным. Снейп не нравился ей. Между ними не было абсолютно ничего общего, но все же… Какая-то ее часть твердила, что они неделимы. Он все, что осталось у нее от старых сказок, в которые так необъяснимо трудно было перестать верить. Северус был крупицей ее самой, несговорчивой, не склонной прислушиваться к увещеваниям, глухой к голосу логики, но всесильной. С той же очевидностью, что и свою странную влюбленность, она осознала тот факт, что совершенно не нужна ему. Навсегда заклеймена противным, режущим слух словом «маггла». Не ведьма… Ну почему она, спрашивается, не может быть другой? Кто там распределяет судьбы? – эй, дурак, ты чертовски ошибся!
– Что? – спросил Северус и насупил брови, удивленный ее пристальным вниманием. – У меня что-то с лицом?
Она привычно хмыкнула:
– А с ним хоть когда-то было все в порядке?
– На себя посмотри, – «дружелюбно» сказал Северус, но Петуния в ответ лишь улыбнулась. На себя ей сейчас хотелось смотреть меньше всего на свете, словно она подсознательно боялась обнаружить на лбу клеймо с надписью: «влюбленная идиотка!»
– Принесу что-нибудь перекусить. Ты будешь проявлять гордость под аккомпанемент урчащего живота или скажешь, чего тебе хочется?
– Печенья и молока, если можно.
Она хмыкнула:
– Снейп, ты такой ребенок.
Так думать было правильно, и, спускаясь на кухню, она прикидывала, сколько времени потребуется Лили, чтобы понять: ее приятель весьма странное, но сокровище. Таким его делают не выдающиеся душевные качества, а сила тех чувств, что он к ней испытывает, этакое всепоглощающее обожание, служащее залогом слепой преданности. Интересно, что сестра сделает, когда поймет, что он ее любит? Примет Снейпа таким, каков он есть, со всеми многочисленными недостатками, или решит, что он для нее плох? Петуния не знала, какой выбор Лили понравится ей больше.
– Лишь бы все поскорее кончилось, – решила она, наливая молоко в стакан. – Мне не важно как.

***

Женщина никак не могла оторвать взгляд от этой удручающей фотографии. Иногда нужно быть осторожнее в своих желаниях. Они имеют свойство сбываться.
На Пасху она не вернулась домой, готовясь к экзаменам, ведь от них зависело, сколько придется платить еще за два года обучения, хорошим ученикам давали гранты, а отец уже выражал недовольство затратами на ее обучение. Дела в его фирме шли не блестяще.
– Лили будет учиться только до семнадцати, – сетовал он. – Зачем тебе университет? Разве девочка не должна думать о хорошей партии?
– А Лили не девочка? Она ведь ведьма, а ведьмам можно строить планы о работе в каком-то там министерстве даже с убогим неполным образованием. Знаешь, мне самой неприятно, что как обычный человек я сталкиваюсь со столькими трудностями.
Отец в ответ виновато замолкал, и Петуния, повесив телефонную трубку, шла из холла в жилой корпус, чтобы, отринув предложение соседки по комнате сбежать в город на танцы, до рассвета читать учебник. Она не была гением, учеба давалась ей лишь за счет ежедневного героического преодоления собственных возможностей. Каждый раз, уже готовая сдаться и дать себе передышку, она вспоминала черноглазого мальчишку, за вечер проглатывающего толстую книгу, и упрямо поджимала губы:
– Это ведь не магия. Не все можно решить колдовством.
Итогом такого насилия над собой стала блестящая сдача экзаменов. Она получила грант от школы и летела домой как на крыльях, ведь смогла же на шаг приблизиться к своей цели. Еще немного, и она оставит позади Галифакс с его недосказанными сказками. Всего каких-то два года… Чуть-чуть, и она забудет тусклые улицы, серые людские лица и Северуса Снейпа. Ну да, о нем она тоже наверняка легко сможет позабыть.
Ей просто необходимо было с кем-то поделиться своей радостью, но родители с большими восторгами встретили сообщения Лили об успешной сдаче каких-то С.О.В. «Ну и черт с вами, – думала Петуния. – Я как-нибудь обойдусь без вашего внимания, ведь всегда обходилась. Главное, я буду жить так, как хочу!». Вот с последним желанием отчего-то не вышло. Она первая заметила важную недостачу в их доме. Как будто кто-то взял и выкинул старый скрипучий стул. К нему вроде все так привыкли, что и замечать перестали, а вот выбросили – и все не так, как раньше. Пусто на сердце.
Первые три дня она списывала все на обстоятельства – ну, мало ли у кого какие дела, но к концу недели стала заметно нервничать.
– А где этот твой Снейп? – Она надеялась, что ее голос не выдает и толики истинного интереса.
Лили пожала плечами:
– Поссорились.
Петунии положено было обрадоваться, и она изобразила злорадство:
– Ну наконец-то. Надолго мы от него избавлены или он скоро прибежит валяться у тебя в ногах?
– Он не прибежит. – Лили нахмурилась. – Не то чтобы он не захотел со мной помириться, но знаешь, я так не могу. Мы слишком расходимся с ним во взглядах на одни и те же вещи.
– Ну, так просто попроси его изменить свое мнение. – Петуния удивилась собственной горячности. – Впрочем, мне нет дела…
Лили ее перебила:
– Если бы я попросила его что-то не делать, он бы, скорее всего, послушался. Притворился бы, что все изменилось, солгал бы, что пересмотрел свои взгляды, но я-то его хорошо знаю и именно поэтому всегда буду переживать, понимая, что все ложь и он притворяется передо мной, чтобы сохранить мою дружбу.
– А при чем тут дружба? – жестко спросила Петуния. – По-моему, он влюблен в тебя до сумасшествия, еще с самого сопливого возраста, и ты это прекрасно знаешь. Если не меняться ради того, кого любишь, зачем тогда вообще перемены? Человека практически всегда все в себе устраивает, по большому счету. Недостатками какие-то вещи становятся только тогда, когда кто-то значимый для тебя считает их таковыми.
Лили нахмурилась. Ее личику совершенно не шло это выражение крайней сосредоточенности.
– Туни, ты ничего не понимаешь, дело не в…– Она осеклась. – Да и в этом тоже. Северус всегда был мне другом, самым интересным, лучшим, верным, но я просто не могу принять его взгляды и мысли. Я так и сказала ему. Он не хочет меняться, а значит, не изменится. У меня что, нет никакого права не принимать его точку зрения?
– Есть, – кивнула Петуния. – Но ведь дело не только во взглядах. Его чувства ты тоже вправе не принимать, просто скажи ему об этом. Что никогда не видела в нем своего парня и все такое. Иначе у тебя получается какая-то полуправда.
Лили не любила быть неправой в чем-то. Ну а кто это любит?
– Он никогда не признавался мне.
Петуния хмыкнула:
– Каждый божий день, каждым своим поступком он только и делал, что объяснялся в любви.
– Грязнокровке? – удивилась Лили. Петуния решила, что это недопонятое ею слово наверняка одно из оскорблений, присущих их магическому мирку. – Поверь, для него это много значит.
Слова? Для Снейпа они не играли никакой роли, он был, по мнению Петунии, из той породы людей, которых жизнь давно научила лгать не краснея и прятать свою боль за оскорбительными репликами. Она, в принципе, общалась с этим мальчишкой исключительно на языке взаимных упреков, но как никто понимала: слова ничего не значат, не выражают и сотой доли того, что этот черноглазый ублюдок чувствует, скорее наоборот, ими он всячески от своих эмоций отгораживается. Она могла объяснить это своей сестре, маленькой глупышке Лили, вот только сказать все это значило проявить интерес к ее чертовой сказочной жизни, лишить себя надежной защиты, панциря, скованного из показного безразличия.
– Делай как хочешь, по мне так только лучше, если он наконец перестанет к нам таскаться.
Нет, не лучше… Она поняла это в тот же вечер, сто раз измерив шагами собственную спальню. К черту Лили! Ей самой совершенно иррационально не хватало Северуса Снейпа, и Петуния, схватив камеру в качестве оправдания своей глупости и поспешности, бросилась вон из дома, чтобы поснимать закат…нет, найти Снейпа. Просто увидеть, и тогда ей, возможно, легче удастся перенести тот факт, что больше в ее жизни его не будет, и обрадоваться этому! Ну, кто знает, вдруг получится?
Объект, вызвавший смятение ее чувств, нашелся на детской площадке. Он так изменился за время, минувшее с Рождества… Еще не в силах понять эти перемены, она щелкнула фотоаппаратом, стараясь запечатлеть их. Так ей было проще, как будто, сохранив какую-то мысль, можно додумать ее потом. Снейп вздрогнул, спрятав глаза от вспышки, но опоздал, ей на память навечно остался даже не мальчик – усталый поруганный демон, застывший на скрипучей детской качалке. Бедняга, изгнанный из собственного рая… Его крылья не приняли иную, более устойчивую к невзгодам форму, покрывшись кожаными прожилками, а, казалось, были беспощадно срезаны. Петуния поняла, что есть в мире всего одна вещь, вынести которую она не в состоянии. Северус Снейп может быть нелепым, сальноволосым, язвительным и даже дерзким, но он не должен быть таким поверженным. Иначе зачем вообще магии существовать в этом мире, если она не делает жизнь ни увлекательнее, ни проще?
– Привет неудачникам. – Она подумала, пусть он лучше злится на нее. Злой Снейп как-то понятнее и ближе. – Можно я сделаю еще одно фото на память? Если ты заплачешь, будет совсем чудесно.
– Иди к черту. – Северус снова смотрел будто сквозь нее. Погруженный в свои печали, он переставал видеть Петунию. И тогда она впервые подумала о том, что вот именно его хочет иметь право назвать самым счастливым. Потому что именно это единственная для нее возможность хоть как-то преодолеть свое желание быть рядом с ним. Она действительно хотела для него удачи во всех начинаниях. Это был ее шанс сбежать от собственных эмоций.
– Помиритесь. Даже противно, но так и будет. – Она села на качели рядом с ним и заметила, как глаза Северуса против воли загорелись.
– Она сказала что-то? Если я еще раз извинюсь… Лили должна понять, что я не хотел ее обидеть. Только не ее.
– Поймет, – кивнула Петуния. – Ну не на сотый раз, так на сто первый. Тебе не нужно так отчаиваться. Можешь по-прежнему приходить к нам. Если тебе для этого нужен повод, то я… в общем, как-нибудь вынесу твое нервное ерзанье на моем стуле.
Снейп взглянул на нее как тогда, когда она вытащила его из кафе дяди Фреда, – растерянно и недоуменно.
– Зачем ты это делаешь?
В тот момент Петуния, кажется, поняла, почему так легко заблуждалась Лили. Когда люди кого-то не любят, они совсем слепы. Ничего не замечают. Врут, что от любви глупеют, только влюбленные по-настоящему зрячи, они все видят. Многое могут понять и еще больше – простить.
– Тебе очень нужна причина?
Снейп кивнул:
– Хотелось бы.
Она не знала, что сказать. Признаться в своих чувствах? Глупо. Она же понимала, что они ему совсем не нужны. Может, он испытывал такую же растерянность, глядя на ее сестру? Умом осознавал, что ей нет никакого дела до потребностей его сердца, а потому молчал. Нет, ну в самом деле, кто по доброй воле хочет оказаться в дураках?
– Знаешь, мне все равно, если не станешь приходить…
Он неожиданно крепко сжал ее ладонь.
– Не стану, наверное, все это будет бессмысленно. Просто она не поймет. Скажет, будто я, чтобы добиться своего, готов иметь дело даже с…
Нет, она совершенно не хотела слышать от него это слово.
– Лили в чем-то все же права. Из вас двоих только тебя волнует, кто есть кто.
Он нахмурился:
– А тебя не волнует?
Она пожала плечами:
– Я не Лили. Мне незачем притворяться порядочной, не зависящей от стереотипов или попросту бесстрашной.
Снейп улыбнулся:
– Она не притворяется. Самое замечательное, что она такая и есть, и я хочу… Может, это и невозможно, но пусть она остается такой подольше. Иногда я завидую тем, кого жизнь ничему не учит.
– Действительно глупо, – кивнула Петуния, не понимая, с чем соглашается – с его словами или собственными мыслями. Такой Северус Снейп был для нее совершенно невозможен, таким она не могла его оставить. Должна была, но нет. Даже странно. Ну что этому придурку стоило быть чуть проще и улыбчивее? Тогда он не значил бы для нее ничего. Не сводил с ума. Не отравлял своими сказками, не будоражил странной прогорклой надеждой, что где-то когда-то в этой жизни он поймет: избранность не дается по праву рождения.

– Не бог, только мы сами в ответе за то, что выбираем. С данностью не поспоришь, но ведь только с ней, разве нет?
– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – признался он.
– О терминах и определениях. Глупо спорить из-за них.
Он усмехнулся:
– Разве? Вы, магглы, даже целую теорию придумали о том, почему кошка не может быть счастлива с динозавром. Разные виды. Как бы глупо ни звучало, но определенный смысл в этом есть.
Она пожала плечами:
– До тех пор, пока ты этот самый смысл находишь. Лили и правда не может этого понять. Для нее больший смысл имеет преодоление условностей, чем те старания, которые ты прикладываешь к тому, чтобы смириться с ними. Кто-то однажды сказал, что динозавр и кошка – это неправильно, иначе с чего бы все начали так думать. Но ведь сказанное – это только слова. Ты веришь в слова?
Он покачал головой:
– Я – нет, но что делать с тем, что они в нас верят? Все так или иначе говорят. Правду или нет, неважно. Мы пришли в мир, полный слов. За одну жизнь от них не откреститься, а потратить свое время на благо будущих поколений… Я слишком эгоистичен, чтобы так жить. Наверное, поэтому я не стою…
Он замолчал. Петуния искренне спросила:
– А кто стоит?
Снейп со странной убежденностью признал:
– Никто в целом свете. И уж конечно не Джеймс Поттер.
Петуния озадачилась:
– Что такое Джеймс Поттер?
Кажется, Снейпа ее вопрос немного развеселил.
– О, тебе и в самом деле лучше не знать.
Она решила, что это хороший повод его встряхнуть.
– Если ты так осуждаешь этого типа, то, наверное, он отличный парень?
Снейп оттолкнулся от земли, раскачиваясь на качелях.
– Они с друзьями поссорили меня с Лили, а до этого пытались убить. – Он задрал вверх майку, демонстрируя алые, не до конца поджившие шрамы на впалой груди. – Вот как-то так. Теперь по логике вещей ты должна записать их в святые.
Наверное, стоило, но Петуния не могла. Она осторожно потрогала пальцем один из шрамов и удивилась тому, что, кажется, постигла новую грань такого понятия, как ненависть. Странно, она еще в глаза Джеймсу Поттеру не взглянула, а уже готова была рвать его на кусочки. Только потому, что тот делал Северуса Снейпа несчастным, а значит, ее тягу к нему – непреодолимой.
– Убила бы гада.
Снейп кивнул:
– Я бы тоже хотел, но тревожат последствия, – и опомнился: – То есть как? Ты не будешь его хвалить?
Петуния попыталась найти себе оправдание, но сказала глупость:
– Знаешь, мне самой тебя мучить нравится гораздо больше, чем смотреть на результаты чужих усилий.
Снейп пожал плечами:
– Тебе не удастся.
Петуния знала, что он сказал правду. Ни тени надежды или иллюзий. Боль нам могут причинить лишь те, кто волнует, а она могла вызвать у Снейпа разве что легкое недоумение. Грустно, когда ты не заслуживаешь даже злости и твой удел лишь удивлять.
– Взаимно, – зачем-то солгала она. – Взаимно и этим даже забавно.

***

Это было чертовски грустное лето. Петуния недолго думая решила, что раз все, что ее интересует, это деньги как гарантия свободы, то она выберет в качестве будущей специализации коммерцию. Северуса она теперь почти не видела, а значит, в Галифаксе ее ничего не держало. Не то чтобы она умаляла значение собственных чувств, просто мириться с тем, что эта глупость надолго, ей не хотелось, а потому Петуния, проведя дома лишь месяц, позвонила одной молоденькой, особенно падкой на лесть преподавательнице в своей школе – Марджори Дурсль. Та однажды заметила, что если Петунии захочется подработать, то она устроит ее на лето помощником секретаря в фирму своего отца, маленькую, но успешную компанию по производству дрелей. Обнаружив, что место все еще вакантно, Петуния удивилась, но отправилась в Лондон. Ее радужные представления о собственной карьере обернулись крохотной квартиркой, как раз соотносимой с размером жалованья, и заваленным бумагами, пропахшим машинным маслом офисом со старой сварливой теткой в роли старшего секретаря, которая из-за подагры едва передвигалась. Хуже всего этого был только начальник, дородный мужчина, корчивший из себя благопристойного, истово верующего в бога и консерваторов джентльмена. Как это сочеталось с тем, что его усы каждый раз возбужденно топорщились, стоило их обладателю скользнуть своими похожими на пуговки глазками по ее девственным коленям, Петуния не знала, но старательно изображала веру в многочисленные достоинства своего шефа. С неизменной улыбкой на лице она жевала черствые печенья производства миссис Дурсль, которыми начальник вместо премий угощал работников, так «искренне» робела при каждом знаке внимания господина Дурсля и так истово крестилась, ломая очередной каблук на темной лестнице, ведущей в приемную, что уже через неделю начальник заявил: «Марджори была права. Хоть вы и из провинции, но, похоже, настоящая маленькая леди. Приходите к нам на ужин, Петуния. Я представлю вас Вернону».
Не предвидя ничего хорошего от этого визита, она все же надела свое лучшее платье и, поскольку являться в гости с пустыми руками не принято, купила бутылку приличного вина. Как и ожидалось, ужин был отвратителен. Жена босса готовить не умела, зато обладала кучей лишних килограммов и повышенной словоохотливостью. Выуживая кусочки рыбы из масла, в котором они плавали, Петуния только и надеялась, что вечер скоро закончится, она вынесет еще месяц на этой ужасной работе и наконец сможет, получив хорошие рекомендации на будущее, забыть о Дурслях как о страшном сне. Понятно, что при таком подходе на наследника династии производителей дрелей она обратила ничтожно мало внимания. Он был старше, учился в университете, и родители клялись, что если он все же сможет его закончить, то они подарят ему билеты в кругосветное путешествие.
– Восхитительно, – всплеснула руками Петуния и поняла, что юноша, по левую руку от которого ее посадили, скорее всего, не только некрасив, но и глуп. Впрочем, одно неоспоримое достоинство у него все же было… Решимость, с которой его рука в середине вечера легла на ее колено, компенсировала немногословность Вернона Дурсля и заслуживала весьма болезненного щипка, которым она наградила его неожиданно твердую ладонь. Видимо, в наказание за эту отповедь он в конце ужина под одобрительные кивки родителей вызвался ее проводить до остановки автобуса. Где-то на полпути Петуния поняла, что провожающий ее парень выглядит достаточно хорошо, чтобы девушки оборачивались ему вслед, и сама посмотрела на него более заинтересованно. Вернон был высок, немного расплывался в боках, но ему это даже шло. Он весь был словно с рекламы какого-нибудь ресторана – дородный, дышащий здоровьем англичанин с алеющими щеками, пшеничными волосами и плутоватой улыбкой. Рядом с ним по традиции должна была стоять как раз такая девушка, как она, – бледная худая леди в изысканно простых жемчужных бусах, со скованной, манерной и фальшиво добродетельной улыбкой Джоконды. Настоящая кочерга, способная как разворошить угли в своем весельчаке кавалере, так и вовремя их загасить. Вместе они были просто картинка из журнала.
– А ты...

В большем поощрении ее стеснявшийся собственного семейства спутник, как выяснилось, и не нуждался. Язык у него был подвешен неплохо. Вернон увлекался боксом – спортом настоящих мужчин, любил кино, рыбалку и сочные стейки. Он с легкостью говорил о себе, и все это казалось уже не безобразно глупым. Петуния искренне смеялась над его шутками и старательно играла роль девушки, о которой только и может мечтать такой правильный, немного вспыльчивый и нелепый, но хороший и простой парень, как Верни.
По-своему она даже увлеклась им. Все, что было между ними, складывалось просто, без затей и проблем. Черкнув свой номер в его блокноте, она прекрасно знала, что он позвонит уже утром, потому что ее длинные ноги запомнились ему даже сильнее прекрасных манер и правильных бус. Только услышав его голос, она уже знала, что поведет он ее куда-то в людное место кататься на лодке, чтобы подчеркнуть, что она нравится ему и дело тут не только в округлых коленках, за посягательство на которые Вернон уже был наказан. Благодаря ему Петуния начала находить хорошее в окружающем. Скучная работа обрела краски, потому что он каждый день заглядывал к отцу аккурат к обеду, чтобы, обмолвившись парой слов со «стариком», сводить ее в паб.
Все шло отлично. Она могла легко представить их совместное будущее. Свадьбу, как только Вернон окончит университет и придет в фирму отца, отличный домик в пригороде, таких же розовощеких, как папочка, детей… Непременно мальчиков, и, конечно, она не сможет продолжить учебу, ведь настоящая женщина должна стремиться исключительно к благополучию собственной семьи. Ну, еще, возможно, стоит думать о том, чтобы лужайка была зеленее, чем у соседей, но на этом уж точно все. Предел ее возможной карьеры. Вот только все это благополучие казалось сном. Не страшным, просто далеким от реальности.
Когда срок ее стажировки подошел к концу, Вернон перешел от прелюдии к заключению пакта о намерениях.
– У меня тоже скоро начинаются занятия, но мы сможем часто видеться. Марджори наверняка придумает, как тебе почаще отлучаться в город.
– Было бы прекрасно, – кивнула она, поднимаясь на ступеньку лесенки, ведущей в вагон.
– Я думал познакомиться с твоими родителями еще до зимы, и вообще… – Растеряв слова, Вернон порывисто обнял ее, поцеловал в губы. Она поняла, что ему понравилось, потому что поцелуй закончился уверением: – Я люблю тебя!
Он проорал это так громко, что люди на станции заулыбались. Петуния подумала, что это все очень похоже на кино, все те фильмы, что так любил ее розовощекий друг. Она должна была хорошо сыграть роль главной героини. Ее пальцы красиво дрожали, когда Петуния растерянно прижала их к губам.
– Я тоже люблю тебя, Верни.
Прекрасная сцена, кажется, довольными остались даже случайные статисты. Она тоже искренне верила, что все хорошо. Всю недолгую дорогу домой сидела, воскрешая в памяти, как он шагал вслед за вагоном, махая ей рукой, и непонятно чему улыбался. Ее очаровательный Вернон… Ее безоблачное будущее.
Вот только, как и всякая иллюзия, эта развеялась довольно быстро. Едва ступив на проклятую землю Галифакса, она вспомнила, от чего бежала. Стоило ей забросить в комнату багаж, как, не удовлетворив любопытство родителей, которые несвоевременно пожелали узнать, что же так взволновало их дочь, она бросилась прочь из дома. Было ли это наитием? Наверное. Ноги сами принесли ее на свалку у реки, к тому самому дереву, под которым Снейп так любил когда-то сидеть с Лили. Выйдя из-за кустов, она увидела его темный силуэт на фоне реки и поняла: ее собственные чувства – одна огромная помойка. На ней не убраться и за год, сколько бы сил ни было к этому приложено.
Он удивленно спросил:
– Ты что здесь делаешь?
Она не смогла ответить. Просто развернулась на каблуках и пошла прочь. Снейп догнал ее, схватил за руку.
– Что-то случилось? – Кажется, ему тоже было трудно все это осмыслить. – Что-то с Лили?
Петуния рассмеялась. Ну конечно! Как только она могла забыть! Ее собственные проблемы – за пределами его мира.
– А кто это? – Он смотрел на нее как на идиотку, впрочем, именно ею она сейчас себя и чувствовала, но ничего не могла поделать со своей истерикой.
– Твоя сестра. Разве нет?
– Сестра? – Она удивилась: – А такое возможно? Отчего бы кошке быть в родстве с динозавром? Разные виды, помнишь? Вы как птенцы кукушки, какие-то странные подкидыши, только и умеете, что выталкивать нормальных людей из их гнезд.
Снейп, надо отдать ему должное, пытался понять.
– Ты больна? – Северус, кажется, даже потрогал ее лоб. – Лили тебя чем-то обидела?
Она снова рассмеялась:
– Что, весь твой мир только вокруг нее и крутится? Может, это не я сошла с ума, а ты? Лили… Лили… Лили… Да ну ее к черту! Ее просто нет, понимаешь? Для меня таких, как вы, даже в природе существовать не должно. Я бы так хотела раз и навсегда забыть, но… – Петуния не отрываясь смотрела в его немного встревоженные глаза, пока наконец не признала: – Я не могу! Почему вы лишили меня всякого права ничего не знать?
Его узкое лицо в ее ладонях. Прохладные, еще по-мальчишески гладкие щеки. Сейчас ей было так нужно как-то выплеснуть свою накопившуюся горечь. Может, глупо и бездарно, но так, чтобы он заметил. Раз и навсегда запомнил и больше не смог смотреть сквозь нее. Петуния понимала, она первая, кто поцеловал эти узкие губы с опущенными вниз уголками. И даже сомневалась, что кому-то еще захочется повторить ее странный опыт. Все это было печально и далеко не изысканно. Обескураженный Северус с расширенными от удивления зрачками был таким юным… Нахохлившимся, как ворона, на которую вылили ведро помоев, и это совсем не смешило и не забавляло Петунию. Горько, больно… Какой смысл в том, что она утратила всякий стыд? То, что она сделала, было последним из череды проклятий.
Петуния не помнила, как вернулась домой. В память врезалось лишь какое-то раненое, растерянное лицо Снейпа, оттолкнувшего ее и поспешно прижавшего ладонь к губам. Странно, вот его пальцы совсем не дрожали.
– Ну вот и все… – сказала она, глядя на еще не разобранный чемодан. – Кажется, я тут покончила со всем, с чем только можно было покончить, и к черту… – Она сама себе кивнула: – Конец.
На вокзале Петуния набрала номер Вернона и сказала:
– Возвращаюсь в Лондон. До начала занятий осталась всего неделя, пока поживу в гостинице.
– Ты поссорилась с родными?
Она не стала ничего объяснять.
– Нет, все хорошо, просто я уже скучаю по тебе.
Ее идеальный парень самодовольно хмыкнул:
– Так и должно быть, ты же моя девушка.

***

Если бы кто-то спросил Петунию, что происходит, она с милой улыбкой ответила бы, что влюблена и очень счастлива. Ложь давалась ей так легко, что даже самые недоверчивые люди не смогли бы заподозрить ее в обмане. Наверное, дело было в том, что несчастной или подавленной она себя не чувствовала. Роль прекрасной невесты подходила ей как никакая другая. Вернон таскал ее в кино и на танцы, с гордостью демонстрировал друзьям и осыпал подарками. Она писала за него по ночам доклады, часто забывая о собственной учебе, и всячески подчеркивала, что создана для дома и семьи, а не каких-то там особых знаний. Верни кивал, совершенно не обращая внимания на то, что, вопреки собственным словам, она вместе с ним оканчивает его университет, и к декабрю заговорил о знакомстве с родителями Петунии. Она позвонила домой и узнала, что Лили уже пригласила на праздники подруг из школы.
– Тогда я приеду на Пасху, и пожалуйста, отец, я хочу, чтобы на этот момент в доме не было ни одного волшебника.
– Но, Туни, детка…
– Хоть раз сделай так, как я прошу! – Она добавила своим словам убедительности, признавшись: – Я привезу домой жениха.
Уговорить Верни подождать было куда сложнее, чем добиться понимания от отца. Петуния знала, что ее ножки уже давно не дают ему спокойно спать и ничто так не подгоняет его к решению о помолвке, как желание поскорее на официальных основаниях залезть ей под юбку.
– Ну почему только на Пасху?
– Дорогой, я сама хочу, чтобы вы встретились, но все же немного смущаюсь. Дай мне время.
– Уверен, мне понравятся твои старики.
– Может быть, а вот насчет сестры я сильно сомневаюсь.
– А что с ней не так?
– У нее проблемы с головой.
Из ее пояснений Вернон ничего не понял, но утешился, пригласив ее к своим родителям. В качестве извинений Петуния весь вечер целовалась с ним под омелой.
К Пасхе она готовилась со всей серьезностью, купила три новых платья и придирчиво осмотрела Вернона, явившегося к поезду в своем лучшем костюме. Он был совершенно безупречен, ее идеальный жених, прекрасный билет в безоблачное будущее.
– Папа увлекается фотографией, а мама будет в восторге, если ты похвалишь ее выпечку, – напутствовала она его в поезде, а Верни, как и подобает мужчине, только успокаивающе улыбался в ответ и сжимал ее потную от волнения руку.
– Все пройдет отлично, моя куколка. Уверен, я им понравлюсь.
Петуния не разделяла его уверенность. Родители всегда придирчиво относились к ее выборам и поступкам. Только поведение Лили их всегда полностью устраивало и восхищало. Что ж, в своих опасениях она не ошиблась. Ее скромному, доброму и стеснительному отцу Верни сразу показался каким-то слишком внушительным и громогласным. Он занимал много места в гостиной, зычно хохотал над собственными шутками и часто хлопал мистера Эванса по плечу, подчеркивая убедительность своих доводов. «Ну, посмотрите, он же прелесть!» – внушала родителям Петуния, но их смущал молодой модный лондонец в залихватски повязанном галстуке и до блеска начищенных туфлях ручной работы.
– Обожаю охоту. В прошлом месяце мы с приятелями и нашими стариками на выходные ездили в угодья. Туни так за меня волновалась, солнышко, но я ей сказал, что это не первый мой кабан, к тому же отец подарил мне на Рождество отменное ружье. Я дождаться не мог удобного случая его опробовать.
– Мы вообще-то против убийства животных, – заметил отец.
– Да бросьте, – улыбался Вернон. – Это все лейбористские штучки.
– Ну да, мы лейбористы, – признался отец.
– А как насчет чая? – спросила ее мать, пытаясь справиться с собственной неловкостью. – Вернон, какой сорт вы предпочитаете?
– Сойдет любой черный, с молоком, и побольше сахара, пожалуйста.
– Туни, поможешь мне?
Едва они оказались на кухне, мать закатила глаза, прижав руку к сердцу:
– Господи, тебе что, правда нравится этот молодой человек?
Петуния решительно кивнула. Свой выбор она в этом доме хорошо научилась защищать и отстаивать.
– Он безупречен. Любит меня, хорошо воспитан, и у его отца собственная фабрика в пригороде Лондона.
– А ты его любишь?
Петуния кивнула:
– Конечно. То, что он не нравится вам, ничего не значит, меня вы тоже не особенно обожаете.
– Доченька!
Ее мать растерянно всплеснула руками, но Петуния безжалостно решила, что с нее хватит извечного, всем удобного вранья.
– А что, неправда? Для вас существует только Лили и этот ее чертов волшебный мир. Впрочем, он тут ни при чем, не было бы его, вы нашли бы иной повод восхищаться ею, не так ли? Ну так давайте просто побыстрее покончим со всем этим. Вернон хочет меня у вас забрать? Отлично! Улыбнитесь поприветливее, и пусть папа пожмет ему руку и даст свое согласие. Больше мне от вас ничего не надо. Хоть раз сыграйте роль любящих родителей.
Ее мать побледнела.
– Но, дорогая, я люблю тебя и именно поэтому хочу предостеречь…
– Поздно. Я давно все решаю сама. Чтобы прислушиваться к вашему мнению, есть Лили. Все, что вы на самом деле можете для меня сделать, это отпустить из этого убогого городишка. – Она красиво расставила чайный сервиз на подносе и, довольная результатом, кивнула сама себе: – Идеально. – Потом ее голос дрогнул: – Хоть раз сделайте все правильно, так, как я прошу!
Когда она вернулась в гостиную, там царила весьма напряженная атмосфера. Похоже, ее отец так и не нашел общий язык с Верни.
– Вот и чай. – Она попыталась своей улыбкой разрядить атмосферу. – Я помню, милый, ровно четыре кусочка сахара.
Вернон улыбнулся ей в ответ, и Петуния уже готовилась поставить поднос на стол, когда на входной двери звякнул колокольчик и послышался звонкий смех.
– Мам, – раскрасневшаяся Лили ворвалась в комнату и, спеша поделиться со всеми своим весельем, кажется, даже не заметила ни сестру, ни ее гостя, – ты бы видела, как Джеймс летает на метле. Нет, мы, конечно, старались не попадаться на глаза соседям, но знаешь старую миссис Темблиш, что вечно собирает на свалке всякий мусор? Так вот, кажется, она еще неделю будет жаловаться доктору на галлюцинации. – Лили смутилась. – Господи, так неловко вышло, но это все Джеймс виноват. Он просто не мог подождать до школы, чтобы показать мне трюк, который выучил к следующей игре.
Вслед за Лили в гостиную ввалился высокий парень в каких-то нелепых круглых очках, весь перемазанный в грязи и с метлой в руках. Краснея, он извинился:
– Простите, мистер Эванс, миссис Эванс… Это правда моя вина.
Поднос из рук Петунии выпал, кипяток из чайника облил ей ноги, а красивые чашки покатились по ковру. Она взвыла от боли и негодования.
– Один раз! Один чертов раз я всего лишь попросила пренебречь ее интересами ради меня! – Все недоуменно на нее посмотрели, в том числе и Лили, которую она в этот момент всей душой ненавидела. – Я же умоляла, никаких гостей!
Отец смутился:
– Дорогая, прости, мы забыли предупредить Лили. Я не думаю, что это такая уж проблема… – попытался оправдаться он.
Сестра, забыв обо всяких правилах, выхватила свою глупую указку:
– Туни, твои ноги…
– Не подходи ко мне! – Она готова была терпеть любую боль, но не фальшивую доброту этой сучки, которая так много важного у нее украла. – Убери от меня руки… – она вспомнила очень нужное слово: – Грязнокровка! Проклятая ведьма. – Сестра отшатнулась. Ее парень побагровел от гнева и, кажется, даже сжал кулаки, но Петунии не было никакого дела до его ярости. – Только посмей мне хоть что-то возразить, очкастый урод, я тебе без всякой магии глаза выцарапаю.
Она развернулась и бросилась вон из дома. Вернон выбежал следом и застал еще более неприглядную сцену: она стояла посреди улицы и по-звериному рычала от переполнявшей ее беспомощной злости.
– Туни?..

Она подняла на него полные слез глаза. Каким отвратительным он показался ей в этот момент, грузный, глупый, чертовски нелюбимый.
– Что Туни? Ты знаешь, каково это – жить в сумасшедшем доме? – О, она все ему выложила на одном дыхании: про летающую под потолком сестру, про платформу, которой не существует, про девчонок, с улыбкой рассуждающих о том, как правильно потрошить жаб, про школу, в которую принимают только уродов, и про родителей, которые все это безумие поощряют. Ставят интересы одной дочери выше другой. – Я что, многого хотела? Мне всего лишь нужно было, чтобы наша помолвка прошла идеально и я наконец смогла уехать из этого проклятого города. Неужели я слишком многого хочу от жизни?
Стоило отдать Вернону должное, тот поступил именно так, как Петуния от него ожидала: безоговорочно ей поверил.
– Милая, – порывисто обнял он ее, – я заберу тебя от этих сумасшедших. Ты же не такая, как они… У тебя нет с этими людьми ничего общего! – Он погладил ее по голове. – Учитывая, как все обернулось, думаю, достаточно будет сказать твоему отцу о наших намерениях и немедленно уехать.
– Ты у меня такой замечательный, – сказала она, немного успокоившись. – Только поезда уже не ходят, так что лучше тебе вернуться в дом, а я схожу в аптеку за мазью от ожогов. – Он нахмурился, но она опередила все его возражения: – Не надо меня провожать, милый, мне просто нужно немного побыть одной. Все не так уж страшно. Это почти не больно. – На самом деле она чувствовала такую смесь облегчения и тоски, что ей срочно требовалось привести в порядок свои мысли. Почему все в ней противилось тому, что Вернон так легко принял ее правду? Неужели в глубине души она в тот момент желала, чтобы он отказался от нее? Как такие мысли могли появиться у нее в голове?
Когда ее жених скрылся в доме, из-за высокой изгороди соседнего коттеджа раздались редкие, но от этого еще более издевательские аплодисменты. «Только не сейчас!» – взмолилась она, уже понимая, что ничего не выйдет, судьба по-прежнему предпочитает оставаться к ней жестокой.
– А ты умеешь рассказывать сказки. – Снейп шагнул из своего укрытия. Он стал еще выше и костлявее, даже решил отрастить волосы, а не позволять своей мамаше безжалостно кромсать их тупыми ножницами. Его сальные патлы были собраны в небрежный хвостик, отчего лицо казалось еще уже, а нос внушительнее, но зато губы по-прежнему змеились в кривой усмешке.
– Ты тоже, смотрю, не утратил свою привычку шпионить, Снейп. Любуешься тем, как твоя милая подружка проводит время с новым поклонником?
Его лицо исказила злость:
– Замолчи!
И тут на Петунию снизошло поистине великое озарение.
– Не может быть! – Она рассмеялась. – Неужели этот очкарик и есть пресловутый Джеймс Поттер? – Снейп побледнел, подтверждая ее догадку. – Вот это, должно быть, и называется «удар под дых». Значит, я права, считая свою сестру законченной стервой.
– Заткнись! Ты ничего не понимаешь! Это он ее преследует. Между ними ничего нет.
Видимо, над ним судьба тоже любила поиздеваться всласть, потому что, как только Снейп сказал это, в комнате Лили вспыхнул свет. Через прозрачную вуаль гардины было видно, что в дверь зашли сестра и ее гость. Лили плакала, мальчик что-то говорил ей, стараясь утешить, а когда слова закончились, он просто робко и нерешительно ее обнял. Лили, не вырываясь, опустила голову ему на плечо.
– Ну да, – усмехнулась Петуния, – надейся. Что такому неудачнику, как ты, еще остается?
Она, прихрамывая, заковыляла к аптеке. Странно, но ее настроение, кажется, улучшилось.
– Постой, – неожиданно властно сказал Снейп. – Идем.
Он взял ее за руку и потащил в сторону своего дома. Петуния даже немного растерялась.
– С ума сошел?
– Не ори. За мной должок за тот случай с работой, а дома все равно никого нет. Мать уехала на праздники к подруге, а отец, как обычно, напивается в каком-нибудь пабе и до полуночи не явится.
– Думаешь, ты только что меня успокоил? Снейп, а вдруг ты не только любитель подсматривать за людьми, но еще и маньяк?
Он хмыкнул:
– Кто бы говорил. Если сейчас же не замолчишь, ожоги будут мучить тебя еще не одну неделю. Будешь паинькой – исчезнут за полчаса.
Петуния пошла за ним. Что ни говори, а любопытство ее мучило, ведь раньше она никогда не бывала в доме Снейпов.

***

Женщина решила, что дальнейший просмотр фотографий подождет. Взяв с собой альбом, она спустилась на первый этаж и, оставив его на столике в гостиной, пошла на кухню и достала из холодильника купленные по пути со станции продукты, самые лучшие из того, что можно приобрести в Галифаксе. Что ни говори, а она была отличной хозяйкой: не прошло и часа, как в духовом шкафу уже подрумянивалась телятина, а на столе в столовой хрустели, поражая белизной, накрахмаленные салфетки и красовались вымытые до блеска тарелки и бокалы. Расставив закуски: слезящийся желтый сыр, овощные салаты и трубочки из тоненько нарезанной ветчины – и удостоверившись, что все идеально сервировано, она подошла к телефону и набрала короткий местный номер. После долгой череды гудков усмехнулась. На том конце никогда не поднимали трубку, и тем не менее обладатель номера всегда знал, что трель его аппарата означает лишь одно: она снова в этом проклятом городе. Как так получалось? Петуния думала, что просто ему больше никто никогда не звонил. Вернувшись в гостиную, она стала ждать. Ей даже нравилось это неспешное течение времени, оно никогда ее не тяготило, ведь были воспоминания, на которые его можно было израсходовать. Например, о том, как она поднималась по скрипучей шаткой лестнице и, глядя на отстающие, покрытые пятнами обои, думала, что дом Снейпа еще отвратительнее, чем она себе представляла, а ведь в своем воображении Петуния была к Северусу намеренно жестока. Ничем хорошим он, по ее мнению, обладать не мог. Впрочем, его собственная комната ей неожиданно понравилась. Из мебели в ней была только узкая кровать, покрытая давно не стиранным одеялом, письменный стол, старый стул и платяной шкаф. Все это было отвратительным, но ее поразило множество книг, какие-то пожелтевшие свитки бумаги, разномастные котелки и куча разбросанных тут и там перьев. Это была по-настоящему волшебная комната, и если в спальне Лили все эти странные предметы казались бутафорией, то Снейпу они подходили идеально.
– А ты действительно чертов волшебник, – хмыкнула она.
– Только заметила? – в тон спросил он. – Садись на кровать. – Северус достал из ящика стола какой-то флакон и шагнул к ней.
Петуния послушалась.
– Сатанинское зелье?
– Если тебе нужно удобное определение, назови это народной медициной.
– Отвернись, – велела она Снейпу. Он не понял причину ее требования, и пришлось пояснять: – Мне нужно чулки снять, или ты свою отраву на них намазывать собираешься?
Северус покорно повернулся спиной, уставившись в маленькое засиженное мухами окошко. Петуния скинула туфли, но, попытавшись отодрать от обожженных икр приставшие к коже нейлоновые чулочки, невольно застонала, чем тут же привлекла к себе внимание Снейпа.
– Очень больно?
– А ты как думаешь?
– Думаю, от этого не умирают. – Он подошел к кровати, без всякого стеснения опустился на колени у ее ног и почти рывком стянул чулок.
– Садист чертов, – взвыла Петуния, но уже спустя пару секунд готова была блаженно замурлыкать. Его пальцы, проворно свинтив крышку флакона, вылили на ее ногу какую-то прохладную сиреневую жидкость, которая совершенно неожиданно чудесно пахла – как спелый, вызревший на солнце виноград. Ладони Снейпа начали массировать ее ногу, втирая целительную субстанцию, и боль почти мгновенно исчезла. Осталось только удовольствие от уверенных движений его рук. – Мог бы состояние сколотить, став фармацевтом.
Он улыбнулся ее нежданной похвале:
– Не интересуюсь. Давай вторую ногу.
Снимая левый чулок, Петуния вдруг поняла, что смущена. Не оттого, что ей страшно или неловко, просто она чувствовала ничем не оправданное легкое возбуждение. Стоило его рукам нанести на ее ногу новую порцию мази, как она невольно поджала пальцы на ногах, таким острым показалось ей ощущение от контакта его прохладных рук с ее обваренной кожей. Почему-то ее начало волновать, что они в доме совсем одни и она сидит на его постели с задранной до бедер юбкой. Снейп поднял на нее глаза, и его впалые щеки вспыхнули не менее ярко, чем ее собственные.
– Ну, дальше ты сама, – сунул он ей в руку флакон, и Петуния внезапно почувствовала себя совершенно счастливой оттого, что Северус смутился. В его полном каких-то бредовых идей мозгу, видимо, каким-то чудом возникло понимание того, что она очень симпатичная девушка с длиннющими стройными ногами, которые он только что так откровенно трогал.
– Отлично. – Петуния не знала, чему улыбалась. Ее рука заскользила по собственной коже нарочито медленно. Снейп поспешно отвернулся к окну, но всего лишь на секунду, чтобы затем снова посмотреть на нее в упор с вызовом, читающимся в широко распахнутых черных глазах.
– Зачем ты меня тогда поцеловала?
– Захотелось.
Он смотрел на нее снизу вверх, и в его застывшей позе сквозила решимость докопаться до истины.
– Чего именно? Поиздеваться?
Ее это обидело, и Петуния кивнула:
– Ну, вот видишь, ты сам все знаешь.
Она хотела встать, но он удержал ее, положив руку на колено. Опомнился, тут же, словно обжегшись, отдернул ладонь, но разозлился и, наказывая себя за робость, снова вернул руку на ее ногу.
– Я думал об этом. – Петуния даже растрогалась. Ну надо же, ей действительно досталась часть его мыслей. – Ничем не могу это объяснить, кроме одного… Я нравился тебе? – Он снова убрал руку. – Я не имею в виду сейчас, но тогда, в прошлом. – Ему действительно важен был ответ. – Я могу нравиться?
Петуния, которой обычно очень легко давалась ложь, отчего-то, глядя в его полные надежды глаза, не смогла соврать, списав все на собственные проблемы или банальную жалость. Конечно, дело было в Лили – Северус пытался понять, почему та не хочет быть с ним. Наверное, даже мучился, оправдывая ее безразличие тем, что он какое-то ненормальное, не способное вызвать симпатию существо. Как все мужчины, он был дураком, не видел истинных проблем за вымышленными. Ее сестра просто не любила его, и с этим ничего нельзя было поделать. Как бы он ни старался, какие бы надежды ни питал, насколько бы ни пробовал ради нее измениться, его приговор останется прежним. Лили не изменит своего решения. Она просто переросла Северуса Снейпа, как однажды переросла неистовую заботу самой Петунии. Они оба были ей больше совершенно не нужны.
– Можешь. – Она отвела его руку. – Но это мне, а люди, знаешь ли, чертовски разные.
Кажется, такая мысль ему в голову не приходила. Он даже расстроился, поняв, насколько сестры отличаются друг от друга: то, что нравилось Петунии, практически всегда вызывало отвращение у Лили.
– Черт!
Она встала. Не хватало только, чтобы он еще укорил ее за странную привязанность. Она сама себя достаточно за нее ругала.
– Ну, я пойду. Спасибо за лечение.
Погруженный в собственные мысли, он кивнул:
– Не за что.
Она уже надевала туфли, спрятав в карман испорченные чулки, когда его пальцы неожиданно вцепились в ее лодыжку.
– Почему все так происходит? – Он смотрел на нее так, словно она знала ответ, но Петуния лишь опустилась на колени рядом с ним, признаваясь в собственной неосведомленности:
– Я не знаю.
Отвергнутый, растерзанный собственными чувствами и совершенно беспомощный в споре с ними, он был ей понятен. Она могла рассказать все о том, где и как ему сейчас больно. Казалось бы, протяни руку… Она протянула. Даже понимая, что лжет себе, будто это что-то изменит. Он просто не может ее любить. Не заложена в его сердце такая способность. В своих чувствах они оба совершенно одиноки, и это никак не исправить, глупо надеяться на возможность утешиться. Можно либо неизлечимо болеть, как он, либо гнаться за освобождением, как это делает она. И то и другое не выход, просто потому, что его в принципе нет. И все же, в отличие от Снейпа, она могла хотя бы обмануться. Еще один раз представить, что в ее жизни есть место сказкам.
Губы у Северуса были холодными, руки – неловкими, а на вопрос «Что мы делаем?», сорвавшийся с его губ посреди расстегивания пуговиц на ее блузке, она не ответила, тихо порадовавшись этому сакральному «мы». Правильно, если между людьми нет ничего общего, кроме горечи, то даже она, будучи разделенной на двоих, выглядит не так уж скверно.

***

Около полуночи женщина поужинала и, убрав остатки еды, с бутылкой вина устроилась в гостиной. Ее не так уж сильно расстроила необходимость есть в одиночестве. Никогда не питая никаких надежд, она берегла себя от всевозможных разочарований. Наполнив бокал, Петуния снова открыла альбом. Совсем немного в нем осталось снимков. Все фотографии с ее шикарной свадьбы хранились дома, бережно подписанные и пронумерованные. Иногда она вот так же вечерами разглядывала их, посмеиваясь над старомодными фасонами платьев и раскрасневшимися от выпитого шампанского лицами гостей. У нее было прекрасное венчание, именно такое, о каком мечтают многие девочки из провинции, отправляясь в большой город на поиски своего принца. Оно компенсировало то, что в свою во многих отношениях первую, добрачную ночь она мылась чуть теплой водой в ржавой ванне и старательно расправляла влажными руками складки на помятой блузке, пытаясь привести себя в порядок. Увы, вещи выглядели так же небезупречно, как и ее запутавшиеся мысли. Она знала, что пройдет не один день, прежде чем она сможет во всем разобраться и прийти хоть к какому-то согласию с собой.
– Что теперь? – спросил Снейп, когда она вернулась в комнату за туфлями. Он все еще сидел на постели, закутавшись в свое серое одеяло. Петуния смотрела на него пристально, стараясь запомнить, потому что очень сомневалась, что им суждено будет когда-нибудь снова встретиться. Нет, он не стал привлекательнее или добрее, но, в конце концов, не это так завораживало ее в нем. Было что-то такое в его глазах… Какая-то дисгармония, будто все, о чем он думал и что делал, шло вразрез с существующим порядком вещей, кем-то написанными удобными правилами существования. Петуния тоже любила поспорить с законами бытия, но на фоне его глобальных сражений ее маленькая война казалась откровенно жалкой.
– Не волнуйся, Лили ни о чем не узнает.
Он пожал плечами:
– Ее это вряд ли как-то обеспокоит.
Петуния надела туфли.
– Ну, тогда и говорить не о чем, не так ли? Или тебя беспокоит что-то другое? – Северус оперся подбородком на свои острые колени, он на самом деле не знал, что сказать. Общепринятые правила бытия требовали от него каких-то признаний и заверений. Но ведь в их случае они не работали, так стоило ли переживать из-за этого или в угоду минуте выдумывать какие-то глупые пустые слова? – Завтра я первым же поездом уеду в Лондон. Надеюсь никогда больше в этот чертов город не возвращаться. Так что не бери в голову.
Он встал с кровати.
– Я тебя провожу до дома.
Наверное, в глубине души она бы этого хотела – чтобы все походило на настоящую близость, и он был с ней заботливым и внимательным, но зачем обманываться и плодить иллюзии? Она в полной мере чувствовала, как искренне и даже обреченно он ее не любит.
– Не нужно. Не хочу, чтобы нас видели вместе.
– Ты сожалеешь?
Вот только этого разговора ей не хватало. В глазах и так начало предательски щипать из-за поплывшей туши для ресниц. Только из-за нее. Больше вроде было не из-за чего.
– Еще скажи, что я тебя стыжусь, – усмехнулась она.
– А ты стыдишься?
Она кивнула:
– В той же степени, что и ты сам. Кошки и динозавры. Все правильно. Тебе не по пути с магглой, мне – с волшебником. Так всегда было и всегда будет. Твои родители – ярчайший пример того, какими убогими получаются межвидовые связи.
– Значит, ты не хочешь встречаться со мной? – Кажется, в его голосе прозвучало облегчение.
– Боже упаси. – Петуния отвернулась, чтобы расправить складки на юбке и спрятать свое растерянное выражение лица. Она ведь никогда толком не знала, чего хочет. – Я вообще-то скоро замуж выхожу. Нет, встречаться с тобой в мои планы не входит.
Она была уже в дверях, когда Снейп, все еще закутанный в свое дурацкое одеяло, подошел ближе. Руки, которыми он на миг обнял ее, прижавшись губами к затылку, были холодными, но Петунии это даже понравилось, от теплых ладоней она бы не смогла так легко отказаться.
– Спасибо.
Это было самое прекрасное, что случилось с ней этим вечером. Ноги налились свинцом, а мозг отказывался понимать, что благодарит он ее не только за то, что она доказала: его можно любить, но и потому, что, сделав это, без лишних слов уходит из его жизни, в которой ей нет места.
– Знаешь, а ведь я тебя ненавижу, – хрипло призналась она.
– Догадываюсь.
– О, ты даже не представляешь насколько.
Она захлопнула за собой дверь и бросилась вниз по лестнице. Щелкнула замком на входной двери и побежала так быстро, как могла, навстречу Вернону, Лондону и будущему. Неслась не щадя каблуков, летела на неведомых крыльях, потому что боялась: остановится хоть на миг – и не сможет не обернуться. Не испытать острую, как выяснилось, не утраченную еще потребность мечтать.

***

Два года ее жизнь была скучна, но по большому счету безупречна. В кругосветное путешествие после окончания университета они с Верноном поехали вместе как муж и жена, а по возвращении получили от его родителей в подарок отличный дом в пригороде Лондона, достаточно большой и, как лукаво выразилась ее свекровь, «с заделом на будущее». Петуния бросила школу, чтобы иметь возможность ежедневно встречать ненаглядного мужа сытным ужином. Юная миссис Дурсль быстро отбила у всех соседок желание поучать ее, как вести семейные дела, и своей безупречной лужайкой задала такой высокий стандарт, что матроны Литтл Уиндинга вынуждены были признать: она, несмотря на юный возраст, прекрасная хозяйка и в то же время законченная стерва. С детства не лишенная наблюдательности и порядком поднаторевшая в умении порождать сплетни, Петуния снова создала вокруг себя некое свободное пространство. Люди вынуждены были считаться с ней, но предпочитали держаться на расстоянии. Ее это полностью устраивало. Она не скучала в одиночестве, всегда находила себе занятие по душе. Много читала, посещала всевозможные курсы и выставки и даже научилась не так уж скверно рисовать и извлекать пристойные звуки из маленького пианино.
– Ты у меня просто умница, – не уставал восторгаться достоинствами своей юной супруги Вернон. Он вообще относился к ней с той степенью обожания, с которой рыцарь с сияющих доспехах боготворит освобожденную из неволи принцессу, рассматривая ее как достойную награду за свой подвиг. Мужу нравилось мнить себя спасителем, избавившим Петунию от сумасшедшей семьи. Даже в жизни заместителя директора фабрики по производству дрелей должно быть место красивой сказке. Не полагаясь на трубадуров, Вернон начал воспевать себя сам, придумывая все более ужасающие подробности добрачного существования своей ненаглядной женушки. Разумеется, он никому не мог рассказать о такой странной вещи, как магия. Поэтому в его холодящих душу историях родители прекрасной и добродетельной Туни превратились в безжалостных монстров. Они третировали юную «золушку» в угоду ее своенравной младшей сестре. Лили эффекта ради из ведьмы стала наркоманкой, малолетней преступницей и законченной алкоголичкой. Все семейство Дурслей и их друзья были шокированы до глубины души. Мистера и миссис Эванс перестали приглашать на семейные праздники, а Лили вообще упоминалась в их компании лишь как имя нарицательное. Петуния была даже благодарна Вернону за его ложь, ведь она надежно отгораживала от прошлого и его непоколебимую веру в ее добродетель и безупречную честность, которую ничто не могло поколебать: предположив, что с девственницами до встречи с ней он имел дело нечасто, она накануне бракосочетания подсунула ему прогрессивный медицинский журнал со статьей, где описывалось, что у многих женщин при первом соитии не бывает ярко выраженного кровотечения, и приводились примеры, сколько ни в чем не повинных девушек в прошлом пострадали из-за предрассудков и слабой осведомленности своих мужей. Разумеется, Вернон не мог позволить себе выглядеть глупым или неопытным, а парочку пятнышек крови Петуния организовала, спрятав под подушкой булавку и в темноте расцарапав себе запястье. Следы ее преступления на следующее утро скрыл массивный браслет, а молодой супруг остался всем доволен и, к ее счастью, продолжал ассоциировать фальшивую невинность Туни с ее же непогрешимостью.
Если честно, она совсем не ожидала, что судьба причислит все ее выходки к смертным грехам и решит покарать. Впервые она забеременела через три месяца после свадьбы. Вернон был счастлив. У него было все, о чем он только мог мечтать. Жена – настоящая леди, успешная работа… Да и что греха таить, наличие дополнительных наследников рода Дурслей гарантировало, что отец Вернона, когда придет его время отбыть в мир иной, обойдет в своем завещании незамужнюю Марджори в пользу славных розовощеких внучат. Все мечтают о чем-то своем, и Петуния искренне хотела воплотить в жизнь надежды своего супруга, но дитя, что поселилось в ее животе, отчего-то очень скоро отвергло свою мать и предпочло ее покинуть.
– Миссис Дурсль, – терпеливо объяснял старый опытный врач, лечивший не одно поколение членов ее новой семьи, – вы можете забеременеть, но положение дел таково, что здоровое дитя вам не выносить.
– Назначьте лечение, найдите мне лучших докторов, должен же быть способ! – возражала она упрямо, ведь в ее жизни столько ситуаций разрешилось, в конце концов, именно из-за простого упрямства, нежелания сдаваться.
– Мы, конечно, постараемся, но, боюсь, в вашем случае современная медицина бессильна.
Ладно бы он сказал об этом только ей, но старый мудак счел себя просто обязанным доложить обо всем свекрови Петунии. Врачебная этика проиграла мысли о стабильном источнике доходов и выгодных клиентках.
– Мы справимся, – внушала она озадаченному известиями от своей матушки Вернону. – Я найду хороших врачей. У нас непременно будут дети. Ты же веришь мне?
Он кивнул:
– Конечно, Петуния, но ведь доктор Бремси сказал…
– Ну что этот старик понимает?! Я найду нужного врача. У нас будут дети.
Обещать оказалось легче, чем исполнить обещание. Каждый день она ездила в Лондон и скиталась по всевозможным клиникам, посещая как выдающихся медиков, так и откровенных шарлатанов. Мучительные процедуры, внушительные счета… Она не сдавалась, даже когда трудно было чувствовать себя полноценной женщиной, ложась с мужем в постель по расписанию, в благоприятные дни и часы. Второй выкидыш, третий… Потом она уже перестала их считать. Только как-то вяло замечала, что свыклась с постоянной болью и мыслью о том, что ее правильная жизнь рушится. Вернон, конечно, любил ее, вот только проблемы он ненавидел больше. Первое время он почти с удовольствием страдал вместе с нею, поддерживая имидж добродетельного супруга, но ему это довольно быстро наскучило. Петуния с полным равнодушием отметила появление в секретариате его фабрики грудастой блондинки с широкими бедрами и зычным уэльским говорком. Как-то даже рассмеяться захотелось. Все правильно, захромавшую беговую лошадь, сошедшую с дистанции, иногда пристреливают. Просто чтобы не мучилась. Наверное, она даже жаждала, чтобы ее застрелили, потому что не оставила себе путей к отступлению, да и некуда ей было идти. Шариковая ручка строчила в дневнике какие-то планы на случай развода: где найти квартиру, как отсудить у мужа больше денег на образование и обеспечить себе работу. По какой-то инерции она все еще ходила по врачам, с каменным лицом выслушивала очередное: «Мы сделали все, что могли». Сожалений не было. Когда-то давно она сказала матери, что сама принимает решения, а значит, несет за них полную ответственность. Ей плохо? Она знала человека, которому, скорее всего, было намного хуже. Потому что в коротких телефонных разговорах с матерью или отцом ни разу не прозвучало имя Северуса Снейпа. Значит, в жизни Лили ему по-прежнему не находилось места, а он был не из тех, кто так просто забудет о своих чувствах... Снейп принадлежал к вымирающему виду людей, которых чье-то равнодушие еще может убить. Петуния была не такой. Она сделала все возможное, чтобы в мире просто не существовало человека, способного ее раз и навсегда уничтожить. Да, она боялась собственных чувств, всячески отрицала их, и это был ее способ выжить, не сойти с ума и, может быть, даже немного, капельку эту самую жизнь ценить. Наслаждаться ею, если получится. Она не стремилась в список проклятых, но кто-то, видимо, занес туда ее имя, не считаясь с желаниями.
Петуния помнила вечер, когда возвращалась от очередного болтливого врача, обещавшего положительный результат, но боль в животе на сроке в семь недель, уже привычная и обыденная, как ничто иное говорила ей, что и от этого улыбчивого мучителя в белом халате не будет никакого толку. Такси, в котором Петуния ехала из клиники на вокзал, застряло в пробке, но поскольку время позволяло, а идти оставалось всего каких-то десять кварталов, она вышла из машины и, расплатившись, пошла коротким путем через жилой район с широкими ухоженными улицами и высокими многоквартирными домами.
Взрыв грянул как раз когда она проходила мимо красивого подъезда шестиэтажного дома, украшенного на французский манер маркизой из яркой ткани. Петуния безотчетно бросилась назад, прикрывая руками лицо и живот от дождя из осколков стекла. Одного взгляда ей хватило, чтобы понять, что в выкрике какого-то прохожего о взрыве газа нет никакого смысла. Ну не взрывается газ, вынося окно странным рисунком – словно сотканным из светящегося тумана зеленым черепом с выползающей изо рта змеей. Не появляются вокруг из ниоткуда люди в мантиях, так не похожие на службу спасения, и не бросаются в здание, отстраняя окровавленного, парализованного ужасом швейцара, к губе которого, кажется, навсегда прилипла так и не прикуренная сигарета, с невнятными выкриками об атаке Темного Лорда.
Наверное, ей стоило забыть, что она хотя бы примерно представляет себе, что происходит, и бежать без оглядки, но Петуния, поддавшись колотящемуся как набат сердцу, не сдвинулась с места. Толпа зевак еще не до конца сформировалась, когда парнишка, оставленный людьми в мантиях у входа, вдруг вскрикнул и упал лицом на асфальт. Человек в маске, видимо, затаившийся где-то, пока коллеги парня поднимались на лифте или бежали по лестнице, ловко ударив противника вращающейся дверью, выскочил на освещенную улицу и панически огляделся по сторонам в поисках укрытия. В масках что плохо? Всегда, так или иначе, есть прорези. Она не смогла просто зажмуриться, не узнать эти пронзительно черные, всегда такие беспощадные и одновременно растерянные глаза, тем более что их обладатель прижимал руку к боку, и его пальцы были щедро окрашены кровью.
– Черт! – Она ринулась ему навстречу, даже не осознавая, что делает.
– Ты… – Петуния проигнорировала удивление в его совершенно сумасшедших глазах и, обняв за плечи своими изрезанными осколками руками, потащила в темный проулок между домами. Там она стянула с его лица маску, сорвала с плеч мантию, просто чтобы убедиться, что не сошла с ума, а потом воззрилась на зажатую рукой дыру в его боку.

– Вот ведь… – Этот кретин, оказывается, еще мог ухмыляться. – Ты, кажется, обещала, что мы больше не встретимся.
Руководствуясь навыками, приобретенными в процессе просмотра фильмов о гангстерах, Петуния засунула его одежду в водосток, подняв закрывающую его решетку, и невольно улыбнулась в ответ.
– Поверь, этого я не планировала. – Она выпрямилась и попыталась снова положить его руку себе на плечо. – Давай убираться отсюда.
– Бессмысленно. Этот долбаный Дервиш, кажется, ждал нашего визита и выбил у меня из рук палочку. – Он говорил о каких-то непонятных вещах. – Малфою до чужих ошибок дела нет, он смылся, едва запахло жареным, а скотина Эйвери, разумеется, прикончив старика и запустив метку, сразу аппарировал. – Снейп оттолкнул ее. – Уходи немедленно. Если они обнаружат палочку, со мной так или иначе все кончено.
Петуния вдруг почувствовала, что может сказать о себе то же самое, и так и сделала.
– Со мной тоже так или иначе все кончено. – Как только слова были произнесены, ей сразу захотелось жить. Совершать безумные поступки, чувствовать себя решительной, гордой и немного влюбленной. Потому что черные глаза Снейпа по-прежнему таили в себе сказку. Ее незаконченную историю, щедро приправленную ужасом, тревогой и терпкой специей, состоящей из непонятного, но какого-то чертовски вкусного отвращения к людям и людишкам, магам и магглам. Петуния усмехнулась, вытаскивая из волос осколки стекла. – Вас можно опознать по этим штукам?
Снейп кивнул:
– Конечно, – и неожиданно ласково попросил: – Убирайся отсюда.
Встреть она его счастливого и не истекающего кровью, в более благоприятных обстоятельствах, Петуния, несомненно, так и сделала бы. Увы, жизнь по-прежнему играла против ее благих намерений весьма умело.
– Где ты ее потерял? – Снейп молчал, она настаивала: – Ну же…
– Закатилась под комод в гостиной.
– Номер квартиры, этаж, фамилия хозяина.
Он посмотрел на нее как на чокнутую:
– И что, интересно, ты намерена делать? Там полно авроров.
– Заткнись, Снейп, и постарайся в ближайшие десять минут не умереть от потери крови. Это мое приключение, не вмешивайся.
Он все еще спорил:
– Почему?..
Петунию уже переполнял азарт, она обняла его за шею и поцеловала в уголок рта.
– Знаешь, кажется, я чертовски рада тебя видеть.
Снейп криво усмехнулся:
– Не могу сказать о себе того же.
– И не надо. Ну?..
Он сел на ступеньку пожарной лестницы. Вытащил из кармана брюк пачку сигарет и, поморщившись от боли в боку, щелкнул зажигалкой.
– Джинсон Дервиш. Шестой этаж, сорок пятая квартира. Шестьдесят три года. Холост. Официально без работы.
Она повторила все это про себя и направилась к освещенной огнями улице.
– Никуда не уходи, Снейп.
Он задумчиво затянулся.
– Жду ровно пятнадцать минут.
Она побежала, решив, что времени и в самом деле мало. У дома молодого паренька с затуманенным от удара по голове взглядом уже отчитывал сурового вида седой старик с протезом вместо ноги и уродливыми шрамами на лице. Когда она бросилась к двери, он прервал поток брани и преградил ей путь:
– Вы куда, девушка? Стойте, где стоите. – Он лгал не слишком убедительно: – Там из-за утечки этого… газа… еще небезопасно.
Петуния разрыдалась, даже не наигранно, а искренне, от отчаянья, что если у нее ничего не выйдет, то Снейп снова исчезнет из ее жизни.
– Вы не понимаете… – Она ухватилась за странную одежду старика. – Мистер Дервиш… Это же в его квартире был взрыв. Я…– захлебывалась она слезами, – Милли Джексон, его соседка из сорок седьмой. Мой брат Джош… Я работаю допоздна, и мистер Дервиш разрешил ему после школы ждать меня у себя дома. Джинсон в порядке? А как Джош? Он мог быть в квартире в момент взрыва! У меня никого, кроме брата, на этом свете не осталось. Умоляю…
– Уверяю вас, никакого мальчика там не было. Подождите еще немного на улице. – Впрочем, старик сказал это уже с сочувствием. – Насчет вашего соседа… Мне очень жаль, мисс, он погиб.
Петуния не сдавалась, крепко вцепившись в его халат.
– А учебники Джоша? Они там? Может, он поднялся домой или, испугавшись, убежал куда-то?
Парень, получивший от Снейпа дверью по голове, побледнел от страха:
– А что если эти забрали мальчонку?
Старик хмуро на него взглянул:
– Ну что ты ее пугаешь-то?
– Забрали? – тут же завизжала Петуния. – Кто «эти»?
– Ладно, – старик с трудом отцепил ее руки от своей одежды и приказал парню: – Уоррен, поднимись с ней наверх. Пусть мисс быстро осмотрится в квартире, но ничего не трогает. Если насчет похищения мальчонки будут хоть какие-то реальные подозрения, вели Фрэнку немедленно мне обо всем доложить.
– Спасибо. – Петуния сжала сухую ладонь старика. – Огромное спасибо.
– Надеюсь, что с вашим мальцом все в порядке, – неловко улыбнулся он, но Петуния, пока шла к лифту, почувствовала, как он взмахнул в ее сторону своей указкой. Холодок какого-то заклинания прошелся по спине.
Видимо, старик остался доволен результатом своего теста. Она невольно усмехнулась: правильно, что взять с какой-то магглы, – но едва створки кабины закрылись за ней, снова разрыдалась. Парень, сопровождавший ее, смутился, и Петуния уткнулась шмыгающим носом ему в грудь. Мужчины так беспомощны перед женскими слезами… До разоренной квартиры бедняги Джинсона она добралась без лишних вопросов. Там обнаружилось еще несколько людей в причудливых одеждах, и один из них, молодой парень с серьезным взглядом карих глаз, судя по всему, начальник группы, несмотря на то что был немногим старше самой Петунии, насторожился при ее появлении.
– Уоррен, кто это? – Она уже готова была снова разрыдаться, но ее спутник поспешно отвел кареглазого в сторону:
– Лонгботтом, я сейчас все объясню. – Она не слышала, о чем они говорили, но вскоре тот, что был за главного, подошел к ней.
– Мисс…
– Джексон. Милли Джексон из сорок седьмой.
Он кивнул.
– Мисс Джексон, пожалуйста, не переживайте так. Давайте быстро пройдем по всем комнатам. Ни к чему не прикасайтесь, это может быть опасно.
Петунию интересовала только гостиная. Оказавшись там, она заметила лужу крови, разбросанные вещи, а на полу и накрытое чем-то вроде халата тело. Странно, но настоящего страха она не почувствовала. Зато никто не удивился, когда, прижав руку к губам, она рухнула на колени у старого комода и разревелась пуще прежнего.
– Бедный мистер Дервиш! Такой добрый был джентльмен… – Свободной рукой под прикрытием своей пышной юбки Петуния лихорадочно шарила под упомянутым Снейпом предметом мебели. Когда ее пальцы наконец наткнулись на гладкое дерево, она вняла увещеваниям молодого человека не тратить время и искать вещи брата, но смутилась:
– Простите, не могли бы вы… Моя юбка…
Он отвернулся, и она встала, поправляя спущенный чулок, а заодно засовывая под его резинку волшебную палочку чертова Северуса. Ее переполнило ликование, впрочем, она смогла скрывать его, пока, закончив осмотр квартиры, не воскликнула:
– Их нет! Вещей Джоша тут нет!
– Хорошо, – сказал кареглазый, – тогда идите к себе домой и никуда пока не уходите, у нас к вам могут возникнуть вопросы.
– Конечно, – кивнула Петуния. – Спасибо за то, что поняли мое волнение.
Ей повезло, что названная в качестве собственного адреса квартира находилась на этаж выше. Тепло попрощавшись с наивным Уорреном и спеша сбежать от его недоверчивого друга, она поднялась на один этаж. Немного постояла на площадке, понимая, что отпущенное ей Северусом время уже истекло. Впрочем, теперь у нее была его вещь, которую он в любом случае захочет вернуть, и никакого желания рисковать. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем она вызвала себе лифт и спустилась в холл. Старика у двери уже не было, только все тот же незадачливый парень, для которого этот вечер складывался скверно.
– Вы куда, мисс Милли? – спросил он ее, как старую знакомую. – Лучше оставайтесь дома.
– Брат… – всхлипнула она, не скрывая облегчения. – Он только что позвонил мне. Остался после школы у приятеля.
– Хорошо… – улыбнулся парень и сжал ее руку. – Нет, ну успокойтесь же, Милли.
Она кивнула.
– Пожалуйста… Дом его друга всего в пяти минутах ходьбы. Мне просто необходимо его увидеть, чтобы перестать волноваться. Я так перенервничала. Отлучусь минут на двадцать? А потом все расскажу… – Она улыбнулась, указав на его странную одежду: – Полиции или кто вы там. – Он смутился, но Петуния робко улыбнулась: – Буду рада, если именно вы, Уоррен, зайдете с расспросами.
Он был хорошим мальчиком, а ее колени все еще не утратили свою чарующую силу.
– Хорошо, только возвращайтесь скорее.
– Спасибо.
Она побежала к проулку, ни о чем не жалея. Люди лгуны… Петуния поняла это довольно рано. Самым интересным в этом ей казалось то, что большинство с настоящим удовольствием врет прежде всего себе. Ее родители не были исключением из правил: называя убогое милым и провинциальным, а ведьмовство чудом, они, кажется, делали свою жизнь лучше и гармоничнее. Она так не умела. С собой она была честна до абсурда. Иногда хотелась обмануться, но… Грязь так и оставалась грязью, как ее ни назови, а свет унылого лондонского солнца не становился ярче от хранившихся в душе воспоминаний о том, что небо может быть иным. Голубым до безобразия, покрытым белыми барашками облаков сводом, подпорченным лишь указующим куда-то ввысь серным перстом, который и не пророчество о грядущем вовсе, а просто почерневшая от копоти труба. Все называть своими именами… Мир без иллюзий – вот к чему она всю жизнь шла. В нем люди видели друг друга на просвет, были странными, подобно старым витражам, но прозрачными. Никто не ждал больше, чем может получить, а значит, отсутствовала боль предательства. В своем мире она переставала злиться. Вернон со своей блондинкой казался понятным и не вызвал гнева, а юный Уоррен, наоборот, сам стремился обмануться, а значит, не заслуживал пощады. Только в этом собственном мире, где притворство одновременно и норма, и величайший из запретов, Петунии было так легко признавать: она любит Северуса Снейпа, давно, никогда ни на что не надеясь, не чувствуя боли потерь или судорог ожидания новой встречи. Любит без лишней дури, мечтая избавиться от этого обременительного чувства и одновременно признавая его своей отдушиной, волшебным бредом.

Он дождался ее. Вряд ли по собственной воле, но все же. Не стоило ничего выдумывать. Просто в ее отсутствие, перевязав рану собственной рубашкой, Северус потратил на это остатки сил и осел на землю прямо у ржавой лестницы. Такой беззащитный и красивый. Да, наверное, впервые она поняла: он для нее самый правильный и идеальный, даже если бледный как смерть, с обескровленными губами и не соответствующей возрасту скорбной складкой между бровей. Ее единственная иллюзия, этюд впалых небритых щек и рваной линии ресниц. Картина, преклоняться перед которой хотелось не в силу блестящих отзывов о ней прославленных критиков, а просто потому, что каждый штрих был о ней. Не о нем… Его картина была нарисована яркими солнечными красками. Столь же неуловимая, бесконечно несбыточная мечта. Это делало их похожими. Это разводило их мосты навсегда. Она понимала его как никого другого, но не могла им обладать, в полной мере насладиться своей собственной прозорливостью, никому, по сути, больше не нужной, даже самой Петунии. Только боль была настоящей. Она осязалась, ее можно было потрогать.
Очередной тугой узел в ее животе. Обреченность жгучим вспышкам острой рези. Ее словно кто-то кромсал, резал изнутри, пока она тащила Северуса до соседней улицы, чтобы поймать такси. Ее пиджак, повязанный где-то у него под грудью, чтобы прикрыть пропитанную кровью рубашку… Нелепо. Неудивительно, что таксист запросил тройную цену, даже после того как она что-то долго и убедительно врала, перебирая пальцами свои бусы-четки. Эта выстраданная поездка… Его голова на плече, разметавшиеся волосы с запахом гари и непрекращающаяся ноющая боль. Она не знала, что подумали о ней в дешевом отеле на выезде из города. Растрепанная, в разорванной одежде, она еще как-то строила из себя юную леди, попавшую в беду. Петуния втрое переплатила за номер и едва не раскрошила зубы, с силой сжав ими железный ключ от комнаты и ремешок собственной сумки, поскольку руки были заняты. Она втащила Снейпа в темный, провонявший табаком номер с почасовой оплатой, уронила на ковер и зло, безжалостно хлестала по щекам, пока он наконец не открыл глаза, не сжал в руке свою долбаную деревяшку и не осознал то, что она пыталась до него донести:
– Вылечи себя, теперь ты хоть что-то же можешь.
Он кое-как встал. Цепляясь за ее плечи, добрел до ванной, а потом захлопнул дверь перед носом. Все… В ней отпала всякая нужда. Петуния не знала, от чего впервые за вечер искренне заплакала. От боли, негодования, ощущения своей ненужности или все же облегчения? Пошатываясь, она добралась до кровати, рухнула на нее, закрыла глаза и ревела, душа слезы подушкой. Она чувствовала себя ужасно, но где-то в глубине души ей было хорошо. Что-то важное для себя, и никого иного, она сделала. Было тепло и спокойно… Даже боль воспринималась как данность, плата за совершенное. Глядя на красное пятно, расползающееся по юбке подобно диковинному спруту, теряя сознание от ножей, живущих своей дивно безжалостной, острой жизнью внизу живота, она, кажется, смеялась.

***

В аду было хорошо. Тепло, сухо и как-то удивительно спокойно. Петуния с безразличием смотрела на людей в разноцветных халатах, снующих по узкой улочке, ее не смущали ни яркие вспышки, срывающиеся с их палочек, ни уханье сов, чьи крылья то и дело скрывали тот клочок неба, что она могла видеть из узкого, как бойница старого замка, окна.
Время не меняло Северуса Снейпа. Его кровать по-прежнему была слишком узкой для двоих, и Петуния передвигалась по крохотной комнате осторожно, боясь задеть стопки книг, груду котлов или хрупкие на вид колбы. Кроме крохотной спальни-кабинета и примыкавшей к ней ванной были еще кухня и гостиная, но там имелись огромные, в человеческий рост, камины, и Северус отчего-то запретил ей появляться поблизости от них. Она ни о чем его не спрашивала. Ни про то, как оказалась в этой странной захламленной квартире, ни почему вышла из нее лишь раз, когда он провел ее через какой-то мрачный паб к телефону-автомату на обычной лондонской улице. Вернон поверил ее лжи про школьную подругу, у которой возникли чисто женские проблемы, требующие присутствия Петунии. С легкостью, граничащей с безразличием, он позволил ей оставаться в гостях еще несколько дней, сопоставив в уме сытные ужины и крашеную тварь из Уэльса, навещать которую сможет каждый вечер. Победа блондинки над стейком должна была Петунию насторожить, но ей было все равно. Впервые с момента ее замужества плевать она хотела на Вернона, потому что была счастлива. Грелась об адское пламя.
Снейп ничего не говорил, не благодарил, не винил себя в ее очередной потере. Он просто притащил ее в свой дом, спал с ней в одной кровати, позволял носить свои рубашки в качестве пижамы и пичкал горькими отварами, на приготовление которых у него уходила куча времени, но не гнал. Только предупредил сразу, когда она очнулась в этой его клетке:
– Останешься со мной – умрешь. Так что это ненадолго. Пока не поправишься.
Странно, при всей своей склонности упорядочить все и вся она ни разу не убралась в его квартире, не спросила, где она и зачем здесь находится, просто была, и все. Оказалось, это прекрасное чувство – быть с тем, кого любишь. Пару раз она пыталась чисто по-женски пробудить в нем какую-то необходимость в себе. Только итог был плачевен. У него не было графика приходов и уходов. Сколько бы она ни убеждала себя, что встанет раньше и приготовит завтрак, он ее обычно опережал или, наоборот, ворча: «Дай поспать!», властно ловил ее руку и засовывал обратно под одеяло. Потом напоминал:
– Я, кажется, запретил тебе подходить к каминам, так что оставь в покое мою кухню. Ложись.
Она покорно опускала голову на их одну на двоих подушку и закрывала глаза. Ее больше ничто в нем не смущало, даже магия и сага о кошках и динозаврах. Он просто не любил ее, не путаясь в понятиях, не обманывая себя, честно и искренне не любил. Хотя она видела – ему хотелось… Своим поступком она его очаровала. Северус держал ее при себе, почти мечтая обмануться, убедить себя в том, что она для него много значит. Не вышло. Именно поэтому им в какой-то момент стало так мучительно оставаться вместе.
– Завтра я уйду. – Петуния запихивала в мусорную корзину свою испорченную одежду. – Раздобудешь мне платье?
Он кивнул, не отрывая взгляда от книги. Он любил читать лежа в постели. Дурацкая привычка, от которой она старалась отучить себя, но в нем ей это даже нравилось. Для Петунии у него книг не нашлось, она не стала бы читать ничего о магии, даже если бы он предложил. Нет, Снейп старался быть любезным, предлагал купить ей что-нибудь почитать, но Петуния только отрицательно качала головой:
– Отсутствие досуга меня не тяготит. Иногда приятно для разнообразия ничего не делать.
– Жизнь домохозяйки так сложна?
– Суетна.
Больше они не обсуждали ее дела. Вообще практически не говорили до того дня, когда она засобиралась домой, потому что, проснувшись утром, вспомнила: ее удел – бороться со своими навязчивыми идеями, а не упиваться ими. Иллюзии хороши в меру, а она исчерпала тот лимит времени, что смертный может провести в своем аду.
– Могу я для тебя еще что-то сделать?
Петуния задумалась.
– Ребенка.
Снейп хмыкнул, потом, видимо, решил, что слишком злых слов она не заслуживает, и уточнил:
– И в чем должна заключаться моя помощь?
Она порылась в своей сумке и, достав медицинские документы, бросила их на кровать.
– У меня с этим проблемы. Должна же ваша магия быть хоть на что-то способна. Я хочу, чтобы ты узнал, можно ли что-то сделать с ее помощью.
Северус отложил свою книгу и просмотрел ее бумаги.
– Я не так уж много в этом смыслю, но проконсультируюсь со знающими людьми.
– Спасибо.
Он ничего не ответил, видимо, потому что тогда пришлось бы искать слова для собственной благодарности, а с искренностью у него всегда были проблемы. Петунию даже радовало, что он промолчал.

***

Вечером у Снейпа был гость. Едва вспыхнул камин в гостиной, Северус запер Петунию каким-то заклятьем и велел сидеть тихо как мышь. Он послушалась, даже дышать старалась через раз. У человека, которого звали Люциус, был прекрасный голос и вкрадчивые интонации опытного интригана. Сидя за закрытыми дверями, она предположила, что обладатель таких обертонов непременно должен быть хорош собой, но это не пробудило любопытства. К красивым людям она с самого детства относилась настороженно. Петуния даже не ощутила страха, когда до нее дошел смысл того, о чем рассуждали в гостиной. Для нее никогда не было секретом, что таких, как она, магглов Северус считает мусором, и даже удивило, что он изменил взгляды, считая этот сор земли пригодным к служению и заслуживающим порабощения. Когда поздний гость ушел, Снейп вернулся в спальню и, бросив на нее настороженный взгляд, сказал:
– Теперь ты знаешь, с кем имеешь дело. Обнаружь Малфой тебя здесь, не прожила бы и секунды. – Она пожала плечами, немного обескуражив Северуса. – Что, совсем не напугана?
– Глупо было бы ожидать от вас, уродов, чего-то иного. Я знаю, когда у человека есть власть, он считает свое существование бессмысленным, если не может пользоваться ею. Ты и твои друзья мыслите глобально... Что ж, это можно зачесть вам в плюс.
Снейп сел рядом с ней на кровать и посмотрел на свои руки.
– Что, совсем никакого осуждения? Не спросишь, как вышло с тем стариком? Не будешь читать проповеди?
Ее эти слова отчего-то разозлили.
– Ну, я же не Лили. – Резко обернувшись к нему, Петуния повторила: – Я не она!
Он перехватил ее руку. Петуния подняла ее не для удара, но когда его пальцы обхватили запястье, она решила: пусть думает об этом что хочет. Снейп повалил ее на кровать. Он был на кого-то зол. На себя?
– Это я всегда знал.
Она зарылась пальцами свободной руки в его волосы, погладила затылок:
– Тогда не жди от меня, что я стану вести себя как она. Не надо иллюзий, не оскорбляй меня сравнениями.
– Не буду.
Он поцеловал ее в губы… Поцелуй был жестоким и рассерженным. Она только что отняла у него единственную причину, по которой он мог бы желать оставить ее при себе. Только было что-то еще. Она нащупала в нем боль, всего лишь нежно лаская скулы. Ему хотелось заботы. Как все нормальные живые люди, он тянулся к теплу, вот только она была для него неподходящим его источником. Жаль… Потому что его прохладные руки, твердые губы и властные, как сковывающий двери ее души замок, объятия подходили Петунии идеально. Она понимала, что любит его той ядовитой изматывающей любовью, за которую ничего не жалко отдать. Сила этого чувства – вот единственное, что ее по-настоящему пугало. Это было глупо, неправильно – вот так погибать… Жизнь стоила того, чтобы прожить ее в поисках радости, а не в погоне за болью, не под властью рока.
– Почему? – спрашивал он, разглядывая ее пальцы, один из которых украшало обручальное кольцо. – Почему я нравлюсь только тебе? Такой, как ты?
– Не знаю, – Петуния поудобнее устроила голову на его костлявом плече. – Думаешь, я в восторге от собственных чувств? Они меня никак не облагораживают. И скорее относятся к недостаткам, чем к достоинствам. Я не слишком высокого мнения о тебе. Впрочем, собой я тоже не каждый день горжусь. – Она отняла у него руку и погладила татуировку на его предплечье: – Редкостная мерзость, но знаешь, я все же нахожу в ней какую-то особую прелесть. Тебе она подходит. Все, что идет тебе, и должно быть таким – безобразным.
– Думаешь?
Она улыбнулась:
– Нет, мой мозг сейчас не задействован в оценке чего бы то ни было, я просто так чувствую. Еще знаю, что не могу остаться с тобой. Этот мир не для меня.
Он нахмурился:
– Тебя это бесит? Сводит с ума то, что ты чего-то не можешь?
– Нет, не сводит. Люди не боги, не по плечу нам любая задача. Всегда есть что-то, что ты не в состоянии сделать. Хочешь правду?
Снейп кивнул:
– Давай.
– Лили никогда тебя не полюбит, потому что ты – это ты, а она – это она. Будь вы даже последними людьми в мире. Любовь ведь не родится из абсурда или безнадежности. И со мной так же. Я – это я, мне этого не превозмочь, а значит, все, что нас может связывать, это мой интерес и твое одиночество. Даже звучит плохо. Я не хочу мириться с этим, все еще надеюсь преодолеть. Ты другой, из тех, кто легко тонет, но не знает, как выплыть. Меня это в тебе бесит. Но, наверное, если я действительно люблю тебя, то в том числе и за это. Если ты изменишься настолько, чтобы нравиться Лили, то будешь совершенно не интересен мне, и поэтому я хочу, чтобы ты менялся. Так мне будет проще. Так все наконец закончится.
Северус перевернулся на живот, потянулся за пачкой сигарет и, достав одну, взмахнул палочкой, рождая на ее кончике огонек. Он выглядел задумчивым.
– Я хорошо тебя понимаю. Даже слишком… Наверное, я бы тоже хотел, чтобы она изменилась. Теперь мне это нужно. Но ей ведь нет до моих желаний никакого дела, она живет только собственными мечтами, а значит, я беспомощен что-либо сделать. Мне не отказаться от нее.
Петуния кивнула:
– Я знаю. – Она смотрела на потолок, и ей стало грустно. От того, что он не учитывал ее интересы, хотя винил Лили в безразличии к собственным. Замкнутый круг… Он мог бы что-то перестроить в себе, чтобы освободить ее, Петунию, от болезни, но ему не было до ее переживаний никакого дела. Будь он хоть немного добрее, прояви сострадание или, наоборот, пытайся эгоистично удержать ее подле себя, она ушла бы не оглядываясь, а так – не смогла.
Они попрощались скованно и быстро. Снейп куда-то спешил и лишь коротко сжал ее плечо, сажая в такси, и сунул в карман неведомо где для нее раздобытого уродливого коричневого платья какую-то бумажку.
– Это адрес и телефон книжного магазина в Лондоне. Как только разберусь с твоей проблемой, оставлю у владельца записку, где и когда мы сможем увидеться. Звони ему время от времени.
Она набирала номер каждый день, старый продавец уже узнавал ее по голосу и отвечал, что письма нет, еще до того, как она успевала задать вопрос. Петуния ненавидела себя за слабость. Это презрение к себе вылилось в странную активность. Она перестала ходить по врачам и вплотную занялась реставрацией собственной жизни, словно только это сейчас могло ее спасти от желания послать к черту все на свете и навязать себя, проклясть собой единственного человека, который был ей нужен. Даже если все, что связывало их, это одна огромная грусть.
Она просыпалась, думая о Снейпе, и тут же усилием воли изгоняла всякое воспоминание о нем из своих мыслей. Вина делает людей мягче. Она стала так заботлива и ласкова с Верноном, уделяла столько внимания его интересам, что вскоре нерасторопная белобрысая девица была уволена, а ее муж снова спешил домой после работы, прихватив ей в подарок букет любимых кремовых роз. Дьявольский азарт… Внутри Петунии все кипело, она жила на износ, так, словно завтра наступит апокалипсис и нужно успеть встретить его во всеоружии. И все же ее сил было недостаточно. Каждый день она набирала проклятый номер и злилась на себя за то, что не может не звонить. Едва заслышав в трубке длинные гудки, она проникалась ненавистью к собственным чувствам, но на следующий день снова набирала номер, и начинался очередной виток борьбы за право что-то в себе преодолеть.
Тот день, когда ее надежды на избавление окончательно разбились, она помнила хорошо. Утром ей позвонила мама.
– Милая, я знаю, что Лили хотела сама тебе сообщить, но ваши отношения несколько натянуты…
Петуния догадалась, о чем пойдет речь.
– Она выходит замуж, да?
– Да, милая.
– За гребаного Джеймса Поттера?
Мать ее слова, разумеется, возмутили.
– Как ты можешь так говорить, даже не зная этого замечательного молодого человека? Они ждали год после помолвки из-за того, что умерла его матушка. Но больше откладывать не могут. У Джеймса нет близкой родни, и он разрешил нам с отцом полностью организовать для них свадьбу. Мы пришлем вам с Верноном приглашения.
– Совершенно неприемлемо, – холодно отрезала Петуния. – Мы не приедем.
– Но, дорогая, Лили так хотела тебя видеть…
Ее в тот момент совершенно не волновали чувства сестры. Она думала о том, знает ли Северус. Что он сейчас чувствует? Это было эгоистично, но ей так хотелось напиться его боли, увидеть ее, потрогать, словно это могло компенсировать ее собственную беспомощность. Она знала, что услышит, набирая номер магазина.

– Для вас есть письмо, мисс Эванс. – Ну что за имя. Чья-то странная жажда обмануться? Да, наверное, именно она.
– Спасибо. – Она все бросила так легко, будто ничего не имела. Что-то наврала Вернону. Ее мифическая подруга обрастала целой кипой проблем разной степени сложности, зато платье Петунии было наглажено, каблуки необыкновенно высоки, а любимый жемчуг привычно холодил пальцы.
– Сегодня, – улыбалась она, убивая свободное время прогулкой по магазинам. Снейп не спрашивал, сможет ли она прийти. Он просто вообще о ней не думал. Но все же… Теперь она не сомневалась, что он знает о свадьбе Лили и в нем растет и множится какая-то огромная потребность оправдаться перед самим собой за нелепые мечты. Доказать или просто почувствовать, что он хоть кому-то в этом мире нужен. Она даст ему это чувство, думала Петуния. В конце концов, это было единственное, что она оказалась в состоянии предложить Северусу. Незаживающую рану вроде его собственной. Неизменность и низменность собственных чувств.
Она начала раздеваться раньше чем захлопнула за собой дверь номера того первого из череды бесконечных отелей. Он не отличался высоким классом обслуживания, горничные были навязчиво любопытны, но жакет Петунии полетел в кресло до того, как на двери щелкнул замок. Подойдя к окну, у которого стоял, глядя в серое лондонское небо, Северус, она избавилась от туфель, блузки и узкой как карандаш юбки из тех, что только входили в моду, и прижалась к его несгибаемой спине. Вынула из пальцев сигарету, и, наполнив легкие дымом, зарылась лицом в его волосы. От этого они стали пахнуть еще горше.
– Я консультировался по твоей проблеме…
Она зажала ему рот рукой. Поцеловала в шею.
– Молчи. Просто промолчи сейчас, ты ведь пришел сюда не за разговором о моей потенциальной беременности?
Он пожал плечами:
– А должна быть еще какая-то причина?
Она отомстила ему. Не могла не покарать за то, что он так сильно, так искренне ее не любит.
– Замужество Лили, может быть? – Она отстранилась, сделала несколько шагов к кровати и рухнула на нее, глядя в потолок. Снова глотнула горький дым. Сигарета вдруг показалась ей чем-то важным. Она помогла понять, что Северус – всего лишь вредная привычка. И надо бросить… – Я не буду выслушивать твое нытье. Впрочем, ты и ныть-то, должно быть, не станешь. Что ж, покажи мне, как вы, уроды, стоически переживаете крушение собственных надежд.
Снейп усмехнулся. Его прокуренный черный пиджак был снят и упал поверх ее модного, благоухающего духами жакета.
– Это было неизбежно.
Она пожала плечами:
– Есть вещи, которые нельзя встречать с каменным лицом, как бы долго ты к ним ни готовился. Можешь беситься. Я переживу.
Он лег на кровать рядом с ней и отнял сигарету.
– А какой в этом смысл? Что я могу сделать? Убить ее жениха? Такой поступок, боюсь, разлучит меня с Лили надежнее, чем ее глупый брак. Пуститься во все тяжкие? Как-то глупо и бездарно отмстить ей, поспешно женившись? Ну, так ее это даже не заденет. Я не в силах причинить ей боль. Я этого даже не хочу, сама мысль о том, чтобы заставить ее страдать по моей вине, кажется кощунственной. Все, что мне остается, это надеяться на ее ум и прозрение. Говорят, яркие вещи надоедают быстрее, чем что-то более приглушенных цветов. Все, чего я хочу, – чтобы однажды она смогла здраво оценить ничтожество, за которое выходит замуж.
– Вряд ли это заставит ее разглядеть твои немногочисленные достоинства.
– У меня есть моя верность ей, – сухо сказал Снейп. – Сомнительная, но все же добродетель.
Петуния хмыкнула:
– Для человека, который лежит в постели с другой женщиной, ты как-то слишком категорично рассуждаешь о собственной верности.
Он усмехнулся:
– Можно оправдаться словами, что это ничего не значит, но ты права. – Снейп резко сел. Петунии послышался странный стук. Будто кто-то заколачивает гвозди в крышку ее гроба. – Я, собственно, пришел только за тем, чтобы отдать тебе это. – Он встал, подошел к стулу и достал из кармана своего пиджака два флакона.
– Красное зелье принимать по пять капель на стакан воды в обед. Синее – по чайной ложке натощак утром. Я буду оставлять для тебя пакеты в книжном магазине. Как только забеременеешь, оставь записку, мне нужно будет немного изменить рецептуру лекарств.
– Полагаю, это значит, что мы больше не увидимся?
Ей почти хотелось, чтобы он оправдал свое решение тем, что его жизнь полна опасностей и ей не выжить рядом с ним, но Снейп лгать не стал:
– Не вижу в этом никакого смысла.
Что ж, Петуния не стала спорить. Легче забыть того, кому нет места в ее мире.
– Я тоже не вижу.
– Тогда прощай.
После того как Снейп ушел, она еще некоторое время просидела в номере в одиночестве. Просто собираясь с мыслями. Убеждая себя не придавать значения стуку молотков в голове. Она все сделала правильно. Если ты чем-то болен, с операцией тянуть не стоит. Только приехав домой и роясь в сумке в поисках ключей, она поняла, что помимо двух флаконов зачем-то стащила забытую Северусом на подоконнике пачку сигарет.
– Глупость какая! – Первым делом, войдя в дом, она бросилась на кухню к мусорному ведру. Занесла над ним руку с пачкой… Пальцы упрямо отказывались разжиматься. Она боролась с ними. Приводила массу доводов, почему так будет лучше, а руки продолжали дрожать и отказывались повиноваться любым призывам разума.
Остаток вечера она так и просидела на кухне, у мусорного ведра, выкуривая одну за другой крепкие сигареты. В какой-то момент голова закружилась и ей стало плохо… Наверное, ее организм отравился переизбытком никотина. Петунию, едва успевшую добраться до уборной, долго и мучительно рвало, и тогда она поняла: так же случилось бы, останься Северус в ее жизни. Она отравилась бы им, будь его слишком много, а значит, все к лучшему. Руки перестали противиться неизбежному. Вернувшись в кухню, она наконец выбросила смятую пачку в мусорное ведро и твердо решила: с этого момента ее жизнь должна наладиться.

***

Допив вино, женщина поднялась в свою девичью спальню. Надев шелковую пижаму, она устроилась на постели с фотоальбомом и перевернула несколько страниц назад, рассматривая снимки со свадьбы Лили. Ее не было ни на одном. Она только фотографировала, но отказывалась встать перед объективом, не желая, чтобы кто-то запечатлел ярость на ее лице. Петуния до сих пор, как ни силилась, так и не смогла понять, зачем вообще поехала. Вернон был категорически против, но она все же поддалась уговорам отца. Возможно, как бы сильно она ни старалась забыть о Снейпе, ей было просто необходимо взглянуть на крушение его надежд. Вот только все вышло иначе. Глядя на округлившийся животик Лили, который не мог скрыть даже хорошо продуманный фасон свадебного платья, она впала в бешенство. Ну почему? Какого черта сестра всегда забирала себе те вещи, что были для Петунии по-настоящему важны? Слушая, как Лили, краснея, признается своим подругам, что ребенок должен родиться уже в конце июля и поэтому они с Джеймсом не смогли дольше откладывать свадьбу, несмотря на траур в семье Поттеров, Петуния так скрежетала зубами, что те чудом не раскрошились. С сестрой она за вечер пересеклась лишь раз, в уборной, куда та в силу своего состояния постоянно бегала.
– Рада, что ты все же пришла, – сказала Лили.
Петуния в ответ лишь нахмурилась, указав на живот сестры:
– Не считаешь, что это не вовремя? Кто-то из гостей сетовал, что сейчас в этом вашем мире для уродов все очень неспокойно. Думаешь, в таких обстоятельствах разумно рожать ребенка?
Лили в ответ только улыбнулась, подкалывая выбившуюся из прически прядь. Впервые Петуния, оценивая их отражения в одном зеркале, подумала, что не такая уж ее сестра и красавица. Дело было совсем не в ее внешности, а в том, как Лили заставляла людей к себе относиться. Их очаровывала какая-то странная магия ее сверкающих озорных глаз цвета молодой и сочной травки, ее манеры, неловкие, почти мальчишеские, но завораживающие своей искренностью. Так какого черта, спрашивается, Петуния все время проигрывала этой смазливой дурочке? С каких пор порыв получил право довлеть над расчетом?
– Не то чтобы мы с Джеймсом планировали вот так сразу заводить детей… Но так уж вышло, что у нас будет маленький Гарри. – Лили продолжала счастливо улыбаться. – Знаешь, в таких случаях как-то не думаешь о времени или обстоятельствах. Мы просто были счастливы, когда я забеременела, а если что-то приносит столько радости, то не может быть плохим или несвоевременным.
Петуния пожала плечами:
– Иногда стоит быть разумной, а не восторженной.
Лили кивнула:
– Ну так будь, если умеешь, Туни, а у меня не получается. Каждая из нас, наверное, немного завидует тем решениям, которые умеет принимать другая. Но тут ничего не поделаешь. Люди друг от друга отличаются так же, как их мечты.
– Северус Снейп… – Это имя сорвалось с губ, прежде чем Петуния успела усилием воли заткнуть себе рот.
Лили удивилась:
– Что Северус Снейп?
– Неважно.
Петуния шагнула к двери, но сестра удержала ее, схватив за руку.
– Почему же, это важно. Хочешь, наконец, все обсудить, Туни? Давай. Ты ведь так умело избегаешь меня, что другого шанса поговорить у нас, возможно, не будет.
Она вырвала свою руку.
– Тут нечего обсуждать. Просто хочу немного пошатнуть твою веру в собственную добродетель и напомнить: однажды ты легко выбросила из своей жизни человека, которому была по-настоящему нужна. Ты могла его спасти, но вместо этого погубила.
Лили побледнела.
– Легко? Кто сказал тебе, что это решение далось мне легко? – Вот теперь ее сестра злилась. – Что ты знаешь о том, сколько ночей я не спала? Как каждый раз, видя его, только и делала, что пыталась вернуть себе доверие к нему или просто наплевать на все те мысли, что забивают его голову, и простить. Из чистого эгоизма, мне просто очень хотелось, чтобы он был рядом – я же знаю, никто не сможет любить меня так, как Северус. Но я удержалась от иллюзий. Мне не нужно, чтобы кто-то так меня любил. Его чувство столь же искренне, сколь лживо. Прими я его любовь, она бы вскоре умерла в муках. Я не смогла бы заставить его изменить себе. Он страдал бы, не находя гармонии в диалоге с собственными мыслями, от которых в угоду мне публично отказался. Это не сделало бы его счастливым. Через пару лет он возненавидел бы меня так же страстно, как сейчас любит.
Петуния хмыкнула:
– Значит, вместо того чтобы развенчать его представления о себе, ты предпочла окончательно закрепиться в его сердце.
Лили кивнула:
– Пусть так. Просто, знаешь… Я не пережила бы его ненависть и презрение. Эта ноша мне не по силам. Он мой первейший друг. Всегда будет первейшим, даже перестав быть другом. Но любить его… Знаешь, мое сердце иначе устроено, чем твое. Оно не вынесет такой ноши.
– Ха… – Петуния пыталась рассмеяться, но получился лишь один громкий выдох. – При чем тут я? Мне нет дела до…
Лили перебила ее с совершенно серьезным лицом:
– Всегда было. Тебе всегда было до него много дела. Я не слепая.
Вот теперь Петуния смогла наконец от души рассмеяться.
– Только не говори, что ты отказалась от него только потому, что думала, будто Снейп нравится мне. Никогда не поверю.
Лили пожала плечами:
– Правильно сделаешь. Я не настолько хороша. Как бы то ни было, я выхожу замуж за человека, которого очень люблю, и у меня будет от него ребенок. На фоне этого любые мои прошлые переживания и сомнения кажутся совершенно незначительными. Мне не жаль, что я живу так, как живу, горько, что все жестоко и глупо вышло с Северусом, но если бы не моя детская категоричность и его извечная привычка все сносить молча, я никогда не пришла бы к сегодняшнему дню. Не венчалась с тем, с кем от всей души хочу быть обвенчанной, а значит, все не напрасно… Ты понимаешь, Туни, каждый мой день был прожит не зря, каждая ошибка, каждое принятое решение вели меня к счастью. Да, я о многом сожалею, но не настолько, чтобы, оглядываясь на прошлое, желать что-то в нем изменить. Во мне нет никакого внутреннего протеста, а это значит, я все делала правильно. Мне не жаль, что я не люблю Северуса, мне не жаль, что временами очень скучаю по его едким словам и тяжелому взгляду. Если уж выбирать… Знаешь, я думаю, что все делала только так, как могла, так, как хотелось.
– Тварь! – Лили уже ушла из уборной, когда Петуния наконец собралась с мыслями и выкрикнула это, глядя на закрытую дверь. Все в ней негодовало, крошилось осколками, резало изнутри гневом. Она сожалела о многом… Завидовала черной завистью этому обряженному в белое фальшиво родному существу, что так умело расставило в своей жизни приоритеты. Ей это было не под силу. Неожиданно она поняла, что, когда-то пойдя по пути наименьшего сопротивления собственной воле, ошиблась. Ее дом, ее жемчуга и ухоженная лужайка – все это огромная ложь. Все, чего она хотела, – быть ведьмой. Не для себя даже, а для одного конкретного человека. Потому что только в его устах это слово звучало так завораживающе. Любые трудности, всевозможные упреки… Черт! Она преодолела бы все различия между кошками и динозаврами, если бы хоть раз, хоть на мгновение почувствовала себя нужной ему. Но этого не было. В ее мире без иллюзий не оставалось права на самообман, а значит, жить стоило так, чтобы… нет, ничего не отрицать и не забывать, просто быть искренней хотя бы с самой собой.
Выйдя из уборной, она наткнулась на подвыпившего синеглазого шафера жениха. Красавец… Он действительно был невероятно красив. Ей это в мужчинах всегда казалось каким-то излишеством. Юный глупец. Довольно подкованный в вопросах взаимоотношений полов, потому что его взгляд на ее совершенные в своей форме коленки был правильным – скрывавшим заинтересованность.
– Петуния, кажется?
– А ты?.. – Ну да, она и не стремилась разбираться в том рассаднике уродов, к которому принадлежали Лили и ее муж.
– Сириус Блэк. – Это прозвучало уверенно и в то же время легко. Он был доволен собой. Хорошо знал, какое впечатление производит, и даже после лишних бокалов оставался при своей убежденности, что всегда получает все на свете и не в состоянии быть кому-либо неинтересным.
Что ж, кажется, они были квиты. Он увидел в ней цель, она в нем – средство. После трех совместных танцев он предложил найти место для уединения. Она только хмыкнула:
– Не так быстро. Я хочу прогулку… Как насчет экскурсии в эти ваши колдовские места?
– Интересует что-то конкретное?
Она вспомнила название улицы, где стояла аптека с маленькой квартиркой на втором этаже, хозяин которой много курил и не мешал ей часами смотреть в окна-бойницы:
– Косой переулок.

Выяснилось, что у него был мотоцикл, который летал, и она, вцепившись в пропахший бензином смокинг, чуть не поседела на протяжении полета, но все же как-то его пережила и, дрожащими ногами ступив на каменную мостовую, лишь удивилась тому, насколько удачное место для парковки выбрал ее спутник. Эти окна она, кажется, узнала бы из тысячи, а потому сразу направилась к витрине заведения под названием «Аптека» и постучала пальцами по стеклу, точно зная, что хозяин никогда не ночует при магазине, в отличие от своего наемного мастера зелий.
– Что ты делаешь? – Ну разве ее могли волновать слова какого-то там Сириуса? – Пошли, найдем себе местечко получше.
Всерьез к происходящему она стала относиться, лишь когда дверь лавки распахнулась и вместо приветствия ее ошеломили словами:
– Какого черта?
Петуния улыбнулась.
– Хотела тебя увидеть. – Она кивнула сама себе. – Действительно хотела. Знаешь, давай я расскажу тебе о своем понимании слова «верность». Выбрать «ничего не значит» – это даже больше, чем не делать вовсе. Когда ты выбираешь то, что не значит, так или иначе живешь. Пусть как умеешь, но все же существуешь, и я… Я не хочу становиться чистым ликом на витраже какой-нибудь старой церкви. Предпочитаю не думать о воздержании от собственных желаний и осознанно грешить, если это делает меня хоть немного живой. Разумеется, я здесь не ради тебя и твоих странных, слишком далеких от моего понимания идей. Я здесь только потому, что сама этого хочу.
Снейп ни разу не посмотрел на нее за время этого монолога. Все, что его интересовало, это парень за ее спиной. На его лице читалось какое-то мстительное удовольствие, когда он нарочито медленно произнес:
– Блэк. – Да, его улыбка могла быть злой. – Спасибо, что подвез мою девушку. Больше ты нам не нужен.
«Хорошо», – подумала Петуния, когда выяснила, что он умеет благодарить за доставленное удовольствие. Иногда Снейпу был свойственен азарт, по крайней мере, обнял он ее достаточно порывисто, а дверь перед носом Блэка захлопнул громко. Жаль только, что представление закончилось, как только лишилось последнего зрителя. Петуния была отстранена и, словно бабочка, попавшаяся в руки энтомологу, проткнута, как иголкой, злым взглядом.
– Ну и что все это значит?
Петуния пожала плечами:
– Лили беременна, – и приврала: – Выглядит как слон, сожравший мамонта.
Снейп нахмурился:
– И что?
– Я тоже хочу выглядеть как слон, сожравший мамонта, но отчего-то все лучшее в этой жизни достается ей. Я не про мужа, муж там весьма посредственный.
– Гм…
Снейп улыбнулся. Кажется, она нашла еще один способ закрепиться в его жизни. Его можно было немного развеселить. Хотя улыбка в такое время… Насколько она знала Северуса, в этот день он скорее должен был посыпать голову пеплом. Найдя этому только одно объяснение, она улыбнулась:
– Да ты пьян.
Он кивнул:
– И вообще-то собирался выпить еще больше.
– Могу я присоединиться?
Петуния никогда в жизни не напивалась и не пила ничего крепче вина. В ее представлении виски и прочие напитки как-то не вязались с той ролью порядочной домохозяйки, которую ей так нравилось играть.
– Можешь, если объяснишь мне, какого черта тебе на самом деле надо. Нет, отвисшая челюсть Блэка доставила мне определенное удовольствие, но совершенно не избавила от вопросов.
– Ах, если бы я знала…– вздохнула Петуния. – Сама совершенно не понимаю, что со мной творится, но попробую сформулировать хоть часть мыслей. После стаканчика виски, разумеется.
– Хорошо. Проходи.
В его спальне ничего не изменилось, разве что появилось несколько картонных коробок, в которые он начал складывать книги.
– Переезжаешь?
– Только в сентябре. Я получил новую работу.
Снейп сходил на кухню за вторым стаканом, но когда вернулся, Петуния уже пила виски. Ей почему-то стало важно завладеть именно той посудой, которой касались его пальцы. Снейп не возражал. Налил себе выпить и устроился в потертом старом кресле.
– Ну как, мысли прояснились?
Петуния пожала плечами:
– Немного. Знаешь, я могу снять небольшую квартирку в Лондоне. Мы можем видеться раз в неделю или чаще, если у тебя будет свободное время.
Он кивнул:
– До сентября можем, но зачем?
Она хмыкнула:
– Не будь таким, как Лили. Если человек тебе не нужен, позволь ему собой переболеть. – Она усмехнулась. – Не так уж много я о тебе знаю. Возможно, рядом с тобой мне будет сложно находиться. Вдруг ты ковыряешь в носу за столом или читаешь во время еды – я не выношу ни того ни другого. Хуже только те, кто пускает газы на воскресной проповеди, но поскольку ты не ходишь в церковь, этого мы никогда не узнаем. Черт! Да я не выношу тысячи вещей…
Он нахмурился:
– Кажется, магия была в этом списке.
Петуния кивнула:
– Была, но ее одной явно недостаточно.
– У меня ужасный характер, – сообщил Снейп.
– У меня тоже, так что это скорее достоинство, чем недостаток.
Северус устало усмехнулся:
– Значит, ты хочешь встречаться со мной, чтобы скорее выкинуть из головы. Я не очень сведущ в вопросах чувств, но звучит это все ужасно нелогично.
Петуния возразила:
– На самом деле в этом есть смысл.
– Какой?
Она пожала плечами:
– Неважно, главное, он есть.
– Я смертельно опасен, – предупредил Снейп.
Петуния с ним не согласилась:
– Нет, я так не думаю, тебя всегда отличала повышенная осторожность. Если мне будет грозить реальная опасность, уверена, ты порвешь со мной.
Северус снова усмехнулся:
– А зачем тогда что-то начинать?
У нее был только один ответ:
– Потому что я люблю тебя, хотя мне это совершенно не нравится.
Кажется, она его не слишком обрадовала своими словами.
– Знаешь, ужасное признание.
– А были другие?
– Нет.
– Тогда почему бы тебе не довольствоваться этим?
Снейп пожал плечами:
– Довольствоваться – ужасное слово. Будто подачки у судьбы выпрашиваешь. – Он откинулся на спинку кресла. – Ненавижу свою жизнь. Слишком многое далеко от моего понимания. Мне не понять, почему тебе понадобилось встречаться со мной, но если ты этого хочешь… Пусть. У меня все равно больше ничего и никого нет.
Тогда ей показалось: что-то наконец сдвинулось с мертвой точки. У нее было какое-то будущее с человеком, в котором Петуния нуждалась. Ради самой себя, потому что он воскрешал в душе что-то важное, и еще можно было поверить, что в чем-то она немного ведьма. Если желание быть ею приравнять лишь к тому, чтобы заполучить своего волшебника. Они проговорили всю ночь, толком ни о чем, вспоминали какие-то забавные случаи из истории проклятого города Галифакса и совсем не упоминали Лили. Это было прекрасно – вот так вычеркнуть ее из их теперь уже общей жизни. Хотя бы на вечер.

***

Женщина перевернула еще несколько листов фотоальбома. Снимки были сделаны не ею, их отдал кто-то из соседей. И зачем кому-то понадобилось фотографировать процессию людей в одинаковых черных одеждах, с застывшей скорбью на осунувшихся от горя лицах? Она так и не поняла тогда, что произошло. Утром, вернувшись домой, обнаружила, что муж пропустил воскресную рыбалку и дожидается ее на кухне.
– Где ты была?
Она уверенно солгала:
– Опоздала на поезд и осталась ночевать у подруги. Что-то случилось?
Он кивнул:
– Звонила эта твоя сестра. Я не все понял из ее рассказа, она рыдала как истеричка. Твои родители, возвращаясь из клуба, где праздновали свадьбу, попали в аварию. Отец погиб на месте, а мать через час скончалась в городской больнице. Тебе нужно срочно ехать, дорогая. Я, разумеется, не могу бросить тебя одну в такой ситуации…
Больше она Вернона не слушала. Звонила каким-то знакомым в Галифаксе, пытаясь узнать подробности случившегося, заказывала билеты на поезд и искала в своем гардеробе черные вещи. Слез не было. Она, кажется, вообще не понимала, что произошло. Ее родители не могли просто так умереть. Они ведь были всегда. Какой-то важной неизменной составляющей ее жизни. Порой раздражали, недостаточно любили, но ведь были же… Без них этот мир просто не мог обходиться. Они всегда оставались добрыми людьми. Не самыми умными или расчетливыми, но даже глупости делали искренне, от всего сердца.
– Не понимаю, – призналась она Вернону, когда они вместе сели в поезд.
– На все воля божья, – ответил он, и больше Петуния с мужем не говорила. Просто смотрела всю дорогу в окно, потому что в этих обстоятельствах ей было сложно понимать бога, а значит, и верить в него.
По прибытии в город она вела себя как-то заторможенно. Не помнила, что говорила или делала. Перед глазами все время стояло заплаканное лицо Лили. Казалось, слезы сестры никак не могли иссякнуть, она не успокаивалась даже в объятиях мужа, который ни на секунду ее от себя не отпускал.
– Как же так, Туни?
У нее не было ни истерик, ни ответов. Словно в противовес сестре глаза все время оставались сухими. Петуния и хотела бы плакать, возможно, она смогла бы почувствовать облегчение, но слез не было. Вернон взял на себя организацию похорон. Стараясь ее растормошить, он все время задавал какие-то вопросы, она отвечала. Неожиданно вспоминались вещи, которым она никогда не придавала значения. Оказывается, она помнила, какое платье мама любила больше всего и называла своим счастливым, и что отец так за всю жизнь и не полюбил галстуки, поэтому в его гардеробе их было немного. Купленные мамой все время исчезали в неизвестном направлении. Ее папа умел избавляться от вещей, которые ему мешали радоваться жизни.
Похороны прошли спокойно. Было много людей из их города. Родители провели в нем всю жизнь и никогда никуда не стремились, они любили Галифакс, он отвечал им взаимностью. Совсем немного приезжих. В основном друзья Лили из тех, что часть своей юности проторчали в их доме.
Священник что-то говорил о своем боге. Рассуждал о том, что тот призвал к себе двух достойных людей в тот миг, когда они были по-настоящему счастливы и, по-видимому, закончили свои земные дела, выдав замуж двух дочерей. Петуния думала, что он несет чушь. Как будто ее родители не хотели увидеть внуков, будто у них совсем не осталось важных дел. Ну не был в ее понимании такой конец счастливой сказкой. Глядя на заколоченные гробы, она думала о том, как непредсказуема судьба. Наверное, действительно стоит брать от жизни все, пока кто-то там наверху не принял волевое решение, посчитав, что она испытала и пережила достаточно.
Тихие поминки… Мамины приятельницы в старомодных шляпках, друзья отца, неловкие и мрачные, в своих самых строгих костюмах. Разнося закуски, она спиной чувствовала их осуждение. Слышала тихий шепот:
– Ну что за особа, ни слезинки не проронила.
Есть такая категория людей, что ходят на все похороны. Любители поесть и выпить бесплатно. Сплетники, с которыми ее мать едва здоровалась на улице и уж точно никогда не звала в свой дом. Падальщики, слетевшиеся на пир. Конечно, заплаканная Лили с опухшим от слез лицом казалась этим людям воплощением скорби, а она… Петуния чувствовала, что горе иссушило ее изнутри, но была слишком горда, чтобы кому-то что-то объяснять.
Раздался звонок. Она слышала, как Вернон открыл дверь, приветствуя очередного человека, готового выразить соболезнования. Вернуться с кухни в гостиную ее заставил громкий возглас Лили:
– Зачем ты пришел? Интересно посмотреть, как умирают магглы? Ты еще недостаточно на это нагляделся в своей новой компании?
Петуния была уже в дверях, когда услышала зычный голос Джеймса Поттера:
– Тебе лучше уйти, Снейп.
– Нет! – Она выкрикнула это, глядя на совершенно измученное лицо Северуса. Похоже, он не спал несколько дней, решая, стоит ли идти, а потом подумал, что перед лицом горя все равны и, возможно, он нужен Лили здесь и сейчас. Как часть воспоминаний об их детстве, как человек, хоть немного обласканный людьми, чьи гробы были опущены в землю. Он чувствовал себя в долгу перед ними. Никаких задних мыслей у него не было. Лили была жестока, в чем-то его обвиняя. Возможно, она так поступила, потому что видеть Снейпа сейчас ей было невыносимо, воскрешало в душе слишком много боли. Но она не имела права так открещиваться от него. Нельзя лечить себя за чужой счет. Гнать человека, который ради тебя переступил через свою гордость. Одетый в хороший костюм Снейп всем своим видом проявлял большее почтение к миру ее родителей, который искренне презирал, чем подружки Лили в своих дурацких халатах. Он был здесь, чтобы отдать дань уважения. Его поступок говорил о том, что разногласия не имеют значения, если больно человеку, которого он любит. Ему стоило сказать спасибо, и Петуния сказала, пусть и благодарила за кого-то другого. Преодолев разделяющее их расстояние, она протянула ему руку:
– Спасибо, что пришел, Северус.
Он коротко сжал ее руку.
– Примите мои соболезнования. Петуния, Лили… – Ее сестра гневливо закусила губу, и, конечно, Снейп не мог не подумать о ней и ее чувствах в эту секунду. – Я зашел только чтобы сказать это. Прошу меня простить. Извините за доставленные неудобства.
Петуния сжала его ладонь сильнее.
– Останься. Пожалуйста. Ради меня.
– Прости. – Он отнял у нее руку, бросив еще один горячий взгляд на Лили, словно хотел наглядеться вдоволь. На долгие месяцы вперед. – Ты меня прости…
Снейп ушел стремительно. Словно за ним гнались демоны. Звякнул колокольчик на двери. Петуния почувствовала, как предательски першит в горле. Она едва успела добежать до маленькой фотолаборатории в подвале, и непрошеные слезы хлынули ручьем. Она плакала по непонятной ей самой причине, это было горе, перемешанное с чувством безысходности. Каким бы сильным ни считал себя человек, есть ноши, которые ему не по плечу. Неожиданно она поняла слова священника о счастье. Каким бы ни был конец, прожитая ее родителями жизнь была хорошей. Очень многие тревоги и заботы обошли их стороной, но главное – они всегда были вместе. Нечасто бывает, что люди, которые друг другу по сердцу, встречаются в этом мире, вовремя осознают свою необходимость друг в друге и просто живут в радости, потому что от их любви бежит горе. А то, что не все им дано было в этом мире… Это правильно. Человек не может получить все, чего хочет, и порой приходится платить. С них взяли непомерно много? Нет. Главное несчастье обошло их стороной. Они ведь так и не расстались, не вынуждены были доживать свой век друг без друга.
Она успокоилась, когда ее нашел Вернон. Ее муж был не из тех, кто умеет утешать, а потому только неловко ее обнял. Стер со щек слезы.
– Ну что ты у меня расклеилась? Держалась ведь молодцом.
Правильно, в этом мире был человек, который так или иначе считал ее своей половинкой, и этого не изменили даже блондинки и ее бесплодие. Вернон любил ее и ценил. Не так, как ей хотелось бы, но в полную меру своего умения быть с кем-то нежным. Она тоже должна была уважать его. Прилагать усилия к тому, чтобы рядом с ней он не чувствовал себя несчастным.
– Ты прав, милый. – Она взяла из его рук платок. – Все нормально. Это просто нервы.
– А что за парень приходил? Твоя сестра повела себя с ним ужасно. Я хотел извиниться, когда выпускал его из дома, но он несся как оглашенный.
Как охарактеризовать Северуса Снейпа и какое место ему отвести в своей жизни, Петуния не знала.
– Просто человек из детства.
– Друг?
– Нет, я бы так не сказала. Но ты прав, Лили вела себя по-свински, и я решила быть с ним приветливой.
– Забудь, – посоветовал Вернон. – Завтра огласят завещание, и, надеюсь, у тебя больше не будет никаких поводов встречаться с сестрой.
Его «забудь» было хорошим советом, вот только она сомневалась, что сможет. Вечером, когда все разошлись и в доме остались только они с Лили и их мужья, Петуния, моя посуду на кухне, услышала за спиной тихие шаги сестры.
– Помочь? – Она обернулась и увидела уже направленную на груду тарелок палочку.
– Если станешь колдовать при мне, я ударю тебя, несмотря на твою беременность, – сухо сказала Петуния.
– Прости. – Лили прошла к холодильнику, достала пакет молока и банку консервированных в собственном соку томатов. – Все время хочу есть. Наверное, это лучшее доказательство тому, что жизнь продолжается.
– От такого сочетания продуктов тебя стошнит.
Лили кивнула:
– Знаешь, меня стошнит в любом случае. – Она открутила крышку с банки и, запустив в нее пальцы, села на стул. Отхлебнула прямо из пакета молоко.
– Свинья, – сказала Петуния. – Возьми ложку и стакан.
– Слушаюсь, мамочка. – При этих словах Лили шмыгнула носом, но сдержалась. – Извини, я просто никак не могу все это осмыслить.
– Я тоже не могу, но знаю, что рано или поздно мы все умрем.
– Лучше поздно.
– Ты права, лучше.
Лили все же пошла за ложкой и стаканом. Вернувшись на свое место у окна, она призналась:
– Я хотела с тобой поговорить.
– А нам есть о чем?
– Есть. – Лили редко смущалась, а потому сразу приступила к важному, с ее точки зрения, делу – упрекам и предостережениям. – Послушай, лучший друг моего мужа Сириус рассказал нам о твоей выходке на свадьбе. Туни, возможно, я не вправе лезть в твою жизнь, но хоть раз послушай меня. Северус опасен. А такой, как ты, он не подходит вдвойне. Люди, которые окружают его сейчас, – это подонки и убийцы, которые ненавидят…
– Магглов, – закончила за нее Петуния. – Ты не сказала ничего, о чем бы я не знала.
Сестра была поражена.
– И ты говоришь об этом так спокойно? Туни, наверное, ты не представляешь себе весь масштаб того, что происходит в моем мире…
Она поставила одну из вымытых тарелок на сушку и призналась:
– Я даже знать об этом ничего не хочу. Меня это не касается.
Сестра с жаром заспорила:
– Касается! Это может затронуть всех и, конечно, тебя, особенно если ты будешь иметь дело с Северусом. Послушай, ну что за блажь? Я знаю, он нравится тебе, но ты всегда была разумна.
– Я люблю его. Это не увлечение или заблуждение. Я действительно его люблю. Даже больше, чем себя и свои стремления, если такое в принципе возможно.
Лили замолчала. Ей потребовалось некоторое время, чтобы принять эти слова.
– Но он же…
– Любит тебя? Я знаю. Никогда, если помнишь, я не заблуждалась на этот счет. Мне было бы проще, если бы он был твоим. Нет, не потому, что я никогда не позарилась бы на то, что принадлежит тебе. Дело не в этом, я просто действительно терпеть тебя не могу, Лили. Мы слишком разные, и все, что любишь ты, мне понравиться не может. Снейп был бы, наверное, другим человеком, отвечай ты ему взаимностью. Человеком, который стал бы мне безразличен.
– И как давно ты…
Она перебила сестру:
– Иногда мне кажется, что с момента нашей первой встречи. Помнишь, как в нашей семье появилась та кошка, что умерла год назад?
– Нет, – призналась сестра.
Петуния кивнула:
– В этом вся разница между нами. Я помню. И в этом вся прелесть Снейпа – в том, что он ни разу тебе об этом не напомнил.
Лили нахмурилась:
– А что с кошкой?
Петуния коротко рассказала. Ей нечего было таить. Она действительно надеялась, что завтра у нее уже не будет сестры. Наконец Лили будет вычеркнута из ее жизни. Не совсем, конечно, она понимала, что не стоит мечтать о невозможном. Пока она не переболела Северусом, ей не избавиться от Лили, но, по крайней мере, ее будет меньше.
– Вот ведь… совершенно не помню, – призналась сестра.
Петуния пожала плечами:
– Просто для тебя это было незначительное событие. Никто не должен помнить то, что не имеет значения.
– Но все же. Наверное, я раньше должна была заметить, как сильно ты его… И не устраивать сегодня сцен. Это было низко, и мне не оправдаться тем, что больно было в очередной раз видеть Северуса и его двойные стандарты.
Лили была неправильной. Наивной и глупой. Она переживала о вещах, в которых совсем ничего не понимала.
– Не двойные. Просто ты над его системой ценностей. Никаким образом в нее не укладываешься, но имеешь столько значения, что он давно решил для себя, что важнее. Ты для него все, даже когда это кажется глупым и неправильным. Он пришел только ради тебя. Показать, что твоя боль – это его боль. Что бы вас ни разделяло, как бы ты его ни гнала от себя.
Лили кивнула:
– Вот как раз это я понимаю. Ты уже обвинила меня в том, что я не развенчиваю его надежд. Знаешь, он единственный, ради кого я сегодня взяла себя в руки. Он ведь не на самом деле больше не нужен мне. Я не могу принять его ложь, он не хочет мириться с моей правдой. Лучше не думать о том, как меня тронуло сегодня, что он пришел. Не обманывать его, не обманываться самой. Мне нечего ему дать, кроме дружбы, проблема в том, что друг из него отвратительный. Любовник лучше?
Впервые Петунии показалось, что она слышит в голосе сестры легкую ревность. Она обладала чем-то, что Лили никогда не будет дано, тем, что сестра не позволила себе и уже не сможет узнать. Наказать ее за это? Петунии показалось правильным решением лишить Лили ответа.
– Я не стану обсуждать это с тобой.
– Значит, у вас все далеко зашло. – У сестры не нашлось слов. – Я не знаю, радоваться ли мне за тебя. Хотя нет, у меня не получается. – Лили запустила пальцы в волосы. – Черт, ты просто не понимаешь…А я не могу тебе объяснить. Ты ведь пошлешь меня подальше со всеми этими объяснениями. А мне действительно важно, чтобы ты жила.
Что еще Петуния потом вспомнила об этом вечере? Ощущение прижатого к виску дерева. Стук разбившейся об пол стеклянной банки и расплывающуюся под ногами лужу из томатного сока.

***

Три долбаных месяца… Все, что она видела, это выбеленные до нелепого подражания ангельским чертогам стены психиатрической лечебницы, сочувствие на лицах врачей и тени… Нет, она никак не могла назвать других пациентов людьми. Они были ее иллюзией. Тенями, скользящими вокруг. Не имели никакого отношения к жизни. Ее важному позабытому существованию. Каким-то краеугольным камням, к которым Петуния так стремилась. Чтобы сесть в их круге, опомниться, перестать наконец гнаться за утраченным и отдышаться? Ну, хоть на миг? Возможно, это действительно все, чего ей хотелось. Не заставлять себя реанимировать собственную память, а желать этого.
К ней приходил милый человек с усами цвета спелой пшеницы. Являлся ровно в шесть вечера, каждую пятницу. Он был вежлив с медиками, всегда держал ее за руку и называл Туни. Она знала, что он важен. Видела тех, кого похоронили заживо, к кому перестали ходить. Безразличие тех, кто оставался за стенами ее белого пристанища, было своего рода приговором. Она не хотела, чтобы ее вот так осудили, а потому, когда мужчина, прижимая ее к себе, шептал: «Ты обязательно вспомнишь…», Петуния только и делала, что кивала, будто от этого зависела ее жизнь. Только потом всякий раз плакала в подушку от собственного бессилия. От того, что не понимала, что значит быть замужней. Зачем она кому-то нужна и нужна ли?
Прозрение пришло внезапно. В день, когда посещения были запрещены, санитар отчего-то не стал кормить ее на ночь разноцветными таблетками а, взяв за локоть, проводил в больничный сад к маленькой калитке у северной стены и бросил там, напоследок странно моргнув пустыми глазами. Оставил на растерзание недоумению. В качестве повода посмеяться для молодого человека, стоявшего по ту сторону железных прутьев. Страшного безумного существа с черными как смоль волосами и бледным лицом, напоминавшим неумело разрисованную маску. Горький… Да, он был горьким, пахнул смолой и гарью, и немного насмешливым, с кислой яблочной нотой. Может, она так подумала оттого, что он держал в руке яблоко?
– Хорошо она тебя пристроила. Жестоко, хотя и надежно. – Он попытался просунуть свой змеиный плод сквозь прутья ограды, но тот не пролез, и странный паяц подкинул его, перебросив через калитку: – Лови. Противоядие от любых чар, меняющих память.
Самое странное было в том, что она все вспомнила еще до того, как пальцы коснулись яблока. Оно было теплым, словно нагретым на солнце, и благоухало неестественно сладко.
– Северус? – имя само всплыло из той серой мути, что царила в ее голове. Она даже не поняла, кого нарекла этим именем, человека или фрукт. Но само возникновение в памяти этого странного слова было поводом вгрызться в это дурацкое яблоко в поисках просветления. Следующее, что она сказала, когда в голове как мухи зажужжали воспоминания, вызывая острый приступ мигрени, было другое слово: – Уроды.
Петуния даже злости не почувствовала, только одну огромную усталость. Она села на землю, пачкая полосатое одеяние сумасшедшей, и рассмеялась. Снейп?.. Его тревожило что-то другое. Он решил, что не будет тратить время на ее истерику.
– Наверное, ты думаешь, что она перегнула палку, но это не так. Знаешь, на безумцев редко обращают внимание. Их не считают ни опасными, ни носителями какой-либо информации. Вряд ли я заставлю тебя в это поверить, но Лили заботилась о тебе.
– О! – Петуния хмыкнула. – Отлично. Мне всегда импонировало, когда мою жизнь ломали, руководствуясь благородными мотивами. Только бред все это.
Северус вцепился в решетку. Его голос был спокоен, но побледневшие от напряжения пальцы выдавали волнение.
– Три недели назад твоя сестра родила ребенка. Если до этого ее жизнь с Поттером была просто опасной, то теперь можешь добавить слово «смертельно». Они с мужем скрылись. Их будут искать и, возможно, придут к тебе. – Снейп задумался. – Может быть, тебе лучше оставаться в лечебнице, но решай сама. Я подумал, что это должен быть уже твой, а не чей-то выбор.
Петуния нахмурилась. Северус думал о ней… Странно, впервые в жизни ее отчего-то не радовал такой поворот событий. Словно было в его заботе что-то поддельное.
– Как ты меня нашел?
Он пожал плечами:
– Ну, учитывая, что мы решили провести некоторое время вместе, было странно, что ты так долго не давала о себе знать. Даже новых порций зелья не требовала, и я решил навести справки. Немного последил за твоим мужем, и вот… – Он взглянул на надкусанное яблоко в ее руке. – Но дальше ты сама. У меня других забот хватает.
Петуния вспомнила кучу коробок.
– Начинается новая работа?
Он кивнул:
– И это тоже.
– Меня это не волнует. – Она сказала правду. Одно дело воспринимать блуждание по лезвию ножа как нечто абстрактное и совсем другое – когда сталь уже прижата к твоему горлу. Холодно от этого как-то… Наверное, ей стоило списать свое безразличие на чувство самосохранения, но дело было в другом. Она просто не могла позволить этим людям играть собой, как безвольной и бессильной игрушкой. Даже погибать, если придется, Петунии хотелось по собственной воле, а не чужой.
– Я выйду отсюда.
Снейп пожал плечами:
– Ну, как знаешь.
– Что у вас там? – спросила она, когда он отошел от калитки.
Северус обернулся:
– Идет война, но теперь мы, кажется, быстрыми темпами движемся к апокалипсису.
– Ясно. Ты береги себя, – кажется, это было самое большое проявление чувств, на которое Петуния была сейчас способна.
– Беречь? – Снейп усмехнулся – Уже поздно. – Он поднял руку в каком-то резком, словно перечеркивающем все, что он сейчас видит, жесте, стирая из своих мыслей Петунию в дурацкой одежде и прокрашенные черной краской прутья решетки. – Зелье, если оно еще нужно тебе, получишь там же, у старика букиниста. Прощай.
Он уходил, а она заставляла себя смотреть ему вслед. Не закрывала лицо руками, не пыталась окликнуть, вообще не анализировала свои чувства, наоборот, шептала отчего-то онемевшими губами:
– Мне не больно. – Он исчез из виду, и она встала. – Мне не больно. – Стряхнула с одежды землю. – Мне совсем не больно… – Петуния рассмеялась, потому что поняла: где-то глубоко внутри ее чувства достигли своего предела, за которым уже ничего не остается, перестает болеть сердце и мысли удивительно ясны. Она не знала, называется ли это перерождение чувств переходом от любви к ненависти или господь благословил ее щедрым даром и это наконец безразличие. Просто дышалось уже легко.

***

Женщина проснулась, взглянула на полупустую бутылку, разбросанные по постели фотографии и покачала головой. Она не любила бардак во всех его проявлениях, поэтому убралась в комнате, прежде чем подойти к окну и раздвинуть шторы. Утро было восхитительным, воздух показался ей прозрачным и по-настоящему свежим. С улыбкой на лице она приняла душ, напевая какую-то песенку, и спустилась вниз, чтобы позавтракать. Никаких особенных планов на день у нее не было. Ждать? Нет, она знала, что все самое странное в ее жизни происходит лишь в сумерках, когда на улице зажигаются первые фонари. Петуния любила утро, она всегда была жаворонком и обожала просыпаться на рассвете, окидывать взглядом еще одурманенный дремотой мир и чувствовать свое над ним превосходство. Собственная бодрость казалось ей залогом победы над всеми жизненными обстоятельствами.
Она ничего не страшилась. Выйдя из больницы, Петуния призналась Вернону, что причиной ее амнезии была сестра.
– Это страшные люди, дорогой. Ты был прав, мы не должны иметь с ними ничего общего.
Она поселила в сердце Вернона такой ужас, что его ненависти к магам теперь хватало на двоих, потому что сама она ничего не чувствовала. Даже узнав, что беременна, не испытала обычной тревоги. Дело было не в зельях Снейпа, которые она еще не начала принимать, просто ее желание полностью изменить свою жизнь было так сильно, что Петуния безапелляционно заявила:
– Я выношу этого ребенка. – Мнение врачей ее не интересовало. Она вложила в этот самый важный в жизни проект всю свою волю и не могла проиграть. Ее маленький Дадли родился точно в срок, был совершенно здоровым розовощеким младенцем, отличавшимся отменным аппетитом и повышенной крикливостью. Все семейство Дурслей души не чаяло в будущем наследнике. Петуния полюбила сына с первого взгляда. Она поклялась, что ему никогда не будет недоставать внимания или родительской заботы. Она собиралась воспитать юного короля, эгоистичного, избалованного без меры, но настолько удовлетворенного собственной жизнью, что любой, кто взглянет на него, почувствует острую зависть. Никакие братья-сестры, а тем более кузены в ее планы не входили. Но… наверное, в этом была вся Лили. Она даже умереть не смогла так, чтобы не доставить неприятностей.
Петуния вспомнила то чувство, что испытала, обнаружив на крыльце дома годовалого младенца с вложенным в одеяльце письмом.
– Это возмутительно! – кричал Вернон. – После того, что она с тобой сделала, эти люди всерьез надеются, что мы станем заботиться об этом ребенке? При нем никаких документов нет! Нужно немедленно собрать все справки и сдать его в приют!
Петуния молчала. Она просто пыталась осознать то, что прочитала. Сестра и ее муж погибли. Если верить написанному, то они сделали это, героически защищая свое чадо от какой-то опасности. Она умела читать между строк и понимала, что эта могущественная угроза может прийти теперь и в ее дом. Нужно было бояться, возможно, планировать, как избавиться от маленького Гарри, но мысли Петунии были заняты другим. Память не вовремя воскресила узкое бледное лицо с черными как ночь колдовскими глазами.
– Интересно, как скоро он последует за ней?
– Что? – спросил Вернон.
Петуния вынуждена была взять себя в руки.
– Прости. Ничего важного. Ты, разумеется, прав, но не можем же мы вышвырнуть этого ребенка обратно на улицу. – Петуния усмехнулась. – Что на это скажут соседи? Давай для начала узнаем, что случилось. Уверена, кто-то придет, чтобы все нам рассказать.
Ее супруг такому предположению не обрадовался.
– Ноги ни одного из этих людей не будет в моем доме!
– Не будет, но чтобы устроить его в приют, нужно хотя бы свидетельство о смерти родителей. Нам придется подождать, Вернон.
Наверное, в ее голосе прозвучали интонации, спорить с которыми супруг не решился. Уже ночью, сидя в гостевой и глядя на устроенного между подушками, чтобы не упал с дивана, младенца, виновато смотрящего на нее знакомыми глазами, Петуния хмурилась. Она должна была сидеть у колыбели собственного сына, наслаждаться размеренностью собственного существования, а не пытаться разгадать, что же за тайна такая скрыта в этих чертовых по-кошачьи зеленых глазищах, что они смогли столько испортить в ее жизни и, кажется, не собирались останавливаться на уже достигнутом.
– Знаешь, тебе же будет лучше, если они заберут тебя у меня. Полюбить тебя мне не по силам.
Малыш, разумеется, ничего не ответил, он только лежал и все так же глупо таращился на Петунию, словно ожидая от нее чего-то. Она подошла, коснулась пальцами шрама на лбу, и Гарри заревел. Он захлебывался слезами и никак не мог остановиться. Петуния почувствовала, что у нее тоже першит в горле. Отчего-то ей вспомнилась не беременная женщина, приставившая к виску сестры волшебную палочку, а маленькая девочка в смешной беретке, прижимавшая к груди облезлую бездомную кошку.
– Черт! – Петуния отдернула руку, словно кожа младенца жгла ей пальцы. – Да замолчишь ты, наконец?
Нужно было подняться в детскую, взять старую пустышку Дадли и сунуть ее в этот крикливый рот, но она не могла даже пошевелиться. Слишком большой пласт ее прошлого задрожал внутри, готовый обрушиться куда-то в небытие. Впервые за минувший год ей снова стало больно и горько, так плохо, будто все чувства, что она так отчаянно себе запретила, разом нахлынули, и нужно было что-то с этим делать, вот только она не знала, что именно.

***

Он пришел на следующий день, в черном костюме, в котором был на похоронах ее родителей, с темными полукружьями теней под глазами и скорбной складкой между бровей. Петуния знала, кто стоит на пороге, едва заслышав трель звонка, и, кажется, минуту, что простояла у двери, только и убеждала себя в том, что готова ко всему, найдет и правильные слова, и должную порцию равнодушия к нему… вот только осеклась уже на «здравствуй». Потому что кто бы ни прикончил Лили, душу Северуса Снейпа он, похоже, отправил на тот свет тем же рейсом.
– Здравствуй. – Он отстранил ее, проходя в дом, и солгал: – У тебя уютно.
– Ужасно? – переспросила она, стараясь вызвать хоть тень его былой, такой знакомой усмешки, но Снейп лишь пожал плечами, садясь на диван.
– Дело вкуса. Твой супруг дома?
– На работе. – Петуния пыталась избавиться от сковавшего ее липкого ужаса, который порождал ровный, равнодушный ко всему голос Северуса.
– Имеет смысл его подождать или я буду прав, предположив, что именно ты принимаешь в этом доме все решения?
– Зависит от того, о чем ты будешь говорить. Чаю?
– Да, если можно. – Это был самый безумный разговор из всех, что ей когда-либо доводилось вести. Снейп так и остался сидеть в ее гостиной, даже, казалось, не шелохнулся, пока она не вернулась с подносом, но к своей чашке не прикоснулся, достав пакет. – Директор Дамблдор… Ты помнишь директора Дамблдора?
Она кивнула:
– Мерзкий старикашка.
Снейп не стал спорить.
– Он подготовил все документы, нужные для того, чтобы вы с мужем могли усыновить Гарри. Если вдруг тут чего-то не хватит для маггловских организаций, скажи, мы все сделаем.
– Ты знаешь, что это ужасная идея?
Снейп кивнул:
– Знаю, но мое мнение при решении этого вопроса не учитывалось. Речь идет о родовой магии. В твоем доме ребенок будет в безопасности до достижения совершеннолетия.
Она усмехнулась:
– Родовой магии? Всегда думала, что людей делает семьей не единая кровь, а те чувства, что они испытывают друг к другу. Я никогда не смогу полюбить этого ребенка.
Снейп не удивился.
– Не люби, кто же тебя просит. Безопасность для него важнее заботы. – Только сейчас она заметила, что он выглядит куда старше ее самой. Словно за одну ночь его тело состарилось на десяток лет. Казалось, даже разговор давался Снейпу с трудом, где уж тут было мечтать о былых спорах. И все же она пыталась, ей отчего-то было жизненно необходимо нащупать в нем хоть одну живую нить.
– Ну, если тебя это так беспокоит, забери этого чертова ребенка себе. Или ты тоже не можешь его любить? Забыть, чьей кровью разбавлена в нем кровь твоей бесценной дуры?
– Не говори так о ней. – Снейп сверкнул глазами, на миг сделавшись дерзким, по-настоящему жарким – словом, таким, каким он был всегда, стоило упомянуть его чертову больную страсть. Впрочем, эта вспышка длилась долю секунды. – В одном ты права: я действительно не могу его любить. Заботиться? Сделать так, чтобы у него был шанс выжить и жертва Лили была не напрасной? Я бы хотел, но мне не дали такого права.
– Вспомнили грешки юности или это потому, что ты не приходишься ему родней?
Снейп взглянул ей в глаза:
– А тебе так важен ответ? Что если дело в том, что я ему не родня? – Он не отводил взгляда. – Что тогда, Петуния?
Она рассмеялась.
– Думаешь, имеет ли смысл сделать мне предложение? А что, если эта родовая защита так важна, это может сработать. Если тем, кто тебя послал, нужно, чтобы Гарри оставался со мной, то они ничего не смогут поделать, если я, бросив мужа, выйду за тебя. – Петунии было почти физически плохо. То, о чем она говорила, могло стать правдой. Снейп никогда не мог смириться с навязанными ему правилами. Он мог принять ее предложение, и она заполучила бы по сходной цене его волшебство и худое бездушное тело, стала бы полноправной обладательницей Северуса в мире, где больше нет Лили. Год назад она согласилась бы не задумываясь, поддалась бы собственным чувствам и желаниям, но за это время кое-что изменилось. Петуния стала матерью, у нее был человек дороже Северуса Снейпа, всего один, но и этого оказалось достаточно. – Можешь не задаваться этим вопросом. Я так не поступлю. Мой сын вырастет в семье, которая будет его любить. В ней он всегда будет главным, самым важным человеком.
Снейп кивнул.
– А кем будет Гарри Поттер?
Петуния сдалась, что-то подсказывало, что она еще не настолько полна решимости, чтобы отказаться от своего прошлого, дать отпор этим пустым глазам.
– Он будет сильным. Мы с тобой как никто знаем, какими решительными вырастают не слишком любимые дети. Надеюсь, что смогу привить ему достаточно осторожности, но тут ничего не могу обещать, у этого мальчишки плохие гены.
Она скрестила на груди руки, словно защищаясь от его возможной благодарности. Но Снейп ничего не сказал, он слишком хорошо понимал, что ее решение не принесет ничего, кроме проблем и горя. И все же кто-то послал его с этой миссией, и он согласился, понимая, наверное, что является единственным человеком в мире, ради которого она согласится принять это нелепое решение. Северус встал.
– Тогда нам больше не о чем говорить. Я пойду?
– Куда? – Петуния не смогла справиться с острым желанием удержать его хоть на миг. – Меня вряд ли известят о дате твоих похорон, так что не обессудь, но я хотела бы знать, как скоро ты отравишься или соорудишь себе подходящую удавку.
Снейп пожал плечами:
– Многое зависит от того, как долго протянет этот ребенок. Я дал слово, что сделаю все, чтобы Лили умерла не напрасно, а значит, он должен жить. Знаешь, будет проблемой оберегать его с того света.
Она почувствовала облегчение. Как бы мало ей ни нравился зеленоглазый младенец, Петуния знала: Северус, сам того не подозревая, только что обязал ее беречь этого чертова мальчишку так, будто от этого зависит то, насколько цела будет ее собственная душа. Потому что в этой комнате было два человека, которые могли управлять многим в своей судьбе, но не любовью, которой сами себя прокляли. Она знала, что, сколько бы ни тушила пожар в своей душе, угли не гасли, разгорались от одного взгляда, слова, жеста… Они вспыхнули, когда она замерла у двери, побеждая не собственную растерянность, но одно огромное желание признать: ей не хватало его, не хватает всегда и везде. Словно моряку, что неделями плывет в тумане и понимает, какое отчаянье его все это время переполняло, лишь увидев знакомый свет старого маяка. Только рядом с ним и познается в полной мере и настоящий страх, и освобождение от него – все пережитое вмиг выходит холодным потом через ладони. Петуния знала: она будет искать свой свет, даже зная, что это больно, даже если вся ее удача в том, чтобы потоптаться босыми ногами по осколкам собственных чувств. Северус будет крушить их изо дня в день, не по злой воле, просто потому, что никогда не полюбит. Даже если знает, каково это – жить без любви. Ему не дано властвовать собой, вот только и она тоже не может ничего изменить.
– Если мне что-то понадобится?..
– Ты еще помнишь адрес того книжного магазина?
Она кивнула:
– Помню.
– Тогда прощай.
И все же было в маленькой войне с самой собой что-то упоительное. Уговорить Вернона не составило труда, она просто напугала его разговорами о том, что могут сделать с ними страшные, уродливые по своей сути люди, если им придет в голову отказаться от опекунства. Глядя на красное от смеси с гнева с беспомощностью лицо мужа, она обещала себе быть сдержанной, ничем его больше не утомлять. Бороться с собой, но сохранить их привычный уклад жизни. Никакого Снейпа! Гордость некоторое время вела в счете, сражаясь с томительным желанием, жаждой новой встречи. У женщины с двумя маленькими детьми на руках много хлопот. Она отказалась заводить няньку именно для того, чтобы меньше думать о том, что может произойти в мире, где нет Лили. Нарочно загружала себя домашним хозяйством, потому что почувствовала, что внутри растет огромная потребность обмануться. Когда летом ей пришлось поехать на несколько дней в Галифакс, чтобы уладить вопрос с частью наследства своей сестры, которая теперь перешла маленькому Гарри, Петуния не ждала, что ее судьба как-то изменится. Ничто не предрекало перемен, никакого предчувствия не было, а без подсказок своей интуиции к случайной встрече на улице она оказалась не готова.
– Здравствуй. – Он действительно каждый раз менялся. От нелепого мальчишки в одежде с чужого плеча ничего не осталось. Среди магглов он выглядел как маггл: безупречный костюм, наглаженная сорочка, и даже пакет из продуктового магазина из простой коричневой бумаги не казался поводом для насмешки. Вот только горечь, поселившаяся в складке морщин между бровями, никуда не делась, и Петунии предательски захотелось разгладить его кожу пальцами. Притвориться, что в мире без Лили он существует не ради долга перед зеленоглазым мальчишкой, а по иной причине. Может, ее и нет вовсе, но она, Петуния, еще может сама стать так необходимым ему смыслом жизни.
– Здравствуй. Что ты здесь делаешь?
Он пожал плечами:
– Живу летом. Мать умерла, а тот человек, что по какой-то нелепой случайности стал моим отцом, окончательно спился, и я поместил его в лечебницу. Так что теперь я каждое лето буду возвращаться в Галифакс. Не вижу смысла тратиться на временное жилье, когда есть свой дом.
– Любящий сын, – хмыкнула она в ответ. Все же привычная манера общения давалась легче, чем искренние реплики.
– Думаешь, убить его было бы гуманнее? – Снейп, кажется, придерживался того же мнения, он все еще умел быть язвительным, правда, теперь в его словах проскальзывала какая-то огромная усталость. Заметное раздражение от необходимости тянуть лямку собственного бытия. – А что ты здесь делаешь?
Петуния пожала плечами.
– Ну, Лили, несмотря на всю свою увлеченность всем потусторонним, от практицизма была не так уж далека и вступила в права наследства на половину дома наших родителей и небольшую сумму на их счете в банке. Теперь все это нужно переоформить на ее сына.
Снейп вопросительно поднял бровь:
– Собираешься обобрать собственного племянника?
– А у него есть что украсть? Не заметила, чтобы этот город заметно разрастался и в ближайшее время начинался бум цен на недвижимость. И уж поверь мне, в год он проедает больше, чем те тысяча сто фунтов, что лежат сейчас на счете моей сестры. Но вы же, волшебники, далеки от таких приземленных задач… Вам подавай защиту крови, а чем при этом младенец питаться будет и на что его содержать, дела нет. Я уговорила мужа его взять, только если это не повлечет за собой лишних затрат.
– И как поживает этот ребенок? – Снейпа, кажется, этот вопрос действительно интересовал.
– Жив, – сухо отчиталась Петуния, почувствовав своего рода ревность.
– Здоров?
– Тебе рассказать о детских поносах, режущихся зубах и всех прочих прелестях нашего сосуществования?
Все же он был мужчиной, еще молодым и по стечению обстоятельств бездетным.
– Уволь. Достаточно будет и простого «да».
– Да, – кивнула она и поняла, что он заблуждался, этой информации ему отчего-то не хватило. Живя ради поставленной цели, хочется знать, что все это имеет смысл.
– Хорошо. Можно и поподробнее. Он еще никак не демонстрировал наличие способностей?
Она покачала головой:
– Нет, ничего подобного. А должен был?
Снейп пожал плечами:
– Это бывает по-разному. Обычно первые проявления магии случаются у одаренных детей в два-три года. У остальных позднее, но Поттеру лучше бы быть талантливым.
– Ничем не могу тебя обрадовать, пока никаких проявлений колдовства я не заметила, и лучше бы их не было, если ты хочешь, чтобы он задержался в нашем доме. Вернону и так все это не нравится.
– А тебе? – Она огляделась по сторонам. Улица была пуста, но что-то подсказывало Петунии, что, возможно, впервые ей дана власть над обстоятельствами, сила принудить этого человека к чему-либо. Настоящие леди такими ситуациями не пользуются, но, кажется, в ней все же было что-то от ведьмы.
– Не думаю, что хочу все это обсуждать, стоя посреди улицы. Может, зайдешь на чашку чая?
Он медлил лишь секунду, прежде чем кивнуть:
– Хорошо.
Они шли по улице рядом, каждый со своим пакетом в руках, и молчали. Иногда Петунии хотелось нарушить тишину. Неважно как… Может, просто обсудить со Снейпом погоду, или поговорить о последних новостях в мире, в котором он все же вынужден был ей на погибель какой-то своей частью существовать, но она молчала. Ничего не сказала, даже переступив порог собственного дома, старалась не замечать, как, оставив в прихожей пакет, он сразу поднялся на несколько ступенек вверх по лестнице, с каким-то необъяснимым трепетом касаясь своими длинными пальцами старых пыльных перил. Словно вмиг помолодел, вернувшись в мир еще живых чувств. Но все же он вынужден был считаться с ней. Теперь вынужден.
– Ты не возражаешь, если я тут немного осмотрюсь?
Все в ней негодовало, возражало против того, чтобы он ушел в тот мир, которым всецело владел призрак Лили.
– Ты можешь сколько угодно бродить по дому после ужина.
– Хорошо. – Снейп был покладист. Прекрасно зная ее дурной характер, он понимал, что всего добиться сможет лишь терпением и притворством.
– Здесь не осталось фотографий, – сказал он, выйдя из гостиной на кухню.
Петуния вспомнила коробки, которые собрала и спустила в подвал в день приезда.
– Не знаю, может быть, Лили забрала их, – ложь всегда давалась ей легко. Трудно изменить своему прошлому, если постоянно окружать себя напоминаниями о нем. Петуния старалась уничтожить его ради себя, но и Северусу, по ее мнению, от отсутствия воспоминаний не стало бы хуже.
За ужином они говорили мало. Его интересовал исключительно Гарри, и к концу вечера Петуния поняла, что если до этого дня не питала к мальчишке никаких чувств, то сейчас в ее душе начала подниматься волна раздражения. «Гарри, Гарри, Гарри…»
– Дался он тебе?
Снейп пожал плечами:
– Мое существование в какой-то мере связано с ним, как бы я ни тяготился этой связью.
На это ей было нечего возразить. Но с каждой минутой, что Северус Снейп проводил в ее доме, в душе Петунии воскресала и множилась былая тоска. Как-то так вышло, что однажды она отвела этому слишком много места в своем сердце. Видимо, оно не отличалось большой вместимостью, и как бы ни старалась позднее Петуния впустить в него других людей, им не хватало места. Только ее маленький Дадли и поместился. Наверное, это неразумно, но родители часто мечтают, что дети станут воплощением их надежд. Смогут справиться с тем, что не успели осуществить в своей жизни их отцы и матери. Ее сын, искренне надеялась Петуния, никогда не столкнется с тем, что его сердце и разум начнут существовать в постоянном конфликте друг с другом. А если столкнется… что ж, она сделает все возможное, чтобы ему хватило сил победить собственные чувства. Со своей зависимостью от одной нелепой любви она ничего поделать не могла.
Это было больно – мыть тарелки, борясь с желанием зло грохнуть их об пол, и слушать чужие шаги наверху, тихие, почти крадущиеся, но правильные, потому что никто не вваливается в собственное святилище громыхая сапогами. Так входят только в чужие
храмы, и ей очень хотелось издать какой-то громкий возглас протеста. Дернуть за красную нить судьбы, привязанную к мизинцу, чтобы тот, к кому она тянулась, опомнился наконец. Осознал, что, как бы верна ни была их придуманная в детстве теория о кошках и динозаврах, он связан именно с ней и ни с кем другим. Что проблема только в нем. Его собственное сердце так не желало примириться с существующей действительностью, что поспешило обмануться, выбрало изначально неверный путь и этим обрекло ее душу на постоянную агонию одиночества. Вот только не могла она наказать за это Северуса. Ее мозг, обычно щедрый на обдумывания вариантов порки для неугодных людей, пасовал, когда речь заходила о нем. Ее единственном, человеке, близком ее неправильной сущности, в которой оказалось очень мало от ведьмы, но недоставало чего-то важного, чтобы быть просто беззаботной счастливой женщиной.
Он так и не спустился вниз, а она нашла в себе силы подняться наверх лишь около полуночи. Приоткрыла дверь в комнату Лили… Северус так и сидел за девичьим бюро розового цвета, руки, закрывавшие лицо, даже не дрогнули при ее появлении.
– Ты уже уходишь. – Это не было вопросом. Петуния просто почувствовала, что еще секунда, и она попросту разрыдается от собственной беспомощности. Она не смогла отнять его у живой, не слишком совершенной женщины, но отчего-то глупо питала иллюзии, что однажды сможет отобрать у водруженной на пьедестал покойницы.
– Это я убил ее. – В голосе Снейпа было столько ненависти к себе, что понять ее было очень сложно. – Она была во всем права, я сам сделал свой выбор, ступил на путь, который исключал малейшую возможность того, что мы будем вместе. Иногда я думаю, что сделал это осознанно, потому что знал: Лили никогда меня не выберет, а мне непременно нужна была награда за послушание. Я всегда был эгоистом. Слишком гордый, чтобы принять то, что она никогда меня не полюбит, я плодил этому всевозможные оправдания. Все вокруг были виноваты в ее безразличии: чертов Поттер, мое окружение, – но только не мы с ней. О нет, мы, разумеется, были безгрешны. Лили была не со мной из-за чужих интриг, потому что ей мешали меня понять, а не в силу того, что она просто не могла это сделать. Я зашел в своем побеге от реальности слишком далеко. Я верил: то, что не взял своей правдой, возьму однажды силой, ослеплю ее своими возможностями. Как наивно… Как будто она умела быть слепой. Я убил ее. – Снейп отнял руки от лица и взглянул на них с ненавистью. – Ее кровь – цена моей гордыне и глупости. Мои слова сделали ее сына ритуальной жертвой безумца. Я искал выход, заставлял себя верить в чужие обещания, зная, что мои просьбы ничего не значат для людей, сосредоточивших в своих руках власть. Они легко клялись, что пощадят ее в своей войне, ведь это делало меня их надежным орудием. Я все еще был средоточием гордыни, веровал в собственную ценность, и это ее окончательно сгубило. Мне нужно было забыть о себе, бросить вызов целому миру, принять смерть… Знаешь, когда ее не стало, я только и желал, что умереть, так почему не расплатился собой за крохотный шанс существовать для нее? Может, я и не смог бы уничтожить того, кто забрал ее жизнь, но если бы умер, пытаясь это сделать, сейчас мне не было бы так мучительно больно. Правда в том, что я настоящее дерьмо. Меня никогда не интересовало, что станет с ее жизнью, если это самое бытие не включало меня. Я не хотел умереть ради нее, потому что смерть лишила бы меня возможности однажды осуществить собственные мечты, но теперь у меня ничего нет, кроме этого чертова существования.
– У тебя ничего нет, потому что ты не хочешь брать ничего из того, что судьба тебе предлагает. – Петуния пожала плечами и села на постель сестры, подняв облако пыли, скопившейся на стеганом шелковом одеяле.
– Ты хоть что-то поняла из того, что я сказал?
Она кивнула:
– Ну да, что ты дерьмо и убийца. Весомый повод, чтобы выставить тебя за дверь. Ну так давай, уходи от всех этих милых твоему сердцу, но удивительно ядовитых воспоминаний. Хотя о чем это я? Мои запреты ни черта не значат. Ты же у нас из уродов, так что сможешь в любой момент вломиться в пустующий дом и щедро посыпать солью и пеплом свои раны. Только знаешь, я ведь тоже кое на что способна. Сожгу к чертовой матери этот мавзолей вместе со всеми этими вещицами, которые хранят память о Лили.
– Зачем? – спросил Снейп.
Петуния пожала плечами:
– А я не могу мириться со всем этим. Может, хоть огнем свое прошлое выжгу, раз собственных сил не хватает… Потом, если меня не обвинят в поджоге, я сдам крошку Гарри в сиротский приют, и это будет правильно. Я смогу наконец зажить собственной жизнью, без прошлого. Хотя… – Она встала и подошла к Снейпу со спины, положила руки на его шею, сжала пальцы. – Есть способ куда проще. Как думаешь, мне хватит сил тебя задушить? Просто расслабься, тебе же незачем жить. Так ли весомы данные кому-то обещания, если все, чего ты хочешь, – это освобождение?
– А чего хочешь ты? – сдавленно спросил он.
Петуния рассмеялась и убрала руки.
– Надо же, впервые тебя заинтересовал этот вопрос. Магглы тоже имеют глупость мечтать. Я не исключение из правил. Брежу чем-то, даже понимая, что моим желаниям никогда не сбыться. Может быть, если тебя не станет, тот туман, что окутывает мои мысли, немного прояснится, но вместе с ним уйдет нечто важное, то, что делает меня тем человеком, которым я, по сути, являюсь. Не знаю, смогу ли я существовать в возникшей пустоте. Поэтому живи так долго, как сможешь, чтобы мне никогда не пришлось искать ответ на этот вопрос. Будь кем хочешь – убийцей, предателем, спятившим неврастеником, но только будь.
Он взял ее руку и поднес к губам, легко поцеловал в запястье и так и не разжал свои холодные пальцы, охватившие ее кисть.
– Жаль, что я только путем потерь смог понять, как это важно, когда кто-то просто есть.
Свободной рукой Петуния обняла его за плечи.
– Наверное, предложу слабое утешение, но ты знай, я буду у тебя всегда, желаешь ты того или нет. Я оставлю этот чертов дом в целости и сохранности, если ты этого захочешь. Буду заботиться по мере сил о ребенке Лили, если это то, чего ты от меня ждешь, и даже не спрашивай почему, как так вышло, что только твое мнение может все в моей жизни перевернуть с ног на голову. Я даже себе не в состоянии это объяснить, где уж найти подходящие аргументы, чтобы растолковать что-то тебе. Просто помни, что все это имеет смысл, пока ты есть и иногда станешь задаваться вопросом, чего же я хочу. Потому что мы оба эгоисты и в мире, где я перестану обманываться насчет того, что у меня все же есть возможность стать для тебя важной, все эти вещи перестанут существовать.
– Ты хочешь, чтобы я обманывал тебя? – серьезно спросил он.
Петуния кивнула.
– Может, люди и могут быть счастливы, когда честны, а мне пока доступна только ложь, но, знаешь, я не хочу лишать себя ее прелести и не иметь совсем ничего.
Жадность… Да, ее побуждала в некотором роде именно жадность, желание положить в свою коробку с секретами как можно больше по-настоящему нужных мгновений. Снейп кивнул, соглашаясь, наверное, оттого, что как никто понимал: будь у него шанс обзавестись хотя бы иллюзией собственной значимости для Лили, он никогда бы от него не отказался.
Это его согласие положило начало целой эпохе, со звонками без ответа и поздними ужинами. Нет, Петуния не изменилась, ее рационализм не обмелел, и она по-прежнему любила своего сына, жемчуг, садоводство и добротный твид. Просто три-четыре дня в году проживались ею в каком-то обособленном мире. В проклятом городе, сбежать из которого оказалось невозможно, с чувствами, болезненность которых перевешивала маленькие сиюминутные радости. Ничего за эти годы не менялось, разве что была куплена краска для волос, чтобы скрыть первую, неоправданно раннюю седину, да плодились на туалетном столике баночки с всевозможной кремообразной панацеей от преследующей ее зрелости. Но по-прежнему сил или желания закрыть эту крохотную форточку, отдушину для своих настоящих чувств, у нее не было. Она все так же ждала каждой встречи, часами листала дурацкий фотоальбом, пока не раздавался стук в дверь, а потом поспешно прятала его, притворялась, что его не существует, потому что с ним обманываться было куда труднее.

Все имело смысл – идеальный ужин, который был едва попробован, хорошее вино, всегда недопитое и позабытое в гостиной, пока он задавал самый важный, на ее взгляд, вопрос: «Ты все еще этого хочешь?» – и, каждый раз по-новому анализируя свои мысли и чувства, она отвечала: «Да». Иногда ей казалось, что ответ когда-то изменится, а порою, не в силах уснуть, она рассматривала его узкую спину, руки, обхватившие подушку, разметавшиеся во сне длинные волосы и думала: «Я всегда буду желать именно этого». Потому что с годами что-то все же менялось. Он научился засыпать рядом с ней без тревог и нервной борьбы с одеялом, которая всегда заканчивалась распахнутым настежь окном и горьковатым запахом сигаретного дыма. Он стал говорить, всегда о каких-то мелочах, но ему, кажется, нравились те едкие комментарии, что Петуния подбирала для тех или иных ситуаций. Иногда он обманывал ее так умело, что сердце заходилось в какой-то неимоверной зажигательной пляске, желая отринуть правду о том, что все, что они делают, это делят одну на двоих пустоту.
– Дети нынче пошли невероятно разнузданные и лишенные всякого представления о нормах поведения. Эта старая неврастеничка Макгонагалл еще удивлялась, почему я снял с ее учениц столько баллов. Интересно, если бы эти безголовые девицы обсуждали не соотношение размеров носа и мужского достоинства, а, например, длину хвоста с кошачьим темпераментом, как бы она к этому отнеслась?
Петуния улыбнулась, ставя на стол чашки с крепким кофе, который ее любовник предпочитал всем иным напиткам:
– Ну, на правах самой старой из твоих женщин…
Он, не отрываясь от книги, ее перебил:
– Тогда уж говори: как единственная из моих так называемых женщин.
В такие моменты она теряла всякую нить разговора, потому что казалось – немного, самую малость, но да, черт побери, казалось, – что она действительно имеет для него значение. Ради таких минут стоило терпеть то, что даже в их короткие промежутки общего времени Северус порою замыкался в себе, и пробиться к нему не было никакой возможности. Он отличался от Вернона тем, что его внимание нельзя было привлечь ни вкусной едой, ни каким-нибудь особенно откровенным или изысканным нарядом. Снейп был и оставался кошкой, которая всегда гуляет сама по себе, и теплом уютного домашнего очага это своенравное животное было не отогреть. Петуния иногда спрашивала себя, понимает ли Северус, каким ужасным мужем он стал бы такой ласковой, но порывистой женщине, как Лили? Нет, судя по всему, ему это никогда не приходило в голову. Впрочем, Петуния даже в своих проблемах находила повод для гордости. Глядя на спящего рядом мужчину, она часто улыбалась, шепча:
– Я действительно единственная, кто может тебя вынести, кому ты нравишься именно таким, какой ты есть.
Впрочем, чаще всего их разговоры крутились вокруг единственной темы, которая Северуса по-настоящему интересовала.
– Иногда мне кажется, что Поттеру лучше было бы остаться в вашем маггловском мире. Если не лучше, то уж точно безопаснее.
– О чем ты говоришь?
– В этом году один из преподавателей нашей школы, вернувшись из поездки в Албанию, демонстрирует весьма странные склонности.
– К растлению малолетних?
Снейп хмыкнул:
– Ну, с этим было бы проще бороться. Нет, дело в другом. Тебе вряд ли удастся меня понять, но я чувствую себя теперь рядом с этим человеком немного странно, словно что-то тревожит мои воспоминания. Я не привык игнорировать свою интуицию, а она подсказывает, что этот человек опасен для Поттера.
– Я могу попробовать не пускать его в школу, если придет это дурацкое письмо. Можно соответствующе настроить Вернона.
Северус пожал плечами:
– Вряд ли у тебя что-то получится, но было бы неплохо хотя бы попытаться.
Она постаралась воплотить его надежды. Снейп никогда не тащил свое колдовство в ее жизнь, и Петуния почти забыла, как опасны могут быть уроды, к числу которых он относился. Шрам на копчике ее любимого сына еще долго свидетельствовал о том, что противника себе нужно выбирать по силам, но если Вернона понимание этого приводило в смесь бешенства с непреодолимым ужасом, то сама она просто научилась злиться. Эта злость была осязаемой, она выплеснулась лишь на один доступный ей объект для ненависти – чертова Гарри, что занимал мысли ее любовника. Возможно, не презирай Северус его так сильно, она вообще не справилась бы с собственными чувствами, но его слова все же дарили ей подобие покоя.
– Давно не видел настолько бестолкового, лишенного чувства собственной уязвимости ребенка. Кажется, ты говорила, что вне родительской любви воспитываются сильные личности, а не законченные идиоты?
– Говорила, но у него ужасные гены в этом смысле. Характером он очень похож на Лили. Иногда просто обезоруживает меня своей искренностью. При этом никогда не задает вопросов, которыми был бы озадачен любой другой, нормальный ребенок.
Снейп удивился:
– Звучит так, будто он нравится тебе.
– Только звучит, – поспешно солгала Петуния. На самом деле порою племянник вызывал у нее странные чувства. Нет, она совершенно его не любила, но иногда иррационально стремилась защитить, пусть даже и от него самого. Словно кто-то воскресил в ней то чувство, что внушали родители по отношению к маленькой Лили. Она почти мечтала, что он будет сквибом – еще одно слово из лексикона Северуса, которое она приняла и поняла. Это было бы отлично, тогда, возможно, такого острого отторжения у Вернона и Дадли, который во всем подражал отцу, мальчишка не вызывал бы. Вынужденная экономить на его содержании, чтобы не раздражать мужа еще больше, Петуния тем не менее иногда ловила себя на мысли, что покупает сыну так много вещей, потому что тогда Гарри лишний раз достанется часть его игрушек или одежды, поновее. Она видела в нем себя, маленькую девочку, которой казалось, что ее любят недостаточно, и теперь искренне удивлялась тому, что если у него был настоящий повод отчаиваться, то себе самой многие горести она в детстве попросту придумывала. Сам по себе или потому, что он был так важен Северусу, но Гарри занял прочное место в ее мыслях. Конечно, он не в силах был понять, отчего тетя так безжалостно кромсает ножницами его волосы и бесится, когда утром они вновь торчат во все стороны. Что, ругаясь сквозь зубы, она в душе оплакивает всякую возможность привязаться к нему, крушение собственных надежд. Петуния поняла, что дети слепы. За очевидными вещами они совершенно не замечают невысказанного. Они жестоки к тому, чего не понимают.
– Скольких нервов он мне стоит! Нет, об этом он, разумеется, не думает. Вы все не думаете, – изливала она накопившееся Северусу, заподозрившему ее в особой склонности к племяннику. – Сначала он срывает сделку, которая могла бы принести нам солидную прибыль, а затем его похищают из запертой комнаты с решетками на окнах. Как к этому нужно относиться? Бежать в полицию с сообщением, что моего племянника украли подростки на летающей машине? Вы, волшебники, ни капли не думаете о том, что творите! По-твоему, это весело или забавно, что мы сутки места себе не находили, пока какие-то люди, даже имя которых я слышала в первый раз, не прислали с дурацкой птицей письмо, что, мол, Гарри у них и все в порядке? И я должна после этого чувствовать себя нормально?
– Уизли, – презрительно скривился Северус, будто это все объясняло. – Образчик чистокровных волшебников, которые ни черта не смыслят в жизни магглов. Ты, разумеется, вправе злиться.
Она кивнула.
– Господи, ну кто бы лишил меня этого права, а? – Она села на диван рядом с Северусом. – Знаешь, без всякого колдовства моя жизнь была бы… – Он вопросительно взглянул на нее своими черными глазами. Тем самым взглядом, с которым всякий раз спрашивал, а нужно ли ей все это. В нем был своего рода вызов, главное в ее жизни испытание, и, коснувшись гладко выбритой щеки своего главного проклятья – магией и всем, что к ней прилагалось, – Петуния лишь вздохнула: – Ладно, черт с ним, с Гарри.
В ее мире все существовало через некое преодоление одного непреодолимого. Через радость встреч и муку расставаний. Иногда она пыталась убедить себя, что в состоянии вынести больше, чем отпущено судьбой. Отпущено ли? Возможно, у нее украдено. Нарушая всякий рациональный ход вещей. Иногда она на самом деле чувствовала себя тем динозавром, что вопреки логике, только по собственной воле связал себя алой ниткой с бездомной кошкой. Как бы прочна ни была ее шкура, иногда Петунии хотелось просто оставаться с этим человеком. Пусть даже бродить не по райским кущам, а по проклятому городу, главное, никогда не садиться в тот поезд, что увозил ее в будни. Сколько лет подряд? Она никогда их не считала. Только всегда покупала билет в Галифакс вместе с обратным. Клала его в серое портмоне из дорогой кожи прямо за фотографию своего сына. Чтобы помнить: свой выбор она когда-то раз и навсегда сделала. Какой бы странной, но захватывающей ни была сказка «Про уродов и людей», Петуния чувствовала, что до конца она досказана не будет. Была черта, переступить через которую она не могла даже ради собственных надежд. Ее кронпринц все еще нуждался в своей королеве-матери – разумной, последовательной и ласковой, способной ради него даже о себе вовремя забывать. Наверное, родители не должны быть такими, не все, по крайней мере, но именно такого отношения от своих жаждала Петуния и, не получив когда-то, решила твердо: у ее ребенка все это будет.
Жить с этим решением было легче. Она даже смеялась, когда Северус хмурился:
– Это глупо, неосторожно и по меньшей мере абсурдно.
– О, поверь мне, лучшего сучка Марджори не заслуживает. Ее любовь к вмешательству в чужую жизнь давно перешла все границы разумного.
На следующий год ей было не до смеха, хотя Северус, наоборот, прятал усмешку где-то в районе ее ключиц.
– Просто научи своего сына не есть всякую гадость.
– Как раз пытаюсь, так что это была чистой воды провокация.
Они хорошо ладили. Иногда Петуния думала, что действительно хорошо, и он привык быть с ней. Настолько, что перестал что-либо скрывать. Возможно, ей просто не хотелось верить, что эта искренность – показатель его полного безразличия.
– Сначала нападение на моего мальчика, потом мы вернулись из поездки, а Поттер просто исчез, и опять я получаю всего две строчки, что с ним все в порядке.
– Дамблдор должен был…
Она вспомнила свой ужас. На ум пришло даже не то старое письмо, что она так глупо написала в погоне за собственной мечтой, а страх, что разоблачат их связь и ее маленькая форточка будет навсегда закрыта. Чтобы дышать, совсем не останется какого-то правильного кислорода и она умрет… Задохнется, как рыба, выброшенная из воды на берег. Наверное, тогда впервые Петуния по-настоящему испугалась собственных чувств. Нападение на Дадли… Ее страх потерять сына был настолько огромен, что она понимала Вернона, его желание избавиться от того, кто таит в себе такую угрозу существованию настолько важного для родителей существа – их ребенка. Понимала… Приветствовала, но голос, прозвучавший в гостиной, казалось, готов был лишить ее не просто покоя, но самого дыхания. Петуния не хотела умирать, отчаянно не хотела и впервые совершила одну огромную глупость – не купила обратного билета.
– Нет, не должен был. Этот человек не имеет никаких прав на мою жизнь. Просто в силу обстоятельств он может что-то сделать с тобой.
– Ну что еще со мной можно сделать?
«Отнять у меня?» Это показалось тогда Петунии не слишком весомым аргументом, чтобы убедить Северуса воспринимать мир вокруг как враждебную среду.
…Гарри снились кошмары. Как обычно, она замерла у двери, убеждая себя, что ей нет до этого никакого дела. Вот только одно из имен, что он пробормотал с горячей, страстной ненавистью… Она сама никогда бы так не смогла. Может, потому, что никогда никого не винила в собственных проблемах? Кажется, она даже презирать толком не умела. Все ее чувства, кроме одного, были, по сути, фальшивкой. Вот любить у нее получалось. Иногда хорошо, с некоторой отдачей, как своего вымученного и выстраданного Дадли, а порой наоборот, изливаясь в пустоту и злясь до безумия, до искусанных костяшек пальцев, дабы бешенство явное перешло все же в разряд тихих. Увы, все эти чувства вызывала в себе она сама, и тогда, стоя под дверью и слушая племянника, даже завидовала его внутренней свободе в выборе источников злости.
– Он ненавидит тебя. Никогда не поблагодарит за то, что ты для него делаешь.
Северус усмехнулся… фальшиво. Да, кажется, он научился лгать даже себе.
– Мне меньше всего на свете нужна его благодарность.
Ему? Человеку, который всегда жаждал признания своих талантов? Впрочем, он не во всем солгал. Когда она это поняла, ей стало по-настоящему страшно. Что он видел, глядя на ее племянника? Воспоминания о ком всегда и везде искал? Она уехала от него тогда, сбежала, потому что иногда ей было свойственно думать слишком много о вещах, само размышление о которых уже приводило в уныние. Петуния не видела своего будущего рядом с Северусом, как ни старалась. Все было как в тот день, когда он пришел с бумагами Гарри… Очередной виток судьбы, и можно наконец что-то изменить, но в горле ком и беспомощно опускаются руки. В голове не возникало даже убогой пародии на совместный быт. Где уж тут говорить о мечтах, а тем более заблуждаться насчет того, что они могут оказаться прекрасными. Все ее чувство к Северусу было таким – трезвым и удивительно зрячим. Иногда она сожалела о том, что, как бы ни желала, совершенно не в силах обмануться на его счет. Вглядываясь во тьму, что таилась в его глазах снова и снова, иногда она проклинала… Кого же? Себя, себя все-таки больше, потому что не ценила то тепло, что получала вдали от него, не умела любить мужчину, который при всех своих огромных недостатках именно ей был временами чертовски предан. Не ценила тепло очага, что так упрямо возводила все эти годы. Как истинный скиталец бросается прочь от его огня, следуя за каждым зовом судьбы, ее неясным посулом, обещанием – не счастья, вовсе нет, только еще одного, нового витка непреодолимой боли. Терпеть ее дольше трех дней было невозможно. Она поняла это, оставшись на четвертые сутки. Всего сутки, а теплый пепел, вечный тлен этого ее нескончаемого романа длиною в жизнь уже начал толстым слоем оседать на ладонях. Имеющая глаза, она видела это и раньше, но запрещала себе обдумывать. Оказывается, у ее глупости был свой предел. Ровно трое суток, и ни часом больше, потому что за этот час она увидела пустоту в его душе, погрузилась в нее настолько глубоко, что хотелось выть, как раненый зверь, или уж сразу молча идти вешаться. Что бы ни думал о своих актерских способностях Северус, у его игры в притворство тоже был свой лимит. Она больше не могла не замечать, как он непроизвольно вздрагивает, стоит ей коснуться его плеча. Почему? От неожиданности, смешанной с совсем уж странной и бредовой, но все же надеждой…. Потом его лицо менялось, и взгляд становился непроницаемо мутным. Сколько она смогла бы убеждать себя, что от простого разочарования, а не отвращения к себе, к ней, к их горьким, как табачный дым, обстоятельствам? Нет, Петуния не хотела знать, сколько Северуса Снейпа она сможет вынести. Проще было просто не проверять себя на прочность, и она потянулась за этой простотой, заплатила деньги в кассу и села на поезд так поспешно, словно и мысли о том, чтобы продлить это летнее издевательство над собой, у нее никогда не возникало.
Она мучила себя почти год, убеждая, что нет никакой необходимости в новых встречах, но сдалась. Нужен ли был предлог? Нет, не нужен. Она вернулась в свой проклятый город и снова набрала знакомый номер. Когда ей через три гудка ответил чужой мужской голос, даже как ни в чем не бывало что-то гортанно пропела о беспокойстве телефонной компании по поводу задержки платежа. Ее послали, витиевато и довольно далеко, Петуния повесила трубку. Надела в кои-то веки совсем не подходящие настоящей леди ее возраста джинсы, в которых обычно работала в саду или убиралась в доме, и, дополнив их льняной рубашкой, отправилась на свою первую шпионскую миссию. Зачем? Когда раз более чем в десяток лет в жизни что-то менялось, она хотела знать, что произошло.

***

Позавтракав, женщина вышла из дома с продуктовой корзинкой и пошла на городской рынок. Можно было выбрать удобный путь через центр, но Петуния предпочитала идти в обход, петляя по узким улочкам, тянувшимся вдоль реки. Город менялся, у него, словно у уродливого горбуна, влюбившегося в красавицу цыганку, открылось второе дыхание. Каждый раз, приехав в Галифакс, она на вокзале покупала местную газету. Прочитав ее за завтраком, Петуния поразилась количеству восторженных отзывов о новом мэре, который ухитрился заключить контракт на постройку яхт-клуба. Свалку должны были вот-вот расчистить для строительства удобных пирсов. Шагая мимо нового забора, женщина смотрела на яркие ковши экскаваторов, вгрызающиеся в многолетний пласт мусора, оставленного людьми, и поражалась – то, на что человеку потребовались столетия, машины в состоянии разгрести за пару месяцев. Может, прав был ее сын, когда, начитавшись всевозможных журналов, спорил с отцом, утверждая, что за технологиями будущее? Вернон всегда возражал ему как-то вяло, а Петуния только улыбалась, глядя, как подрумянивается на сковороде бекон. По ее скромному мнению, человек был слишком непредсказуемым существом, так или иначе нареченным как главным достижением этой планеты, так и ее убийцей, и его на этом посту никому было не заменить.
Петуния пыталась понять, нравится ли ей обновленный Галифакс, и никак не могла определиться с ответом. В кокон размышлений о городе ее затянула болтовня молодого почтальона – студента, подрабатывающего на каникулах. В отличие от своих предшественников он не знал всех жителей своего района поименно.
– Мисс…
Он польстил ей так явно и неумело, что Петуния его одернула:
– Миссис, – она терпеть не могла нелепую ложь.
Парень смутился и виновато взглянул на ее почтовый ящик, доверху забитый рекламными проспектами.
– Вы же из этого дома?
Она недоуменно оглянулась на еще не закрытую за собой дверь.
– Ну, разумеется.
– Хорошо, – парень снова взглянул на злосчастный ящик. – Вам было письмо. – Почтальон задумчиво почесал затылок. – Летом. В середине июня, кажется. Я просто не смог протолкнуть его в ящик, а соседи сказали, что толком не помнят ни кто вы, ни когда приезжаете.
Правильно, старый город ее детства медленно вымирал, все меньше оставалось тех, кто еще мог назвать ее по имени.
– Что за письмо?
Почтальону, похоже, не нужно было напрягать память:
– Отправитель был местный. Фред Мюррей, у него еще адвокатская контора в центре. Я носил письмо с собой пару недель, но так как в доме никто не объявился, мы официально вернули его адресату. Я сам отнес его мистеру Мюррею, и он просил, если в доме кто-то объявится, передать, чтобы зашли к нему.
Петуния понятия не имела, какие дела у нее могут быть с человеком из прошлого по имени Фред.
– Хорошо, я завтра схожу. Вы можете подсказать мне адрес его конторы?
Парень долго рылся в сумке в поисках ручки. Потом черкнул пару строк на рекламном буклете.
– Вот. – Он протянул ей бумагу. – Уверен, это будут хорошие новости.
Это Петунию озадачило.
– Откуда такая уверенность?
Почтальон улыбнулся:
– Ну так посмотрите вокруг… Все меняется к лучшему. Этот городок наконец оживает. Ходит слух, что даже старую фабрику скоро снова запустят. – Он сделал лицо как у бестолкового шпиона, не способного хранить добытые секреты. – Вроде очередной владелец договорился с какими-то итальяшками, и в Галифаксе снова будут делать добротное английское сукно, только уже по новым технологиям. Так что через несколько месяцев «Перст Дьявола» снова задымит.
Она нахмурилась:
– «Перст Дьявола»?
Парень кивнул.
– Ага. Так нашу трубу все давно называют, хотя никто не знает, откуда это пошло.
Петуния против воли улыбнулась:
– Так ее прозвал Эд Кабби, он работал на почте, когда я еще была маленькой девочкой. Ветеран войны, соседи поговаривали, что после контузии у него «потекла крыша» и он во всем видит происки нечистой силы.
– Эд Кабби… – задумчиво протянул парень. – Нет, никогда о таком не слышал.
Она вдруг почувствовала себя ужасно старой и поспешила прекратить этот разговор:
– Может, и к лучшему. – Петуния закрыла дверь дома. – Простите, я спешу.
Парень кивнул. Кажется, таких, как он, называют оптимистами.
– И все же здорово, что этот городишко возрождается.
Глядя, как он катит по улице свой велосипед и здоровается с ранними пташками из числа ее соседей, путешествуя от одного почтового ящика к другому, Петуния поняла, что не имеет никакого мнения на тот счет, хороши ли происходящие в Галифаксе перемены. Она, кажется, давно не принадлежала этому городу, а потому только походя замечала, что он рядится во все новые и новые одежды. А будет ли его очередной наряд удачным или модным – разве ей есть до этого какое-то дело?
– Нет, – убеждала себя Петуния, пока не свернула в старый тупик. Он, конечно, только так назывался, потому что все жители близлежащих домов точно знали, где нужно свернуть, толстякам втянуть живот и, воспользовавшись узким проходом между домами Шелмсов и Дегитри, вынырнуть на соседнюю улочку. Как раз напротив этого натоптанного кучей башмаков обходного пути, где однажды мистер Джекс с мистером Фэйтрендом не смогли разминуться и полчаса спорили, кто должен вернуться и уступить дорогу, пока наконец не открылся их любимый паб «Лиса в треуголке» и спорщики не решили урегулировать свои разногласия методом «Кто кого перепьет», – находился дом Снейпов. Кто такие были эти самые Снейпы? Петуния сомневалась, что хоть один из обитателей тупика Прядильщиков сможет внятно ответить на этот вопрос. Уже очень много лет люди вокруг, казалось, не замечали старый унылый дом с немытыми окнами. На его крыльце никогда не собирались дети, и даже собаки, поселившиеся на свалке и иногда достававшие жителей близлежащих домов своими рейдами к мусорным бакам и загадившие окрестные дворы, обходили стороной то место, где гнездилась ее война с этим миром. Иногда Петунии казалось, что только она может видеть этот безжизненный дом. Порой она даже убеждала себя, что эта «избранность» что-то значит. Наверное, поэтому ей было так странно увидеть листок, пришпиленный к двери с облупившейся краской. Может, потому она сразу бросилась к нему, оторвала как нечто ненужное, противоречащее самому здравому смыслу, и лишь затем удосужилась прочесть, что же на нем написано. Так бывало… Иногда она следовала первым порывам. Никакого ума не хватит на то, чтобы осмыслить все.

***

– Я видела их. – Она ежилась, потому что влажная от утреннего тумана рубашка казалась сырой. – Интересно, какая из этих девок для тебя, а какая для приятеля, что теперь подходит к телефону? Надеюсь, хоть не черненькая, она выглядела по-настоящему безумной сучкой, вторую, каюсь, не рассмотрела, но женщина, которая так старательно прячет лицо, не должна выглядеть здорово, так что даже не знаю…
– Вот именно, ничего ты не знаешь. – Он втолкнул ее в дом, стискивая плечо, на котором должен был остаться синяк, потому что он вцепился в него со злостью и так и тащил ее до дома, не пытаясь спрятать бешенство. Только захлопнув дверь, Северус привалился к ней спиной и нервно хмыкнул: – Знаешь, а ты чертовски тупая, но удивительно везучая. Давай сейчас в твоей голове отложится понимание, что ты осталась в живых только потому, что по какому-то удивительному стечению обстоятельств ни Белла, ни Нарцисса не заметили, что кто-то следит за моим домом.
Растирая руку, она усмехнулась:
– О, так, значит, ты все же знакомишься, прежде чем… Хотя, может, они не так плохи. Наверное, сказать, что к тебе могут ходить только шлюхи, значит саму себя унизить. Хотя ты отреагировал на мое присутствие слишком остро, мне казалось, то, насколько тебе на меня плевать, граничит с полным равнодушием. Это же так в твоем духе – познакомить новую любовницу со старой.
Он смеялся над ней. Впервые Северус так откровенно хохотал, хотя в его смехе ей почудилось что-то странное и даже страшное. Она почти хотела уже, чтобы он подтвердил все ее подозрения, но, отсмеявшись, Снейп холодно заметил:
– У меня всего час, не думаю, что у замеченной тобой брюнетки или моего так называемого приятеля займет больше времени попытка броситься наперегонки сдавать меня, докладывая о том, что произошло.
– А что произошло? – Она вдруг почувствовала себя чертовски виноватой. – Меня все же заметили или…
Снейп повел плечами, разминая их, словно невероятно устал от какой-то невидимой ноши.
– Нет. Сделай чай.
– Но…
Он, кажется, разозлился.
– Черт! Могу я хоть раз в жизни получить то, что хочу, тогда, когда хочу? Просто налей мне этот гребаный чай!
Впервые она видела его таким – совершенно раздавленным, в бешенстве. Он так ударил кулаком по стене, что на миг Петунии показалось: останется вмятина.
– Конечно. – Она глотала слова, кажется, пропуская самые главные и нужные. – Чашку чаю, и, разумеется, ты можешь трахаться с кем захочешь, не надо так злиться. На меня орать ты не имеешь никакого права. – Нужно было возвращаться в рамки разумного, но у нее не вышло, и она бессмысленно добавила: – И вообще…
Гордо развернуться, дойти до кухни, щелкнуть выключателем газовой горелки, чиркнуть зажигалкой – все. На этом ее силы иссякли. Она села на стул и зарыдала, некрасиво, не пряча свои покрасневшие глаза за наглаженным носовым платочком, а как-то безнадежно и искренне, размазывая по лицу слезы, зажимая руками уши, чтобы не слышать собственных всхлипов.
– Ты чего? – Снейп, стоявший в дверях, выглядел удивленным. Он уже вернул себе самообладание, может, даже за счет того, что разрушил ее собственную удобную маску.
– Нормально, – ее попытка уцепиться за привычную удобную ложь вышла какой-то невразумительной и жалкой. С правдой в то утро получалось как-то лучше. – Все заканчивается?
Северус достал из шкафчика чашки и расставил их на столе. Презрительно скривился, глядя на упаковку с чайными пакетиками, и потянулся за заварочным чайником. Грамотно отмерил нужное количество сухих чайных листьев и только сев за стол соизволил ответить на ее вопрос.
– Так случается. Все время одно заканчивается, а другое имеет свойство после этого начинаться. Ты в этом году что-то рано приехала. Думаю, скоро в ваш дом пожалует с визитом директор Дамблдор и многое прояснит в сложившихся обстоятельствах.
Она нахмурилась:
– Я предпочла бы все услышать от тебя.
Снейп пожал плечами:
– Это лишнее. – Он задумался. – А может, я просто не знаю, что должен тебе сказать. В будущем году мы, скорее всего, не увидимся. У меня могут возникнуть обстоятельства, не располагающие к визитам. Впрочем, не бери в голову, – Северус взял с плиты закипевший чайник. – Могу дать лишь один совет: если все так обернется, что твоей семье предложат спрятаться на некоторое время, лучше прими это предложение. Тогда, возможно, мы еще встретимся.
Петуния не отрываясь смотрела, как он заваривает чай.
– Когда?
– После того как все так или иначе закончится. Я же говорил тебе, все имеет свойство однажды заканчиваться. Так что, если не будешь дурой и сумеешь до этого самого конца дожить….
Она перебила его:
– А ты? Ты не будешь делать глупости?
Северус усмехнулся:
– Кажется, ходить в идиотах нынче моя основная профессия. Впрочем, я бы на твоем месте не слишком переживал на мой счет. Есть своя мудрость в высказывании «дерьмо не тонет». – Он нахмурился с наигранной озадаченностью: – Наверное, поэтому я не слишком волнуюсь за тебя, моя дорогая.
Она невольно усмехнулась в ответ. У него была довольно странная манера раздражать ее так, что их разговоры часто заканчивались обменом безболезненными, по сути, уколами.
– Тогда я сейчас должна быть в панике, поскольку считаю тебя не худшим представителем человечества?
– Нет, не должна, ведь твое мнение совершенно ошибочно.
Они так и не выпили в тот день чаю. Петуния встала и обняла Северуса за плечи, тот не отстранился. Так они и стояли молча, пока не истек час, отведенный им себе на прощание с ней. Потом он направился к выходу, а она лишь в дверях осмелилась у него потребовать:
– Пообещай, что мы еще встретимся.
Снейп кивнул:
– Конечно. Так уж сложилось, что ты единственный близкий мне человек. К кому же еще возвращаться?
Она была так пьяна этими словами, что совершенно забыла о том, к какой породе людей они оба относятся – тем созданиям божьим, что легко попирают отпущенные им заповеди. Ей хотелось думать, что он не мог солгать. Пусть всегда делал это легко, но вот именно в тот момент сказал правду, и она действительно приобрела для него особое значение, именно к ней он снова и снова станет возвращаться.
Как иногда плохо быть рациональным человеком. Эта странная эйфория продлилась у Петунии недолго, и глядя на старика с почерневшей рукой, она думала о том, что именно вот так представляется ей сейчас собственная жизнь – как темное гниющее нечто, чему даже названия не найти. Впрочем, она была терпелива и если чему-то и научилась за долгие годы своей глупой любви, так это беспрекословно тянуть лямку времени. Сезоны сменялись один другим, а она все чего-то ждала, читала в газетах между строк все новые предзнаменования грядущего апокалипсиса, и он пугал ее. Как всякая хорошая мать, она не желала своему сыну жизни в этом темном шатающемся мире, вот только поделать с существующим положением вещей ничего не могла. Стоя на пороге войны, некоторые люди ощущают лишь беспомощность. Петуния была по натуре борцом, ей претила собственная глупость и страхи, и она делала все возможное, чтобы это неприглядное будущее прошло мимо ее дома: готовила каждый день особенно изысканные блюда, тратилась на новые наряды и окружала своих мужчин такой заботой, что они, кажется, не успевали даже заметить, что в мире может существовать гигантское зло, уже раскинувшее свои крылья над их головами.
Вот только долго бежать от правды невозможно. Однажды она пришла в их дом вместе с изменившимся, каким-то совсем повзрослевшим Гарри. Ее племянник стал другим человеком, глухим к издевкам, равнодушным к людям, которые для него ни черта не значили, и удивительно зрячим. Оказавшись в радиусе его пустого застывшего взгляда, Петуния отчего-то начинала нервничать. Ей казалось, что этот юноша с окаменевшим лицом может видеть ее насквозь, со всеми скрытыми в душе тайнами и имеющимися недостатками. Он ухмылялся так, что становилось ясно: увиденное не вызывает у него ничего, кроме презрения. Такой Гарри Поттер мог понравиться ей. В нем ничего не осталось от порывистой импульсивной Лили, кроме раздражающе яркого цвета глаз. Однажды она даже спросила у него:
– Что случилось?
Озадаченный ее любопытством, он лишь пожал плечами:
– Это неважно, для вас главное – подготовиться к отъезду и убедить дядю в его необходимости.
Убедить Вернона? Петуния даже не пыталась. Она знала, какое решение примет ее муж, для приличия подействовав некоторое время на нервы всем окружающим. Потому что, как и саму Петунию, ее супруга больше всего волновала безопасность их дорогого Дадли. Ради нее можно было поверить в самые странные вещи или, молча кивнув племяннику, пинками отправить куда подальше собственное любопытство и ждать… На самом деле это самое утомительное занятие – просто ждать пресловутого конца. Оно выматывает, отнимает столько сил, что уже не в состоянии порадовать даже новый модный плащ цвета лососины и самым надежным образом упакованные чемоданы.

Вернон ругался с Гарри, просто чтобы напоследок выпустить пар. Тот в ответ как-то вяло высмеивал его упреки и обвинения. Этот спор прервался, лишь когда Дадли зычно протянул:
– Папа, я поеду с этими людьми из Ордена.
Она ободряюще сжала плечо сына и снова перестала прислушиваться к разговору. Сдавать свои позиции Вернон не любил и, как всегда, делал это слишком многословно. Только когда внизу прозвенел звонок, она вздрогнула, Поттер бросился открывать, а потом притащил в гостиную карлика и какую-то высокую девку.
– Рад вас видеть, родственники Гарри Поттера, – провизжал смешной человечек в синем цилиндре.
Дадли бросил на нее настороженный взгляд, и рука Петунии снова сжала его плечо.
– Вижу, вы уже собрались и готовы выезжать. Просто замечательно! План, как вам уже рассказал Гарри, совсем прост. – Коротышка сверился со своими карманными часами. – Мы должны покинуть дом раньше Гарри. Колдовать в доме опасно – Гарри все еще несовершеннолетний, и нельзя давать Министерству повод арестовать его, – поэтому мы отъедем на машине… скажем, миль на десять, а потом аппарируем в безопасное место, которое мы для вас нашли. Вы ведь умеете водить машину? – обратился он к Вернону.
Петуния, заметив, что усы ее супруга начали воинственно топорщиться, снова перестала прислушиваться к разговору. Вместо этого она окинула прощальным взглядом свою уютную гостиную. Сколько лет ушло у нее на благоустройство этого дома, и не сосчитать. Каждая занавеска и вазочка, рамка для фотографий – все выбиралось самым тщательным образом, с намерением привнести в свою фальшивую жизнь немного гармонии, которой так не хватало тем ее коротким дням настоящего существования. Что-то получалось… Петуния знала, что любит этот дом. Не ценит его, ни во что не ставит, но все же немного любит, потому что он ею выстроен и даже в чем-то выстрадан.
– Поторопись! – Она вздрогнула, понимая, что громкий скрипучий голос принадлежит карманным часам жизнерадостного карлика.
Глупо… Какое идиотское вышло прощание с огромным куском жизни. Не так это должно было происходить. Все шло неправильно.
– Ну что ж, у вас все собрано и вы готовы?
Она не знала, что сказать. Разве к такому можно приготовиться? Высокая девица какой-то частью своего уродского мышления поняла всю неловкость возникшей ситуации.
– Наверное, нам стоит подождать снаружи, в прихожей.
– Не нужно, – поспешно сказал Гарри, и Петуния поняла его как никто другой. Глупо пытаться быть тем, кем не являешься, когда все так плохо. «Полная задница» не место для дешевых мелодрам.
– Ну что ж, до свидания, – как-то излишне бодро сказал ее муж, не найдя в себе сил пожать Гарри руку.
У Петунии тоже ничего для племянника не нашлось. Она вообще избегала смотреть на него, боясь собственной иррациональной и несвоевременной симпатии. Слишком похож он стал в эти темные дни… нет, не на своего отца или мать, а на другого черноволосого мальчишку, в которого она когда-то так глупо и безоговорочно влюбилась всем своим скупым на искренние привязанности сердцем.
– Ты готов, Дадличка? – Она в сотый раз перепроверяла, надежно ли упакованы сумки, лишь бы даже случайно не взглянуть Гарри в глаза. Не виниться в том, что столько лет заставляла его платить по счетам, предъявляемым ее собственной болью.
Сын молчал, муж торопил… Ее руки замерли, только когда Дадли признался в своем недоумении:
– Не понимаю.
– Что не понимаешь, пупсик?
Дадли, замявшись, указал на Гарри:
– Почему он не едет с нами?
Она замерла, глядя на сына, не в силах найти правильный ответ. Впервые ей было так стыдно, что у нее не нашлось никаких слов, даже удобной лжи.
– Что? – не менее растерянно переспросил Вернон.
– Почему он не едет тоже?
– Ну, он… не хочет. – Ее муж злился от собственной беспомощности и даже поискал поддержки там, где никогда не пытался ее обрести, обернувшись к Гарри: – Ты ведь не хочешь?
– Ни капельки, – племянник сказал это очень уверенно. Без ненависти, словно ему смешно было смотреть на попытки таких тараканов, как они, казаться людьми.
– Ну вот, – обрадовался Вернон и обернулся к сыну: – А теперь пойдем.
Он бросился из комнаты, стараясь избежать продолжения этого мучительного разговора о несовместимости кошек и динозавров, но Дадли так и не тронулся с места, и последовавшая было за мужем Петуния тоже замерла. Бежать от стыда ей тоже хотелось, но уйти из дома без своей главной ценности она была не в состоянии.
– Что еще? – рявкнул Вернон, вынужденный из-за них вернуться в гостиную.
Дадли пребывал в смятении и неловко попытался выразить свои чувства словами:
– А он куда отправится?
Вернон взглянул на нее в поисках поддержки. Петунии нечем было ему помочь. Высокая девица нарушила затянувшуюся тишину:
– Но… Вы ведь знаете, конечно, куда направляется ваш племянник? – Ее голос звучал совершенно ошеломленно.
Петуния знала, что он уходит на войну, ту странную и далекую от ее понимания бойню, шансы вернуться с которой весьма невелики, если ты, конечно, не дерьмо, которое не тонет. Все, что она сейчас могла сделать для Гарри, это постараться думать о нем плохо. Раз уж о Северусе так размышлять не получалось, то хотя бы его могла она считать пригодным к незаурядной маневренности на волнах этой черной гниющей жизни?
– Конечно, знаем, – ответил Вернон. – Он отправляется к кому-нибудь из людей вашего сорта, так ведь? А теперь, Дадли, давай быстро в машину – ты же слышал, у нас мало времени.
Вечная история о кошках и динозаврах. Ее сын не двинулся с места, и Петуния тоже не смогла пошевелиться, словно надеялась: сейчас он скажет что-то важное. Что-то способное изменить ее мир.
– К кому-нибудь из людей нашего сорта?.. – Девица уже стала совершенно разъяренной.
Поттер даже не ухмыльнулся, он выглядел как человек, который совершенно не нуждается в чужой поддержке, чтобы понять: люди, которых он вынужден был называть семьей, не имеют с ним ничего общего, а значит, не нуждаются в прощении или укоре.
– Да все в порядке. Это неважно, правда! – И все же была в этом восклицании какая-то скорбь совершенно не нужного никому мальчика. Петуния могла бы сказать, что он неправ, и все эти годы его пребывания в этом доме был человек, нуждавшийся в Гарри. Переживавший о нем как о причине собственного существования. Желавший знать все - и о его глупых шалостях, и о режущихся зубах, и даже о том, что снится ночами Гарри Поттеру. Человек, живший им против воли. Глупейший из мужчин, драный кот, с детства заботившийся лишь о своих таких же облезлых и несчастных сородичах. Некто по имени Северус Снейп, тот, кого одинаково просто любить и ненавидеть, а значит, у нее с племянником все же есть что-то общее. Та легкость, с которой им дается бытие в мире одного законченного… Вот тут мнения должны были расходиться. Она считала, что Северус был из тех, кому не выплыть, а Гарри бы вряд ли с этим хоть на миг согласился.
– Неважно? – Девица не могла смириться с этим. Она вообще, похоже, была из тех, кто ни с чем не мирится. – Эти люди что, не понимают, что тебе пришлось пережить? В какой ты находишься опасности? Какое уникальное положение ты занимаешь в сердцах борцов с Волдемортом?!
– Э-э… Нет, не понимают. Вообще-то они думают, что я – полное ничтожество, но я к этому привык. – Гарри пожал плечами.
Петуния тоже пожала бы – ну что он, в конце концов, понимает в том, что такое ревность? Тот, кто занимает мысли важного для тебя человека, не может быть ничтожен по определению. Своего соперника нельзя недооценивать. Она сказала бы что-то на этот счет, но сын ее опередил:
– Я не думаю, что ты полное ничтожество.
Поттер замер от удивления, будто на его глазах луна рухнула с неба, а потом смутился и растерянно пробормотал:
– Ну… э-э… спасибо, Дадли.
Ее замечательный сын, спасший Петунию от покаяний, не остановился на достигнутом:
– Ты спас мне жизнь.
– Не совсем. Дементор забрал бы у тебя только душу.
Дадли не нашел что на это сказать, а Петуния расплакалась. Она не знала, как сможет выплеснуть свои чувства. Что-то между кошками и динозаврами оказалось преодолимым. Ее собственный сын шагнул через это просто потому, что умел отказываться от ненужных размышлений, говорить то, что чувствует. Она никогда так не могла… Эта ее чертова привычка думать и планировать! Она уткнулась носом в широкую грудь Дадли и зарыдала, размазывая слезы по его кожаной куртке. Удивительно правильного ребенка ей все же каким-то чудом удалось воспитать. Он способен был разглядеть истину там, где она давно перестала искать что-либо. Как ей было выразить то, какой дурой она себя сейчас чувствовала?
– Чудесный мой… – всхлипывала она, уткнувшись в широкую грудь. – Такой милый мальчик! Спа… спасибо сказал!
– Да он вообще не говорил «спасибо»! – возмущенно воскликнула девица. – Он только сказал, что не считает Гарри полным ничтожеством.
Что она вообще могла понять во взаимоотношениях кошек и динозавров… Очень сложно признать того, кто по рождению отличается от тебя некоторой превосходной степенью. До кого тебе никогда не допрыгнуть при всем желании. Просто потому что ты не можешь. Как бы ни тренировался, изнуряя собственное тело и душу, ты просто не в состоянии это сделать, догнать того, за кем стремишься. Ничего нет хуже этой обреченности. Она всегда так думала, пока Дадли не оспорил ее умозаключения. И вдруг многое показалось глупым. Ей не дано быть с Северусом не потому, что она слаба или непригодна на каком-то генетическом уровне. Она всего лишь не обладает нужным набором душевных качеств. Все эти годы он любил Лили не из-за ее «избранности», она просто была для него лучшей, хорошей… Ну да, в чем-то ее сестра была хорошим человеком, по-своему очень добрым, с яркой индивидуальностью, и это, вот именно это сделало ее женщиной, которая не забывается, а не какая-то там магия. Все эти долгие годы расписываясь в собственном бессилии и плодя теории запретов, Петуния просто отказывалась от борьбы, а значит, проигрывала войну, толком ее не начав.
– Да, но то, что это сказал Дадли… Считайте, что он мне в любви признался, – насмешливо произнес Гарри.
– Мы идем или нет? – возмутился Вернон, в который раз появляясь на пороге гостиной. – Я думал, что у нас очень мало времени.
– Да… да, верно, – подтвердил коротышка в цилиндре. – Нам и правда пора. Гарри…
Споткнувшись, он полетел вперед и, обхватив руку ее племянника обеими своими, затряс ее.
– Удачи! Надеюсь, мы еще увидимся. Все чаяния магического мира лежат сейчас на твоих плечах.
Петуния кивнула. Ее чаянья сейчас тоже во многом зависели от этого мальчика. Человека, которому она отказала в любви и поддержке. В надежде, что это сделает его сильным? Боже, какое смешное оправдание. Полный бред, то, что он своим равнодушным ко всему лицом так удивительно походил на нее саму или Северуса, делало его не особенным – просто несчастным. Боже, какими же несчастливыми все они были эти долгие годы издевательств над собой и окружающими. Какой урон она нанесла этому ребенку…
– Счастливо, Гарри! – Эта громогласная девица сделала то, что хотелось Петунии, – пожала Поттеру руку. – Мысленно мы будем с тобой.
Это не так. Миссис Дурсль полностью осознавала, что всеми своими мыслями будет с кем-то другим, вот только впервые ей было настолько стыдно за ничтожно крохотный размер собственного сердца. Что в нем нет места ни для кого, кроме Северуса и Дадли, а значит, Гарри в него не втиснуть, как бы ей с некоторым запозданием этого ни хотелось.
– Надеюсь, все будет в порядке, – сказал Гарри, взглянув в ее сторону.
– Уверен, что мы расстанемся лучшими друзьями. – У карлика, похоже, был неисчерпаемый запас оптимизма, он махнул шляпой на прощание и вышел из комнаты. Девица последовала за ним.
Дадли осторожно выбрался из ее объятий и направился к Гарри, протянув ему руку.
– Ну, ты даешь, Дадли! – сказал Поттер, и Петуния снова расплакалась. Ее отчего-то невероятно ранило изумление племянника. – Тебя что, дементоры подменили?
– Не знаю. Увидимся.
– Ага, – ответил Гарри, отвечая на рукопожатие. – Может быть… Бывай, большой Ди.
Дадли чуть было не улыбнулся и, неуклюже переваливаясь, вышел из комнаты. Петуния подняла голову. Оставшись наедине с Гарри, она совершенно не знала, что ему сказать.
– Ну… до свидания. – Она направилась к выходу.
– До свидания.
Она остановилась и обернулась. Был один важный вопрос, который она хотела задать племяннику… Петуния покачала головой. Нет, это глупо. Никто не любит говорить о тех, кого ненавидит. Когда-то она дала себе слово, что не станет приносить в этот дом свою другую жизнь. Это был ее способ выживать, балансируя на грани миров. Она молча закрыла за собой дверь, понимая, что больше никогда не увидит Гарри, и сомневаясь, что хочет видеть его снова.

***

Фредди Мюррей разжирел и стал очень похож на своих отца и дядю. Хороший костюм не придавал ему солидности, а золотая табличка на столе, свидетельствовавшая о его принадлежности к адвокатской братии, смотрелась довольно вульгарно. Петуния ничего по этому поводу не сказала, вытерпела медвежьи объятия и даже солгала:
– Я тоже рада тебя видеть, Фредди.
– Хороша… – протянул он, как в юности облизав взглядом ее колени. – Есть же женщины, над которыми не властно время.
– Не льсти мне. – Она села в кресло и приняла из рук смазливой помощницы чашку кофе. – Почтальон мне сказал… – Она решила не упоминать листок, пришпиленный к двери старого дома Снейпов, на котором тоже значилась компания Мюррея.
– Понимаю, – перебил ее Фред и стал деловито рыться в бумагах. – Тут, Туни, такое дело… В начале лета ко мне явилась странная старуха с не менее странным завещанием одного нашего горожанина.
– Завещанием? – Петуния почувствовала, что у нее начинается приступ мигрени.
– Точно, выглядело оно в высшей мере подозрительно, но составлено было по всей форме. Помнишь Снейпа?
Она выдохнула:
– Едва ли…
– Ну, такой худой мальчишка, вечно в обносках. В общем, старуха сказала, что, уехав из города, он работал учителем в частной школе. Этой весной он умер. Свидетельство она мне показала, так что не доверять ее словам не было смысла. В общем, после него открылось наследство, ничего особенно ценного – дом, мебель, книги… Свою библиотеку он завещал заведению, в котором работал, а вот все остальное переходит тебе. Сама понимаешь, я как твой старый друг немедленно сказал, что возьмусь представлять твои интересы и прослежу, чтобы они не взяли ничего сверх завещанного. Старуха вывезла все книги, а дом я опечатал до твоего возвращения в город и подготовил все бумаги на наследство. – Фредди явно мучило любопытство. – Чего это Снейп о тебе-то вспомнил?
Она не знала, что ответить. Голова раскалывалась, Петуния не была уверена, что точно понимает смысл сказанных ей слов.
– Снейп… Снейп умер?
Мюррей кивнул:
– А я о чем тебе толкую.
Кофе… Она зачем-то пролила его на светло-серую юбку. Попыталась оттереть, но коричневое пятно все расплывалось перед глазами, пока в них совсем не потемнело. Кто-то звал ее:
– Туни? Петуния…
Да, это было ее имя, только в окружившей ее тьме оно уже совсем ничего не значило.

***
Ей снился странный сон. Маленький домик в деревне. Вечно ворчащий Вернон, обеспокоенный делами на фабрике. Дадли, пытающийся утвердиться в новой школе и каждый день возвращающийся домой со сбитыми кулаками. Петунии труднее всего было привыкнуть к волшебникам на своей кухне, но от веселого карлика и мрачной девицы за вынужденные месяцы своего затворничества она узнала больше, чем за годы встреч с Северусом. Он никогда не рассказывал ей об истинном масштабе того, что творилось в его мире. Теперь, обладая всей информацией, Петуния потеряла покой. Она мало ела, не могла уснуть без таблеток снотворного или рюмки шерри, пока однажды в мае… Ночью она обнаружила, что закончились яйца. Петуния отчего-то ужасно расстроилась, что на завтрак не будет омлета, и вопреки уговорам Вернона отправилась в круглосуточный магазин.
Идя по улице деревни, она вдруг услышала истошный кошачий крик.
– Нет, – сказала себе Петуния. – С этого ничего хорошего не начинается. – Она ускорила шаг, но кошка продолжала орать. В какой-то момент нервы женщины не выдержали, и она свернула к реке. Маленькая, но довольно бурная, она ничем не походила на грязный ленивый Лис.
Они были там, на берегу, прямо у воды. Мальчик с черными как сажа волосами и крохотная рыжеволосая девочка. Петуния замерла, прижав руку к сердцу. Малышка подняла на нее глаза и рассмеялась, замахав рукой. Петуния сделала несколько шагов ей навстречу, но мальчику это не понравилось. Хмуро взглянув на нее, он подошел и толкнул ее назад, чтобы не мешала ему проводить время с его смешливой подружкой. Его прикосновение она чувствовала лишь мгновение… и все. Иллюзия рассеялась. Остались только одинокая женщина на берегу и толстая домашняя кошка, на либидо которой в полной мере сказывалась весна.
Следующим утром их навестила Гестия. Девушка была в грязной рваной одежде, но это ее не смущало. Будто пьяная от радости, она отчего-то обняла Петунию и сказала, что война закончилась и теперь все они могут вернуться домой. Радовался Вернон, Дадли, не смущаясь, спрашивал ведьму о Гарри, та что-то рассказывала, захлебываясь словами, из чего Петуния сделала вывод, что племянник жив и здоров. Она тоже должна была спросить нечто очень важное, но слов не нашлось. Миры кошек и динозавров по-прежнему не сходились. Она хотела бы, чтобы для нее все было так же просто, как для Дадли, но не получалось, а значит, ее уделом все еще было ожидание.

***

– Очнулись?
У мужчины в белом халате было узкое лицо и отталкивающие черты. Дело было даже не в одежде, от него исходил резкий, горький запах больницы, так что сомневаться, где она оказалась, не приходилось.
– Что со мной? – Мужчина заглянул в ее карточку, словно сверял свои мысли с написанным на бумаге.
– Ишемический инсульт, или, в просторечии, инфаркт мозга. Паниковать не нужно, он был довольно скоротечен, так что не должен вызвать нарушение речи или серьезные проблемы с моторикой. – Доктор профессионально скупо улыбнулся. – В любом случае, мы здесь, чтобы этого не допустить. Продержим вас несколько дней, сделаем все анализы и назначим лечение. Не беспокойтесь, ваша страховка покроет все расходы. Желаете, чтобы мы связались с кем-то из ваших родных?
– А как давно я здесь?..
Доктор взглянул на наручные часы.
– Всего два часа, так что на Земле за это время не случилось никаких глобальных перемен.
Она нахмурилась:
– Как сказать. Могу я попросить свой телефон?
– Можете, если не будете волноваться в процессе разговора, иначе я вынужден буду вкатить вам лошадиную дозу успокоительного.
Этот тип ей определенно не нравился. Принеся ее сумку, он с невозмутимым видом сел на подоконник в палате.
– А вам не надо на обход, или чем там врачи должны заниматься?
– Очень надо, миссис Дурсль, но, знаете, за свою практику я насмотрелся на разных истеричек и не хочу, чтобы у вас случилось два инсульта в мою смену.
– Все будет в порядке. Мне просто не хотелось бы говорить с мужем при посторонних.
Доктор не сдвинулся с места.
– Он что, вас бросил?
– Да что вы себе позволяете!
Мужчина пожал плечами:
– Просто пытаюсь понять, что еще могло так допечь образцово-показательную стерву вроде вас в кабинете адвоката. Разлитие желчи – я еще понимаю, но вот так сразу инсульт…
Нет, он совершенно точно ее бесил.
– Мы знакомы?
– Нет.
– Тогда почему вы позволяете себе разговаривать со мной в таком тоне? Я буду жаловаться.
– Давайте. Только сразу учтите, что это очень маленькая больница и они не уволят меня, даже если вы заявите, что я вас домогался. Так что не тратьте мое время. Просто звоните куда надо, я убеждаюсь, что вы говорите спокойно и этот человек не представляет угрозы вашему здоровью, и тогда он может приезжать и навещать вас сколько вздумается, в противном случае я его и на порог не пущу.
– О боже… – Петуния набрала номер. Спорить с этим человеком и тратить время на препирательства она не считала нужным.
– Здравствуй, Вернон.
– Дорогая? Что-то случилось? Обычно ты не звонишь.
– Только не волнуйся. Я попала в больницу. Ничего страшного, через пару дней меня выпишут, и я вернусь домой.
– Я приеду.
– Нет, дорогой, не надо, я знаю, сколько дел у тебя сейчас на фабрике. Со мной и в самом деле все нормально. Тут отличные врачи. – Тип на подоконнике хмыкнул. – Страховка полностью покрывает лечение. Буду звонить тебе каждый день. Присматривай за Дадли.
– Хорошо, если ты настаиваешь, дорогая…
– Я буду держать тебя в курсе дел. – Петуния повесила трубку. – Довольны? Я совершенно спокойна.
– Абсолютно недоволен. Больная женщина, которая не хочет видеть собственного мужа, – это тоже проблема. Я пришлю вам нашего психолога.
– Доктор, – строго сказала Петуния. – Если я так нуждаюсь в покое, то почему вы меня в нем не оставите?
– Дилемма… – Мужчина спрыгнул с подоконника. – Ладно, уговорили, отдыхайте.
Медсестру, что принесла ей обед, Петуния попросила купить конверт. «На почте наши люди…» Она очень надеялась, что так и есть, вот только как правильно написать письмо? Кому писать? Может, это какая-то издевка и ложь? Северус просто не захотел ее видеть и так жестоко отделался? Пусть… Пусть он будет жестокой сволочью, но хотя бы живой.
Медсестра забрала письмо до обхода, и с доктором Петунии не пришлось объясняться по поводу странного адреса. Тот ее больше не донимал, проверил анализы, спросил, как она себя чувствует, и быстро ушел. Она провела в больнице четыре дня, ела, спала, ждала… Это ведь было то, что она умела лучше всего, – ждать.
Гарри пришел вечером в четверг. С цветами, каким-то пестрым аляповатым букетом из тех, что продавали в больничном холле.
– Тетя… – Он замялся на пороге, не зная, что сказать. Растерянно улыбнулся сестре, которая проводила его до палаты и предложила поставить в вазу цветы. Наверное, она даже надоумила его купить их. Люди часто навязывают другим свое представление о том, что правильно.
– Я рада, что ты жив. Садись.
Гарри опустился на белый стул.
– Я был очень удивлен, когда в Нору принесли ваше письмо.
Она кивнула сама себе.
– Значит, я правильно запомнила название.
– Правильно. Что это за город?
Если хочешь что-то получить, за это приходится платить. Всегда, таков закон человеческих взаимоотношений. Самая простая их форма – обмен.
– В этом городе мы с твоей матерью родились. Здесь дом наших родителей, который принадлежит нам с тобой в равных долях. Я дам тебе ключи, за все эти годы там ничего не изменилось, можешь посмотреть, как она жила, если хочешь, и забрать любые ее вещи. В подвале коробка, в которую я собрала все фотографии Лили. Они твои.
Гарри нахмурился:
– Почему сейчас? В смысле, ну… мне сказали, что вы не умираете, поэтому я не понимаю, отчего, столько лет ничего не рассказывая мне о маме, сейчас вы вдруг решились?
Петуния покачала головой:
– Нет, я не умираю. Просто мы вряд ли когда-нибудь еще увидимся. Этот дом… Он твой, если хочешь, я в нем больше не нуждаюсь.
– Хорошо. Вы хотите от меня что-то взамен?
Петуния кивнула:
– Хочу. Я не стану просить тебя простить меня или чего-то в этом роде. Ты вряд ли сможешь, а если честно, и мне твое прощение не так уж нужно. Ты вырос таким, каким он хотел тебя видеть, – сильным. Так или иначе, я со своей задачей справилась и знаю, что у тебя, Гарри, все будет хорошо.
– Он? – Парень нахмурился. – Вы говорите о директоре Дамблдоре?
Петуния покачала головой. Нет, любитель ярких халатов не имел никакого значения, но как же трудно было произнести то единственно важное имя. Язык снова ей не повиновался. Мысли путались.
– Нет, не о нем. Был еще один волшебник, желавший принять участие в твоей судьбе, которого я знала. Его звали…
– Северус Снейп?
Она поспешно кивнула:
– Да, откуда ты…
Гарри ее перебил:
– Значит, он тоже родом из этого города? Я видел несколько его детских воспоминаний, поэтому знаю, что вы были знакомы.
Петуния отчего-то ужасно смутилась.
– Да, были. С ним все в порядке?
Наверное, племянник мог бы солгать, она этого почти желала, но Гарри достался от Лили один серьезный недостаток. Он не был рожден для лжи.
– Он умер. Во время последней битвы.
– Как? Когда?
– Все произошло в конце мая. Если вы действительно хотите знать как, то огромная змея разодрала его горло по приказу Волдеморта.
Петунии было больно, она попыталась это спрятать, закрыв глаза.
– Ясно. Ты ненавидишь его?
– Нет.
– Хорошо. – Остался лишь один вопрос, глупый, но она не смогла его не задать: – Те воспоминания, которые ты видел… Что в них было?
Гарри задумался.
– Правда. Его чувства к моей маме.
– И все?
– А должно было быть еще что-то?
Петуния покачала головой:
– Нет, не должно. – Ни одного воспоминания… Итог ее любви – мрачный дом, полный рухляди. Странно Северус Снейп оценил единственного близкого себе человека. Дешево, но честно. Только так он, похоже, и смог. – Спасибо, что зашел, Гарри. – Она достала из сумочки связку ключей.
– Это от дома.
Он их принял.
– Я могу взять все, что сочту нужным?
– Без исключения.
Уже на пороге он обернулся:
– Тетя Петуния, простите, но я хотел бы понять…
Она покачала головой:
– Не нужно. Прощай, Гарри. Теперь и в самом деле прощай.

***

– Поужинаем?
Она подписала счет.
– Любите стерв и истеричек?
– Ну да, с ними весело.
– Не всем. – Она вернула доктору документы. – Нет, мы не поужинаем. Вы некрасивый, язвительный, но совершенно не волшебный.
Доктор нахмурился:
– Простите?
– Нет, что вы, я вас в этом совсем не виню.
Она устроила все так, чтобы не было необходимости заглянуть ни в дом, в котором остались самые яркие дни ее жизни, ни в тот, другой, полный пыли и сумрака. Мюррей сам собрал ее вещи, из больницы Петуния уезжала так, чтобы только и успеть что вовремя оказаться на вокзале.
– Ты уверена, что хочешь отдать дом племяннику? Цены на недвижимость растут.
– Уверена. Подготовь все бумаги и пришли мне их почтой.
– А что с другим домом?
– Найди агента, пусть продают, вместе с мебелью и всем барахлом.
– Ничего не хочешь оставить себе на память?
Память… Петунии ничего так не хотелось, как получить хоть крошечную надежду на забвение, но она знала, что его не будет. Лили мертва, а больше никто не решится из любви лишить ее всех воспоминаний. Она будет помнить все. Его глаза, запах сигарет, низкий голос и кривую усмешку. Этим воспоминаниям никогда не выветриться из ее головы, ни в какой пище они не нуждаются, а от голода вряд ли умрут.
– Нет, не хочу.
Мистика… Карты, что врут о судьбе, линии жизни у каждого свои и никогда не смогут пересечься, жемчуг не четки, сколько ни перебирай, молитвы не выйдет. Ложь.. Все ложь. Люди рождаются в этой лжи, живут в ней, любят и ненавидят, во что-то верят, впитывают крупицы обмана, называют их средоточием надежды. Страх быть не таким, как все, выделиться из толпы, стать первым, на кого все обернутся в поисках главного лгуна… Серая жизнь так спокойна. Тот, кто пылает ярко, сгорает быстро, не оставив после себя ничего, кроме старого хлама. Если твоя жизнь – вспышка или мука, добра ею не нажить. Как бы ни хотелось. Нет, не тому, что рассыпается горсткой пепла, а обычному серенькому лжецу, далекому от веры в чудеса, тому, кто каждый день проживает, набивая котомку своей судьбы в надежде тащить ее как можно дольше. Только ведь эти люди – камешки, безликая галька на дне реки жизни – тоже кого-то любят. Страдают, плачут, кричат от боли… Но не умирают. У серых людей есть одно немаловажное достоинство: их мало что способно уничтожить.
Они едут в поездах, глядя в окно, спорят с таксистами за каждый пенни чаевых и, открывая дверь дома, в котором редко бывали счастливы, говорят:
– Я вернулась.
– Ох, мам… – Дадли краснеет, выглядывая из своей комнаты. – С возвращением. А у меня тут…
– Девочка из колледжа?
– Ну, как бы да…
– Сейчас сделаю вам чай. – Пяти минут достаточно, чтобы одеться, разве не так?
Серые люди любят своих детей. Иногда напоказ, порою слишком, но любят. Они вообще много чего любят. Ухоженный сад, хорошую еду и модную одежду. Театр по выходным и семейный просмотр новостей. Антипригарные формочки для печенья, полотенца с вышивкой и даже… свои воспоминания. Да, они их ценят, умеют с ними жить, а значит, самое время заваривать чай.

Конец.
...на главную...


июль 2018  
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031

июнь 2018  
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930

...календарь 2004-2018...
...события фэндома...
...дни рождения...

Запретная секция
Ник:
Пароль:



...регистрация...
...напомнить пароль...

Продолжения
2018.07.17 14:06:39
Янтарное море [3] (Гарри Поттер)


2018.07.16 19:30:38
Поезд в Средиземье [2] (Произведения Дж. Р. Р. Толкина)


2018.07.16 14:56:27
И это все о них [2] (Мстители)


2018.07.13 11:17:06
Исповедь темного волшебника [2] (Гарри Поттер, Сверхъестественное)


2018.07.12 23:20:32
Отвергнутый рай [13] (Произведения Дж. Р. Р. Толкина)


2018.07.12 09:37:17
Harry Potter and the Battle of Wills (Гарри Поттер и битва желаний) [3] (Гарри Поттер)


2018.07.12 09:36:47
Camerado [7] (Гарри Поттер)


2018.07.12 07:12:33
Слишком много Поттеров [38] (Гарри Поттер)


2018.07.09 01:34:24
Фейри [4] (Шерлок Холмс)


2018.07.07 13:49:20
Обреченные быть [7] (Гарри Поттер)


2018.07.07 11:56:38
Десять сыновей Морлы [45] (Оригинальные произведения)


2018.07.02 21:01:05
Дамблдор [0] (Гарри Поттер)


2018.07.02 20:59:43
Один из нас [0] (Гарри Поттер)


2018.07.02 20:07:11
Научи меня жить [2] ()


2018.07.01 20:13:41
Глюки. Возвращение [237] (Оригинальные произведения)


2018.06.30 00:32:55
Мордорские истории [2] (Произведения Дж. Р. Р. Толкина)


2018.06.29 08:47:31
Другой Гарри и доппельгёнгер [12] (Гарри Поттер)


2018.06.24 17:50:38
Список [8] ()


2018.06.19 22:27:57
Vale et me ama! [0] (Оригинальные произведения)


2018.06.19 20:32:59
Обретшие будущее [18] (Гарри Поттер)


2018.06.19 19:05:58
Змееносцы [6] (Гарри Поттер)


2018.06.19 15:11:39
Гарри Поттер и Сундук [4] (Гарри Поттер, Плоский мир)


2018.06.17 09:37:02
Выворотень [2] ()


2018.06.16 10:42:31
69 оттенков красно-фиолетового [0] (Мстители)


2018.06.12 16:15:53
Ящик Пандоры [2] (Гарри Поттер)


HARRY POTTER, characters, names, and all related indicia are trademarks of Warner Bros. © 2001 and J.K.Rowling.
SNAPETALES © v 9.0 2004-2018, by KAGERO ©.