Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Ноль Овна: Сны Веры Павловны

Автор: Ирина Ринц
Бета:нет
Рейтинг:PG-13
Пейринг:
Жанр:General, Romance
Отказ:Всё моё.
Цикл:Ноль Овна [3]
Аннотация:Что делать, когда никто не виноват?
Комментарии:
Каталог:нет
Предупреждения:слэш
Статус:Не закончен
Выложен:2020-03-04 01:17:34 (последнее обновление: 2020.11.25 01:09:59)
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1. отредактирована

С улицы в окна затекала подкрашенная электричеством ночь. По стенам скользили плотные тени и полосы света. День кончился внезапно – рабочий день. Световой истаял часа два или даже три назад.
Пасмурным ватным утром дела толпились просителями – обидчивые, требовательные, назойливые. Мозг щёлкал задачи по протоколу маршрутизатора – ловил, распределял пакеты информации. День рассыпался на детали. Очередной безвкусный день. И вдруг – будто ветка сирени хлестнула по лицу – запах восточных благовоний, яркая россыпь глянца: мандалы, танцующие дервиши, поющие чаши, обещания пробуждения, очищения и гармонии.

Артемий Иванович перебрал рекламные буклеты, глянул вопросительно поверх узких лекторских очков.

– Нельзя ли принять какие-то меры? – с отчётливым укором ответил на его взгляд священник.

Скелетная худоба, рафинированная интеллигентность и катастрофическая беззащитность – отец Марк мог бы проповедовать евангельские истины одним своим видом. Тонкие кости, словно пяльцы, натягивали кожу на его птичьих руках, а тяжёлый на вид наперсный крест, казалось, должен был больно бить его по рёбрам, столь скудно прикрытым плотью.

– Какие меры? Лицензии выдавать? – Артемий Иванович был сух и вежлив. Но во взгляде его не читалось вызова – только усталость.

Священник заправил за ухо младенческую русую кудряшку и с надеждой перевёл взгляд на второго иерея, который был гораздо плотнее, плечистей, может быть даже моложе – коротко стриженный, жизнерадостный, но изрядно приглушивший свой темперамент неподдельным сочувствием и жалостью к людям, которые без труда читались в его простом и ясном взгляде.

– Наш храм находится буквально в трёхстах метрах от этого эзотерического центра. Это соседство очень нам мешает. Понимаете, стоит труда удерживать людей на тонкой ниточке христианского пути. А тут – такой соблазн. Не надо тратить годы, всё тебе за умеренную плату якобы почистят, настроят, гармонизируют…

– И всё равно я не понимаю, почему вы пришли к нам. – Артемий Иванович сцепил пальцы в замок, бегло прочитывая на бейджике, приколотом под значком выпускника Московской духовной академии: «Евгений Голунов, иерей».

– Но ведь все эти колдуны, маги, экстрасенсы – они же в вашем ведении? Разве нет?

Артемий Иванович задумался. Поправил вечно бликующие очки.

– Вы овечку из своего стада сразу видите? Так ведь? Вот и мы тоже. Это не наши подопечные. – Он отодвинул от себя празднично яркие листовки.

– А чьи? – Светлые глаза отца Марка переливались влажным серым шёлком, когда он растерянно моргал, обводя присутствующих умоляющим взглядом.

«Шеверов» прочитал на его бейдже Артемий Иванович. У субтильного Марка Шеверова академического значка не было. Значит, университет закон-чил. Потому что не может возникнуть такая концентрация интеллигентности в человеке без фундаментального высшего образования! Филолог наверняка. Скорее всего на скрипке играет. Или на виолончели. С такими-то пальцами!

Артемий Иванович поразмыслил ещё немного и предположил:

– Ничьи?

Отец Евгений, виновато вздыхая, сгрёб эзотерические рекламки. Похоже, он вечно корил себя за природный свой оптимизм и постоянно сам же себя одёргивал, чтобы не оскорблять своей радостью тех, по большей части, несчастных, что составляли его паству.

– Так не бывает, – твёрдо возразил он. И требовательно взглянул на сухого и словно бы перекисью обесцвеченного заведующего архивом – не в том смысле, что тот был альбиносом, а в смысле производимого им невнятного впечатления.

Артемий Иванович только плечами на это пожал.

– Всё, что я могу, это проверить, есть ли в нашем архиве какая-то информация касательно тех персоналий, чьи имена указаны в этих листовках. Но это будет потерей времени, ещё раз вам говорю. Наши клиенты подобным не занимаются – они исследователи и прибывают сюда с конкретными, довольно узкими задачами. Если они состоят в школах, орденах и братствах, то это традиционные школы, ордена и братства, а не секты, группы в соцсетях или семинары доморощенных коучей. Оставляйте официальный запрос, получите подробную выписку или подборку дел на каждого, кто в нашем каталоге найдётся.

– Но у вас же есть другие подразделения? – Отец Евгений не торопился убирать глянцевые бумажки с рекламой, которые нашёл в этот раз прямо в храме возле свечного ящика – обстукивал, подравнивая, тонкую стопку о столешницу.

Артемий Иванович обречённо кивнул.

– Есть.

– Тогда, может быть, вы проводите нас к тому, кто в вашей конторе главный? – Отец Евгений как-то по-купечески простовато, но солидно огладил заросшие короткой густой бородой щёки.

– Пойдёмте, – смиренно согласился Артемий Иванович.

Сотрудники с интересом косились на начальника информационно-аналитического отдела, шагающего по этажу в сопровождении двух священников, чьи рясы эпично раскачивались в такт шагам, а широкие рукава крылато задевали проходящих по узкому коридору мимо. Многие до сих пор не привыкли к переменам в образе бессменного заведующего архивом, который раньше напоминал подростка-отличника и телосложением своим безвозрастным, и брючками-рубашками, в которые неизменно одевался, и косым пробором в пыльно-русых волосах. С новым Тёмой в шитом на заказ строгом чёрном костюме и шёлковом галстуке некоторые забывали поздороваться, потому что не узнавали. А тут ещё и компания такая нетривиальная. Словом, Артемий Иванович прошёл по родной Конторе почти как чужой.

– С тобой хотят поговорить два священника. – Притворив за собой дверь, бесцветно доложил он отцу. Артемий Иванович был уверен, что оставшиеся в приёмной иереи уже прочитали табличку на двери: «Рашидов Иван Семёнович» и сообразили, что у приведшего их сюда заведующего архивом та же фамилия, и теперь прикидывают, насколько близко их родство – привычный сценарий.

– О! Вестники смерти, – благодушно воскликнул Иван Семёнович. Его внешность была ничем особо не примечательна, кроме разве что слегка крючковатого носа, который выдавал его восточное происхождение. – Что же привело их сюда?

– Просят оградить. Ты же знаешь, они всегда хотят для себя особых условий.

– Их можно понять. – Иван Семёнович откинулся в кресле и привычно одёрнул жилет, поскольку всегда ходил на работу в костюме-тройке. – Раньше была цензура, были законы. Была христианская империя, православный царь. Да и потом новая власть держала в узде всех этих цветастых, горластых блаженных.

– Не там они ищут защиты. Вечно путают царя земного и Царя Небесного, – скептически поджал губы Артемий Иванович. У него был кукольно-маленький рот и привычка выражать большинство эмоций таким нехитрым способом, как складывание губ сердечком, придавала ему открыточного очарования. Артемий Иванович об этом не знал, и продолжать умилять окружающих этой трогательной гримасой.

– Ой, Тёма, не заносись… – Иван Семёнович погрозил сыну пальцем. Сделал он это ласково и даже игриво, но Артемий Иванович всё равно почувствовал себя так, будто его прилюдно щёлкнули по носу. – Они выполняют сложнейшую миссию. Сложнейшую! Думаешь, легко удерживать целые народы и государства от жизни – полнокровной и полноценной? Считаешь, что не трудно заставить миллионы людей верить в смерть и жить с таким надрывом, будто эта жизнь единственная для них? Ведь только от этой веры в людях рождается жертвенность, просыпается Дух! Ведь только эта вера смиряет людей настолько, что они наконец становятся тем, чем должны быть изначально – безупречными проводниками солнечной воли.

Иван Семёнович прикрыл глаза и продекламировал – вдохновенно и страстно – своё любимое стихотворение Маршака на эту тему:

Все умирает на земле и в море,
Но человек суровей осужден:
Он должен ЗНАТЬ о смертном приговоре,
Подписанном, когда он был рожден.

Но, сознавая жизни быстротечность,
Он так живет – наперекор всему, –
Как будто жить рассчитывает вечность
И этот мир принадлежит ему.

– Зови их, Артюха, – махнул Рашидов по-барски. – И будь с ними полюбезней! – И уже сам поднимался навстречу гостям, шёл к ним, рас-пахнув объятия. – Братия! Как же я рад видеть вас!

Артемию Ивановичу было неловко и немного досадно смотреть, как отец с чувством лобызает вошедшим руки и сердечно их обнимает – одного и другого. Так самозабвенно перевоплощаться умели немногие – с таким упоением и самоотдачей. Зато действовало это на людей гипнотически. Незаметный и даже простой по жизни отец вдруг становился таким притягательным, будто внутри него по щелчку включался супермагнит. И все, кто оказывался рядом, безвольно устремлялись к нему, тянулись, как всё живое тянется к солнцу – чёрному солнцу из антиматерии, сердцу чёрной дыры… Да, у Артемия Ивановича были сложные и очень сильные чувства по отношению к отцу, с этим не поспоришь.

А Иван Семёнович уже увлёк гостей на диван, и они с двух сторон прилепились к нему как дети, пришедшие жаловаться справедливому и всесильному взрослому. Артемий Иванович щёлкнул ручкой, раскрывая блокнот, потому что отец уже распоряжался – неявно, правда, и весьма обтекаемо, но таков уж был стиль его руководства.

– Конечно! Артемий Иванович разыщет все прецеденты и подготовит для вас подробнейшую справку… Он свяжется с мистером Дарси и договорится, чтобы вас внимательнейшим образом проконсультировали… И в головной офис он вас проводит! И с нашей службой безопасности познакомит…

Собственно, после этого день окончательно рассыпался на пиксели. Артемий Иванович впрягся и пришёл в себя только сейчас – в темноте, потому что свет включить позабыл, слепо щурясь в яркий экран монитора.
Нужно было ехать домой. Ночевать на работе Артемий Иванович уже отвык с тех пор, как снова перебрался к отцу. До его собственной квартиры было полтора часа пути на электричке – такую роскошь с нынешней рабочей нагрузкой он позволить себе не мог. Да и какая разница, где спать! А больше ни на что сил у Артемия Ивановича после работы теперь не оставалось.

– Вера Павловна, вы вызвали машину? – сухо осведомился он у своей помощницы, запирая кабинет и почти не сомневаясь, что услышит в ответ «ах» и «я забыла», и очередное нелепое объяснение, почему так произошло. Худшей секретарши было не сыскать.

– Ах! – Вера Павловна прикрыла ладошкой рот. – Забыла. – И легкомысленно засмеялась, не догадываясь, что раздражает этим уставшего шефа неимоверно.

– Вчера вы тоже забыли, – ещё суше – до ощутимой колкости – не удержался и напомнил Артемий Иванович. – И третьего дня, – мстительно добавил он. – Вы безответственны и недисциплинированны – совсем как ваш непосредственный начальник. – Артемий Иванович решил не прятать за пазухой и этот – самый тяжёлый камень. Неделя, что он провёл в тесном контакте с Верой Павловной, которую отец упросил подменить заболевшего помощника, оказалась суровым испытанием для его нервной системы.

– Это… неприлично просто! И мелочно. Осуждать человека за его спиной. – Вера Павловна не сразу подобрала слова для отповеди своему временному начальнику. Она вообще терялась, когда сталкивалась с грубостью или панибратством, но в рамках вежливости умела ответить жёстко.

Но Артемия Ивановича пронять было нелегко. Он игнорировал секретаршины нелицеприятные высказывания в свой адрес и устало попросил, заставляя Веру Павловну чувствовать себя виноватой перед измотанным тяжёлой работой человеком:

– Просто вызовите машину. Давайте не будем устраивать склоку.

Они стояли друг против друга как на дуэли. Бесцветный и блёклый как моль мужчина в вечно бликующих очках, которые не позволяли заглянуть ему в глаза, и аскетичного вида женщина с остреньким носом – сухая и лёгкая, но заряженная решимостью на триста тонн тротила, не меньше. Она почему-то напомнила Артемию Ивановичу комсомолку из 20-х годов. Пытаясь понять, откуда взялась эта ассоциация, он сначала припомнил Веру Засулич, но потом вдруг сообразил!

– Вы постриглись? Вам идёт.

– Что? – растерялась Вера Павловна. И, смутившись, заправила за ухо прядь тёмных волос, выбившихся из скромного, но стильного каре. – Постриглась, да. Вы присядьте, – сразу смягчилась она. Одёрнула своё любимое зелёное платье (довольно старомодное, надо сказать) и села за стол, решительно придвигая к себе телефон.

Артемий Иванович сдался. Опустился на мягкий кожаный диван, хоть и не собирался расслабляться, отставил в сторону портфель. Прикрыв глаза, он слушал, как Вера Павловна клацает телефонными клавишами, как разговаривает с диспетчером – или кто там занимается подобными вопросами?

Затылок мягко, будто чья-то заботливая ладонь, облапила диванная обивка. По телу разлилось тепло – такое густое, как варенье. Артемий Иванович подумал, что это сравнение родилось от ассоциации с той сонной негой, которая охватывает, когда доберёшься поздним вечером наконец до дома, выпьешь чаю и засыпаешь после этого, едва упав на постель. А к чаю конечно же полагается…

– Тёмушка, – вкрадчиво прозвучало вдруг над самым ухом. – Привет, родной.

Артемий Иванович вздрогнул и распахнул осоловелые глаза. Не сразу понял, что кто-то фамильярно привалился к нему сбоку и, приобняв, интимно дышит в висок. Отстранившись, чтобы разглядеть нахала, он содрогнулся вторично и едва не перекрестился:

– Тьфу, Шойфет! – схватившись за сердце, выдохнул он. Спросонья он машинально назвал Вия по фамилии, которую в конторе никто отродясь не упоминал. – Ты здесь откуда? Тебя же в другое подразделение перевели!

– А я здесь по делу, – ласково сообщил Вий, задумчиво поглаживая пальцем плечевой шов тёминого пиджака. – В чёрном теперь ходишь? Ну-ну.

– А тебе идёт синий, – вежливо отозвался Артемий Иванович и нервно поправил очки. Он не сразу и разглядел, что привычный виев сюртук теперь непривычного синего цвета. Но не глухого оттенка, какого обычно бывает костюмная ткань, а чистого и яркого, как небо сразу после заката.

Вий ответил ему взглядом пристальным и долгим.

– Открой мне хранилище, – вдруг сухо потребовал он. Его тонкий хищный профиль зловеще колыхнулся прорисованным тенью дублем на стене.

– А до завтра это не подождёт? – сдержанно возмутился Артемий Иванович.

– Нет. Но если торопишься, можешь отдать мне ключ. – Вий весьма условно обозначил губами улыбку.

– И не мечтай! – отрезал Артемий Иванович. Сунул руку за пазуху, выудил из внутреннего кармана связку ключей. – У тебя полчаса. Пойдём, – распорядился он.

Из уютной приёмной, похожей на внутренность старинной деревянной шкатулки, они вышли в гудящий люминесцентными лампами коридор. Шероховатые бежевые стены тянулись, тянулись, поворачивали. Испорченный мастикой паркет спотыкался утраченными дощечками и поскрипывал в привычных местах. Бугристо окрашенная филёнчатая дверь хранилища приоткрыла одну створку. Изнутри пахнуло канцелярским клеем и пылью.

Вий вошёл первым и… растворился в темноте. Артемий Иванович шагнул было следом, но неожиданно для самого себя испугался. Бесконечные ряды стеллажей непривычно давили – не высотой и не массивом своим, а каким-то потусторонним молчанием. Полным всего того, что хранилось на полках, в коробках и папках. Артемий Иванович ощутил как его вытесняет, сплющивает, наваливается, в панике зашарил рукой по стене, ища выключатель, и… проснулся.

Коньячный цвет дубовых панелей, которыми были обшиты стены в приёмной, тепло подсвечивался настольной лампой с зелёным абажуром. Гобеленовая диванная подушка под головой была жестковата, а узор на ней – слишком рельефным. Наверняка отпечатался на щеке.

Артемий Иванович сел, снимая с себя жаркий колючий плед. Ботинки и портфель аккуратно стояли возле дивана.

Звякнула о блюдечко ложка и Вера Павловна тихо кашлянула, привлекая к себе внимание.

– Машина ждёт. – И добавила после паузы. – Скоро полночь.



Глава 2. отредактирована

Влажный бетон ступенек испарял в неподвижный воздух какой-то первобытный пещерный запах. Или это окружение звенящей цикадами ночи сделало природные ноты ярче и раскрыло свежую сердцевину их запылённой сути? Артемий Иванович остановился, подождал, пока до него доцокают каблучки Веры Павловны. Ему было досадно теперь, что сорвался и позволил себе пару язвительный замечаний. Такое с ним в последнее время случалось всё чаще – постоянная суета, поток людей, разговоры – всё это раздражало, мешало нырнуть во внутреннюю тишину. Но бросаться на своих было недопустимо. Ведь они из того же теста, также терпят и также сдерживают натиск этого мира.

– Сначала отвезём домой вас. – Артемий Иванович сделал приглашающий жест в сторону урчащей у крыльца машины.

Вера Павловна и не подумала отказываться, хотя она была странной идеалисткой, и ждать от неё можно было чего угодно. Она уверенно открыла дверцу и нырнула в салон. Артемий Иванович обошёл машину и тоже сел на заднее сиденье, раз уж дама не захотела занять место рядом с водителем, захлопнул дверцу, всколыхнув неподвижный салонный воздух. Вздыхая, он устроил под локтем портфель, ослабил галстук и устало поник головой.

Вера Павловна назвала водителю свой адрес, автомобиль тронулся, усыпляя монотонным покачиванием и мерным гудением мотора.

– Что вы будете делать, когда всё закончится? – неожиданно для самого себя после долгого молчания спросил Артемий Иванович куда-то в пространство. Но потом всё же повернул голову, с отстранённым интересом рассматривая античный профиль такой же равнодушной к происходящему коллеги. Вблизи неё сладко веяло какими-то дорогими, тяжёлыми духами из тех, что одной каплей окрашивают вещь навсегда, метят, словно специальная зацепка для памяти. Вот и этот разговор теперь будет пахнуть сандалом, какими-то сладкими маслами и чайной терпкостью.

– Мне нетрудно здесь быть, – не поворачиваясь, рассеянно отозвалась Вера Павловна. – Почему вы хотите, чтобы всё закончилось? – Она всё-таки оглянулась на своего временного начальника, скользнула по нему цепким взглядом, но наткнулась на слепой блик очков, вздохнула и снова отвернулась, чтобы смотреть на летящую навстречу дорогу.

– Здесь всё стало рутиной. Закольцевалось, запылилось… – Артемий Иванович впервые оформил свою нынешнюю тоску в слова и сам ужаснулся – он что, устал от жизни?!

– Для вас, – въедливо уточнила Вера Павловна.

– Да, для меня, – вздыхая, согласился Артемий Иванович и снял, наконец, бесполезные в темноте очки. – Люди приходят сюда такие увлечённые, полные ожиданий, ждущие открытий, а я вижу в их уникальных картах одни только повторения и сразу припоминаю номера архивных дел, в которых встречалась такая же настройка, те же нюансы, могу предсказать типичные ошибки и примерный результат. У меня нет больше сил бегать по кругу. Я словно проживал это всё уже много раз. И я… устал.

Вера Павловна вдруг оживилась, повернулась на сиденье всем корпусом.

– Глупости. Глупости, Артемий Иванович! – фанатично сверкая глазами, страстно зашептала она. – Вы просто забуксовали перед новым подъёмом. Вам следует перейти на уровень обобщений, если накопленный вами опыт сам прессуется в типизированные, унифицированные блоки. Вы уже в новом качестве, а живёте по-старому. Разве так можно?! Вам нужно прекратить уже всех обслуживать, как будто вы по-прежнему рядовой архивный сотрудник и должны по первому требованию представлять каждому архивные справки. Научитесь использовать для этого подчинённых, в конце-то концов! Тогда и уставать станете меньше. Вот, – она покопалась в сумочке и достала оттуда флэшку. – Мне кажется, это вас встряхнёт и развеет ваш сплин. Только утром верните!

Артемий Иванович не успел опомниться от дерзкой нежданной отповеди и отказаться от навязанной вещи, потому что машина остановилась и Вера Павловна быстро выскользнула наружу. Но потом наклонилась и заглянула в салон перед тем, как захлопнуть дверь.

– Не нужно считать себя обязанным оставаться прежним, только потому, что все к этому привыкли и рассчитывают на это, – строго отчитала его Вера Павловна напоследок. – Нужно меняться, когда становишься к этому готов. И менять то, что от тебя зависит. Стагнация никому не на пользу – ни нашим клиентам, ни нам. Вы, как хранитель прошлого, – да, да! я в курсе вашего статуса в Ордене! не надо вздрагивать! – вы имеете полное право отделиться от него и тем сделать его объектом исследования. Хватит над ним чахнуть! Вы никого не предадите, если позволите себе жить и меняться. А если вы боитесь папу разочаровать, так поверьте, Иван Семёныч первый страдает от вашей апатичности и безразличия к делу. Дерзайте, Артемий Иванович! Не будьте тюфяком.

За окном замелькали уже квадратики низкой газонной ограды, фонари и деревья, а Артемий Иванович всё ещё держал на раскрытой ладони злополучную флэшку. Покосившись на водителя, он сообразил, что выглядит глупо и заставил себя встряхнуться: надел очки и решительно вынул из портфеля ноутбук.

На флэшке обнаружилась служебная записка. Автором её был Розен – тот самый пресловутый безответственный начальник Веры Павловны, которого Артемий Иванович поминал недавно недобрым словом. Рашидов-младший первым делом возмутился про себя, что помощница, оказывается, занималась всё это время не только его делами – иначе откуда у неё документ из головного офиса? Это отчасти объясняло её постоянную забывчивость и разгильдяйство. Быть слугой двух господ нелегко. Сделав мысленно в чёрном списке прегрешений сотрудников галочку против имени Веры Павловны, Артемий Иванович сосредоточился на изучении документа.

Розен планировал очередную масштабную реформу. Он утверждал, что в Конторе устарело всё – от структуры до методов работы. Когда-то, в самом начале, Контора была чем-то вроде рыцарского Ордена, который жил Уставом и культом жертвенного служения братьям. В те времена защита требовалась по большей части физическая, так что и рыцарство было не номинальным. Случалось устраивать настоящие экспедиции, заговоры, побеги и просто драки, чтобы спасать своих – от властей, обывателей, разбойников и религиозных фанатиков. Это были романтические времена. Приключения сотрудников Конторы тех лет могли бы стать сюжетами многочисленных увлекательных романов. Исследователи всегда выделялись из общей массы, а это было чревато неприятностями, так что рисковать жизнью приходилось постоянно. Но постепенно основными стали дипломатические методы решения проблем. Артемий Иванович до сих пор помнил эпистолярный этикет и некоторые шифры, которыми пользовались в дипломатической переписке. Но прошли и эти времена. Насущной проблемой стало спасение подопечных от долгов, нищеты и кредиторов, поэтому пришлось создать фонд и освоить банковское дело. Потом бороться с бюрократией, цензурой, унификацией и всё теснее обступающим каждого государственным контролем во всех сферах человеческого бытия. Потом была эпоха выживания внутри тоталитарных режимов и наконец настала пора архивных справок и консультаций специалистов. И вот теперь Розен предлагал упразднить Контору как реальное учреждение и перевести все виды деятельности в виртуальный формат: оцифровать архив, создать институт кураторов, постоянно доступных клиентам в режиме онлайн, а старых сотрудников, таких как Артемий Иванович, освободить от рутины, позволив им заняться работой творческой и концептуальной, которая больше соответствовала бы масштабу их личности, объёму их опыта и знаний, а также их статусу. В конце записки высказывалась мысль, что, возможно, настало время от защиты перейти к активному изменению среды, сделав её в перспективе безопасной для любого исследователя, что можно было бы считать завершением миссии Ордена и могло бы позволить упразднить его или трансформировать по желанию составляющих его братьев.

Вчитываясь в сухой канцелярский текст, Артемий Иванович ощутил почти невыносимую щекотку в районе солнечного сплетения. Он конечно понимал, что его используют, что за него уже всё решили, но решили так удачно, что противоречить не хотелось. Он не сомневался, что, Розен выступает с такими смелыми предположениями не сам по себе, что за ним очевидно стоит его отец, который в Конторе, может быть, и не главный, зато главный в Ордене.

Артемий Иванович забыл про усталость и сон. Забыл про лифт и пошёл по лестнице пешком, собирая за собой по углам, как паутину, безмолвные тени. Отдышался в полумраке прихожей. Ему казалось, что он чувствует, как прошлое отпускает свою хватку. И так непривычно вдруг стало двигаться без арестантской гири на ноге, что боязно взлететь!

– Ну, ты и задрот, Тёмушка… – Вкрадчивый голос ударил под дых не хуже кулака. – Заполночь с работы приходишь. И не предположишь ведь, что загулял! Хотя… – Высокая узкоплечая фигура приблизилась, принюхиваясь. – Духами пахнет. И вроде бы даже женскими!

– И тебе добрый вечер, Шойфет. Что ты здесь забыл? – сухо поинтересовался Артемий Иванович и принялся разуваться, а затем опустошать свои карманы, за привычными мелкими действиями скрывая недовольство и неприязнь.

– Я, разумеется, по делу и, разумеется, к Иван Семёнычу, – снисходительно обронил в ответ Вий, следя за тем, как хозяин выкладывает на зеркало телефон и аккуратно опускает в вазочку связку ключей.

– Уже уходишь? – натянуто улыбнулся Артемий Иванович.

– Куда же я на ночь глядя? – усмехнулся Шойфет. – Уже на диване себе постелил. Умывайся давай, я тебя ужином накормлю. Папу отвлекать не стоит, папа занят.

– Я как-нибудь сам, Ром, – изобразил душевную улыбку Артемий Иванович, намереваясь пройти мимо подпирающего дверной косяк Вия.

– А у меня к тебе разговор, – притворно расстроился Вий, хватаясь за второй косяк и перечёркивая своим телом дверной проём. – Неужто до утра придётся отложить?

– Разговор? – Артемия Ивановича словно опять придавило к земле. Во всяком случае, он снова почувствовал десятитонную усталость. – Ах, батюшка, сон в руку! – горько процитировал он самому себе грибоедовский афоризм.

– Я снился тебе, Тём? – умилился Вий.

– В кошмарах, Рома. – Артемий Иванович вручил позднему гостю свой портфель и пошёл переодеваться.



Глава 3. отредактирована

Вий выглядел как наркоман, который пытается всех убедить, что он в завязке. Его фальшивое дружелюбие, искусственное оживление, лицемерные улыбки и наигранная невинность взгляда опозорили бы даже самого захудалого актёра. Таким жалким на памяти Артемия Ивановича Вий не был никогда. Как будто в нём что-то сломалось – механизм разладился, оболочка обветшала. Можно было представить, как с нарисованного лица начинает осыпаться краска, одежда виснет грязными лохмотьями, а конечности больше не слушаются, беспорядочно и конвульсивно подёргиваясь, не в силах изобразить осмысленных жестов. Там, внутри был какой-то другой, новый Вий. Но он, видимо, ещё недостаточно окреп, чтобы явить себя миру, и неумело управлял изнутри негодной сломанной куклой.

– Мне безумно нравятся наши подопечные психи, – со странным смешком делился Вий подробностями своей нынешней работы. Легко было представить, что он и сам не в своём уме, настолько нетрезвой была его мимика и нервными – жесты. – По-моему они безобидны. Какие уж там невинные души они соблазняют! Невинные души тянутся к настоящему. Если кто-то прилепился к нашим подопечным, значит, свои. Но если Иван Семёныч хочет объявить крестовый поход против мистиков-эзотериков, то кто я такой, чтобы противоречить?

Вием Рому Шойфета прозвали за его любимую присказку «опустите мне веки». Или «поднимите мне веки» – в зависимости от того, хотел Рома что-то увидеть или развидеть. Его способность читать чужие мысли и состояния, а также абсолютная беспринципность и небрезгливость с самого начала сделали его любимцем отца и незаменимым человеком в Ордене, где собралось слишком много благородных чистоплюев, как в сердцах частенько говаривал Иван Семёныч. Но в прошлом году Вий попался-таки на одном из своих некрасивых дел, замять которое не удалось. За нападение на сотрудника Вия отправили «лечиться» к мистеру Дарси – работать над самоконтролем и избавляться от агрессии. По мнению Артемия Ивановича, это была чистая формальность, потому что вылечиться от сволочизма невозможно, а самоконтроля у Шойфета и так было с избытком. Неожиданно Вий пожелал остаться в подразделении мистера Дарси в качестве эксперта и исчез из дома Рашидовых на несколько долгих счастливых месяцев. Жаль, не навсегда.

Артемий Иванович ел очень аккуратно, молча и не спеша и не реагировал на виев трёп абсолютно никак. Со стороны нельзя было понять получает ли он удовольствие от процесса поглощения пищи или вовсе не чувствует вкуса, настолько отрешёнными и безэмоциональными были его лицо и его взгляд. Артемий Иванович отстранённо отметил про себя, что происходящее на этой кухне напоминает ему сейчас кукольное чаепитие, где он – чопорная фарфоровая игрушка из тех, что не дают играть детям и сажают в сервант, как хрупкую и дорогую вещь, а Вий – сломанный паяц, пугающий своей сколотой улыбкой и неестественно вывернутыми конечностями.

– Поздно уже. – Артемий Иванович промокнул салфеткой губы и бесстрастно глянул поверх узких очков на досадного гостя. – Говори уже, чего хотел, да я спать пойду.

Вий споткнулся на полуслове и сразу поник своим хищным клювастым профилем, затосковал, замолк. Благословенная тишина потянулась в кухню как усыпляющий газ – изо всех щелей. Артемий Иванович не мог ею надышаться. Он даже глаза прикрыл, прислонившись затылком к стене и соскальзывая в любимый мир безмолвных созвучий. Но пришлось вынырнуть оттуда, когда Вий заговорил снова:

– Где моё личное дело?

Артемию Ивановичу захотелось даже глаза протереть, настолько Вий вдруг преобразился и стал собой прежним. И взгляд его снова был как дуло пистолета – змеиным, потусторонним, безжалостным.

Отвечать мудрый архивист не торопился. Он составил посуду матрёшкой, чтобы удобно было нести её в мойку, откашлялся.

– Все тома твоего личного дела были переданы в архив того подразделения, куда тебя по твоей же просьбе перевели. Но доступ к нему ограничен, поскольку теперь это ещё и врачебная тайна. Тебе, как пациенту, разрешения работать с ним по понятной причине не дадут.

– Так не бывает, Тём, – жутенько улыбнулся Вий. – В твоём архиве есть всё. Я могу поверить, что куда-то отправили копию, но не сами дела.
Так всё и было – чего уж там – поэтому Артемий Иванович просто кивнул:

– Доступ в архив тебе запрещён. На неопределённый срок.

– Я знаю, – весело кивнул Вий и навалился грудью на стол, чтобы, понизив голос, вкрадчиво протянуть, заглядывая своими страшными чёрными глазами собеседнику в лицо, – Поэтому мне нужен ключ.

Артемий Иванович пугаться не собирался. Он отодвинул посуду к стене, водрузил локти на стол и тоже склонился к виеву лицу.

– Поцелуй меня в задницу, – прохладным механическим голосом произнёс он. Будто давал совет, где повернуть после светофора.

– Всего-то, Тём? – Вий подавился гаденьким смешком. – Давно бы уже попросил, я бы тебе не отказал! Ты же знаешь, я не ханжа! – Он подцепил своими длинными паучьими пальцами ворот тёминой футболки и потянул на себя. – Ещё пожелания будут? Или ограничимся оральными ласками? – Он с интересом оглядел порозовевшие от гнева скулы собеседника. На таком близком, поцелуйном расстоянии эмоций было не скрыть, и Вий с видимым удовольствием ловил кожей порывы чужого бешеного дыхания.

– Я вижу, не долечили тебя, Рома. – Артемий Иванович попытался отцепить от своей футболки виевы пальцы, но тот вдруг скомкал ворот в кулаке и подтащил собеседника ещё ближе – нос к носу – едва не придушив по дороге.

– Я к тебе как к человеку пришёл, а не на приём записался, – зло зашипел Вий прямо в лицо. Артемий Иванович поморщился – запах кофе был неприятен. – Просто скажи, где искать. И я найду, Тём. Ты же меня знаешь. Ну?

– Нет, – упрямо процедил Артемий Иванович, у которого от этой возни запотели очки. Он беспомощно моргал, но сдаваться не собирался.

Вий оттолкнул его с кислотной ненавистью во взгляде.

– Ты человек-инструкция, Тёмушка. Ты и приятель твой – Петенька Гранин, – недобрым словом помянул он бессменного начбеза, который, собственно, и упёк его в своё время «лечиться». – Где только вас таких откопали? – Вий брезгливо отодвинулся от стола и уставился себе под ноги таким яростным взглядом, как будто хотел прожечь им пол.

Артемий Иванович, оправдывая своё звание человека-инструкции, отряхнулся, поправил одежду и пошёл мыть посуду. Он всё делал тщательно, старательно, несмотря на поздний час и заведённый на семь утра будильник. Он даже умудрился настолько отвлечься, что вздрогнул, когда сзади раздался голос всё того же Вия – только глухой и сдавленный, будто его душили:

– Я не стал бы тебя просить, если бы не особые обстоятельства. Но мне нужна помощь. Я объясню тебе, чтобы ты понял, что здесь нет криминала. Это личное, Тём.

– Личное. – Артемий Иванович стал напротив Вия, скрестив руки на груди. – Ну, рассказывай.

Вий плеснул на него ещё одним кипящим смолой взглядом.

– Я… обнаружил пробелы в своей биографии, – выдавил он из себя с такой неприязнью, как будто это Тёма принуждал его тут исповедоваться.

– Это как? – насторожился Артемий Иванович.

По виевым губам зазмеилась неприятная улыбка.

– Это так, Тёмушка, – ласково запричитал он. – Живёшь ты себе, а потом обнаруживаешь, что твои воспоминания перемежаются абсолютно ничем не заполненными провалами, а под другими воспоминаниями находятся чужие – отслаиваются, а под ними оказываются совершенно незнакомые люди и обстоятельства. И вместо своих жизней ты помнишь чужие.

– Разве с этим не логично обратиться к своему лечащему врачу? – сухо поинтересовался Артемий Иванович. Таки неспроста Вий производил на него впечатление больного на всю голову маньяка! Вот и доказательства, пожалуйста.

– Спасибо. Я тебя понял, – процедил Вий с такой космически холодной и необъятной ненавистью, что проняло даже бесстрастного архивиста. – Спокойной ночи тебе, Тёмушка.

Артемий Иванович смотрел вслед зловещей чёрной фигуре Вия – высокой и узкой, словно щель в пространство трансцендентального зла – и чувствовал непонятное беспокойство. Ему вдруг страшно стало оказаться тем, кто не помог в критический, возможно, момент.

– Я посмотрю, Ром, – крикнул он в спину уходящему Вию. – Я сам посмотрю твои дела и попытаюсь разобраться, – подтвердил он вернувшемуся в кухню и глядящему на него с изумлением Шойфету. – Ты здесь долго ещё пробудешь?

– Похоже, что да, – осторожно откликнулся Вий, недоверчиво вглядываясь своими жуткими чёрными глазищами в спокойное тёмино лицо. – Я так понимаю, что работа предстоит масштабная. Иван Семёнович давно мечтал прибрать мистиков к рукам, а эти два попа дали ему такой чудесный повод.

– Только не говори, что всё это время ты будешь жить у нас, – тихо ужаснулся Артемий Иванович. Он и сам понял, что дело сегодня нарисовалось не проходное и работа над ним предстоит долгая.

Вий снисходительно обозначил тонкими губами кривую улыбку, надменно скрещивая руки на груди. К нему снова вернулась его вкрадчивая, змеиная пластика и искусительно-гипнотическая манера говорить.

– У меня своя квартира есть, Тём. Ты же знаешь. Можем уединяться там для воплощения в жизнь твоих эротических фантазий. Но могу навестить тебя уже сегодня, если тебя не смущает, что папа заметит.

– Моя единственная эротическая фантазия – лечь, обнять подушку и проспать до следующего вечера, – вежливо улыбнулся Артемий Иванович. – И тебя в этой воображаемой идиллии нет.



Глава 4. отредактирована

Всё ещё осязая щекой нагретую гладкость наволочки и её расслабляющий запах, давно и прочно связанный в мозгу с покоем и блаженством, Артемий Иванович уже чувствовал, что что-то не так. Когда же он дотянулся до тумбочки и прищурился на экран телефона, то понял в чём дело – он проспал!

Со стоном лихорадочно натягивая одежду и сглатывая припадочно забившийся в горле пульс, он прислушивался к доносящимся с кухни звукам. Там пересмеивался с Вием отец, которому не нужно было бежать в Контору к девяти и крутиться там до ночи – ведь он же Главный!

– Я не услышал будильник, – повинился Артемий Иванович, заглядывая в кухню – взъерошенный и несчастный. В груди вместо сердца он ощущал сейчас булыжник холодного тяжкого ужаса – как будто снова стал школьником, когда опоздание казалось ему катастрофой.

Отец явно был уже готов к выходу – галстук, жилет и запонки, пиджак на спинке стула. Он разливал кофе по чашкам и жестами благодушно пригласил сына присоединиться к завтраку.

Артемий Иванович отрицательно помотал головой, потянул ворот футболки, как будто она его душила. От его вечного бесстрастия не осталось и следа.

– Не знаю, как такое могло случиться, но будильник был выключен… – жалко бормотал он, потому что говорить сейчас мог только об одном. Да он вообще не до конца ещё проснулся! И чувствовал, что если закроет глаза, то провалится в сон снова.

– Это я выключил твой будильник, Тём, – подал голос Вий, снимая ноги с табуретки и принимая более приличную позу. – Чего ты вскочил, непонятно. Мы с Иван Семёнычем решили, что у тебя сегодня будет выходной. Так что иди и досыпай.

– Выходной? Как… почему? – не поверил Артемий Иванович.

– Потому что ты нужен нам живым, – душевно улыбнулся Иван Семёныч. – Каюсь, не досмотрел. Спасибо, Роман Аркадьич обратил моё внимание, что ты похож на зомби.

– Ты… серьёзно? – Артемий Иванович всё никак не мог осознать, что лихорадочные сборы и выматывающая рабочая суета в осоловелом полусне для него сегодня отменяются.

– Серьёзно, Тём, – снова встрял Вий. – Выспись сегодня. Просто ложись и поспи от души. – Он поманил Артемия Ивановича движением пальца и, когда тот послушно наклонился, шепнул, – Я же сказал, что выполняю любые эротические фантазии, а я своё слово держу. Твоя фантазия была ничуть не хуже прочих, – затрясся он от ехидного смеха.

Артемий Иванович распрямился, не отрывая взгляда от снисходительной виевой ухмылки. Мозг подтормаживал и достойный ответ никак не рождался. Зато вдруг вспомнилась флэшка, которую Вера Павловна просила обязательно утром вернуть. Вечно от этой женщины одни неприятности!

– Чёрт, – шепнул себе под нос Артемий Иванович, проводя ладонями по лицу.

– Проблемы? – чутко среагировал Вий.

– Да нужно документ один вернуть. До утра брал.

– Давай мне. Я отвезу. – Вий на ощупь нашёл на столе початую пачку сигарет, потянул одну, сунул в рот, щёлкнул зажигалкой. – Не доверяешь? – Он прищурился, выдыхая первую струйку дыма.

– Ты курить начал? – поморщился Артемий Иванович, прикидывая, как обезопасить содержимое флэшки от посягательств Вия.

– А там больше делать нечего, Тём. Там, где я сейчас. Я тебе больше скажу – там без стакана иногда не разберёшься. Слушаешь, слушаешь – ну, или читаешь – мозги плавятся, крыша едет…

– Понятно, – нервно закашлялся Артемий Иванович. Отец заботливо громыхнул форточкой, пуская в кухню свежий воздух, но Вию ни слова не сказал. Вот всегда он позволял ему больше, чем родному сыну! И кофе тоже с ним пил. Артемий Иванович страстно любил чай, потому компанию ему составить не мог, из-за чего вечно оказывался на положении дочери, с которой не сходишь ни на футбол, ни на рыбалку. Зато Вий соответствовал отцовским запросам идеально. С тех давних пор как Вий в Конторе появился, отец полностью сосредоточился на нём. Правда, и давить перестал – зачем переделывать родного сына, если есть такой вот, уже готовый Вий? Артемий Иванович радовался про себя, что не девочка. Иначе, как пить дать, отец загорелся бы идеей породниться с Виюшкой, сделав его своим зятем.

– Хорошо. Дам тебе флэшку, передашь её Вере Павловне – помощнице моей, – вздохнул Артемий Иванович. – Надеюсь, не надо уточнять, что информация там конфиденциальная и для твоих глаз не предназначена?

Вий с готовностью кивнул – будто клюнул своим хищным носом воздух.

– Ты запакуй её хорошенько, опечатай, – посоветовал он с издёвкой.

Артемий Иванович только рукой махнул. Он уже чувствовал, как его отпускает, как все узлы внутри развязываются в предвкушении долгого сладкого сна. В конце концов он не просил Веру Павловну посвящать его в розеновские секреты. Если информация утечёт, она сама будет виновата.

***

Дверь в приёмную была приоткрыта. Вий заглянул, скользнул взглядом по деревянным панелям, поблёкшим под пасмурными белыми бликами, вдохнул уютный библиотечный запах – сладкий, безмятежный. От Тёмы всегда так пахло – увлекательными книжками про приключения и путешествия, детскими открытиями и ветхими бумажными морями, в которых тонешь с головой, забывая про всё на свете.

– Артемия Ивановича сегодня не будет. – Звонкий пионерский голос донёсся из тёминого кабинета. А через секунду оттуда вышел… второй Артемий Иванович. Только гораздо более миловидный, румяный и жизнерадостный. Эти двое были похожи, как близнецы. Вий до сих пор помнил своё потрясение от этого открытия, которое случилось много лет назад, когда он только пришёл работать в Контору. Он не был готов встретить здесь двойника своего одноклассника, с которым столько всего пережил, которого считал своим ангелом-хранителем, за которого любому готов был горло перегрызть… Флегматичный Артемий Иванович долго не понимал, почему новый сотрудник при каждой встрече с ним впадает в ступор. Влюбился? Скоро вся Контора шутила на эту тему. И до сих пор шлейф этих сплетен опутывал паутиной двусмысленности их отношения.

– Ты что здесь делаешь? – Вий с каждым мгновением улыбался всё шире и всё опасней. – С ума сойти! Кто-нибудь, опустите мне веки… – Он шагнул через порог, прикрывая за собой дверь. – Я идиот. Просил у Тёмы ключ, а надо было тебя искать! Я и забыл, кто должен отвечать на мои вопросы! Ну, здравствуй, мальчик-ключик! – Он широко развёл руки, приглашая тёминого двойника в свои объятия.

Тёмообразный херувимчик осторожно приблизился, прижимая к груди стопку одинаковых папок. Вий папки отобрал, кинул их на диван, сграбастал херувимчика словно плюшевую игрушку и принялся похлопывать по спине, приговаривая:

– Бергер, лапочка, как же ты вовремя, дорогой!

– Я рад, Шойфет, что ты рад, – смиренно отозвался Бергер, придерживая пальцем очки, которые Вий с него в радостном порыве едва не стряс. – Я здесь недавно. Тёма пожаловался, что не справляется. Честно говоря, меня заверили, что я тебя здесь не встречу.

Виева радость слегка поблёкла. Он выпустил херувимчика из объятий, постоял понуро, припоминая печальные обстоятельства, которые развели их на долгие двадцать лет, потом огляделся, сдвинул папки к подлокотнику, плюхнулся на диван. Поднял голову и задумчиво Бергера оглядел.

– В костюмчике. Надо же! – оценивающе цокнул он языком. – Я думал, ты до сих пор в маминых свитерочках ходишь.

– Да что ты обо мне когда хорошего думал, Ром? – лучезарно улыбнулся в ответ Бергер. Он стал напротив, опираясь о столешницу задом. – Чаю? – вежливо, по-секретарски осведомился он.

Вий встряхнулся, вспомнил о тёмином поручении.

– А где эта… – он щёлкнул пальцами, досадуя на свою забывчивость, – Вера Павловна! Тёма просил ей флэшку передать.

– Оставляй. С курьером отправлю. Она меня заменяла, пока я на больничном был. Но сегодня я вышел! – развёл руками Бергер.

– Ну да… – кусая губы, покивал Вий. Он смотрел на собеседника, как будто мысленно что-то подсчитывал, по меньшей мере в дробях, если не интегралы вычислял. И вдруг стёк с дивана на колени и так на коленях подполз к ошалевшему Бергеру поближе. – Слушай, Кир, – состроив неубедительную, но очень жалостливую физиономию, умоляюще заговорил он, хватая его за руки. – Мне очень-очень нужна твоя помощь. Ну, вот прямо очень. Никто не поможет мне, кроме тебя.

– Как всегда, – обречённо вздохнул Бергер.

– Как всегда. – Поник головою Вий.

– Ладно. Куда я денусь? Может, ты встанешь? Не будешь меня смущать?

Вий разулыбался, пылко поцеловал Бергеру руку, и в этот момент, конечно же в приёмную кто-то заглянул. Вию хватило секунды, чтобы опознать, кто это был – покрасневший и мгновенно ускользнувший – поэтому он не сомневался, что через час вся Контора будет знать об этом пикантном эпизоде. Он ухмыльнулся, поднимая на Бергера осторожный взгляд, и в следующий миг они уже вместе корчились от хохота.

– Опять будут говорить, что архив – рассадник содомии, – простонал, поднимаясь с колен и отряхивая брюки, Вий. – Ты знаешь, что СБ теперь везде СГ называют – Содом и Гоморра!

– Спасибо, буду знать. – Бергер смотрел теперь снизу вверх, потому что до виевой змеиной длины так и не дорос. – Рассказывай, что там с тобой опять приключилось. Чаю точно не надо?

Вий помотал головой, оглядел его с умилением.

– Знал бы, что тебя здесь встречу, шоколадку бы прихватил по дороге.

– Ещё принесёшь. И не одну. Коробки конфет я тоже принимаю в качестве подношения. Пойдём что ли в кабинет, чтобы нас никто не отвлекал?



Глава 5. отредактирована

Искажённое сновидением хранилище архива было муторно-путанным и бесконечным. Роман растерялся. Оглянулся тревожно на Бергера, бесстрастно мерцающего позади стёклами очков, и передёрнул плечами, как от озноба. Сейчас, в этом сновидении, Бергер был похож на заведующего архивом слишком сильно, и это нервировало Романа. Спустя два десятка лет, он всё ещё чувствовал в этом невероятном внешнем сходстве двух чужих друг другу людей какой-то подвох.

Бергера Вий знал с начальной школы. Но до этой жизни они прожили вместе сотни других. Их связывало многое – слишком интимное, слишком горькое, слишком яростное, чтобы можно было просто дружить или приятельствовать. Другого настолько важного человека в жизни Вия быть попросту не могло, поэтому встретить кириллова двойника было сродни удару – тому, что испытал принц Гаутама, покинув стены родного дворца. Отголоски этого виева потрясения до сих пор аукались Артемию Ивановичу.

– Почему здесь такой хаос? – Вий с раздражением пнул архивный стеллаж и, по законам жанра, ему в руки тут же свалилась сероватая картонная папка с красными завязками.

– Жизнь это не схема, – мирно ответил Кирилл. – Реальные связи выглядят именно так, а не как таблица архивного каталога.

Как и положено, сверху в папке лежала карта. Роман нервно сглотнул, глядя на неё.

– Кир, это… – Он быстро осмотрел корешок, нашёл там порядковый номер – три. И в скобках сквозная нумерация – 1253. – Твоё…

Кирилл молчал и Вий подумал, что, наверное, так надо, что здесь будет ответ. Ведь не зря кириллов радар привёл их сюда, в этот сон, за разрешением виевых вопросов. А секретов у них друг от друга давно нет – они же давно сплавились ядрами, превратились в один организм. Что там в этой папке может быть не для виевых глаз?

Но там оказалась бомба, которая мгновенно распылила Романа на молекулы и собрала в далёкой юности, в полутёмной прихожей. Он смотрел в спину совсем не Бергеру. И эти русые волосы, стянутые в хвост, стекающий между лопаток, ему хотелось резко намотать на кулак и дёрнуть вниз, заставляя их обладателя беспомощно запрокинуть голову. Он обязательно сделает это – потом, а пока можно просто провести рукой вдоль позвоночника – медленно, со значением. Ощутить, как тело под раскрытой ладонью дрогнет.

– Ты чего, Ром? – Интонация совершенно бергеровская, но взгляд этот – томный, лукавый – и прущая наружу в каждом движении сексуальность совсем не кирилловы. Потому что это и он, и не он…

– А на что похоже, розанчик? – Вий хватает Розена за локоть – сильно, до будущих синяков – и резко дёргает на себя. Тот охает, валится в виевы объятия, но совсем не пугается. Сам разворачивается лицом, чисто формально упирается кулаками в грудь и глядит своими невинными голубыми глазами с живым интересом.

– Ты меня… соблазняешь?!

Кто ещё кого соблазняет! Нежные девичьи щёчки этого сучоныша не краснеют и не бледнеют от того, что кто-то схватил его за задницу, зато губы блестят, потому что он облизывает их, фальшиво изображая смятение. А пульс ровный, дыхание безмятежное…

– Слащаво как-то звучит. – Роман грубо притискивает Розена спиной к шкафу и забирается руками под надетую навыпуск модную клетчатую рубашку. – Я развожу тебя на секс.

– Прямо вот так? С порога? Я даже кроссовки не снял, Ром…

– Сейчас снимешь. И не только кроссовки. – Вий больше не намерен разговаривать. Он наконец целует эти пошло-розовые, вызывающе чувственные губы и ловит первые брызги фейерверка, потому что на вкус это обещание секса уже фантастически ярко. И чувствует ладонями ускоряющийся стук сердца – кто-то здесь тоже завёлся… Или испугался?

Роман захлопнул папку и пару секунд тупо смотрел на простую картонную обложку. Пока не сообразил, что буквенный шифр в углу не соответствует конторской инструкции. Что это не обозначение ряда или стеллажа и что БР это вовсе не «Бергер», а «Бергер/Розен». А ШР на соседней папке вовсе не «Шойфет Роман», а «Шойфет/Розен».
Он трясущимися руками принялся выдёргивать с полок архивные дела, из папок посыпались бумаги. Буквенные шифры – двойные и тройные запрыгали перед глазами. Отчаяние и ужас превратили тело в кисель, но тёмин кабинет нежно принял его внутрь себя, отсекая своими стенами от кошмара.

– Водички? – Бергер стоял над простёртым на диване романовым телом и заботливо протягивал стакан. На него эти походы в подсознание так убойно не действовали.

– Яду. – Роман осторожно сел, почти реально чувствуя, как разваливается на куски. Расстегнул пару верхних пуговиц, поцедил задумчиво воду. Потом примагнитился своим жутким взглядом к бергеровым очкам. – Теперь понятно, почему я не трахнул тебя в твои шестнадцать, – скривился он. – А ведь хотел.

Бергер широко распахнул такие же невинные, как в недавнем видении, голубые глаза, выдохнул возмущённо и отвесил Роману звучную пощёчину.

– Пошёл вон.

– Уже иду. – Роман, кряхтя, поднялся с дивана, оставляя ополовиненный стакан на журнальном столике.

– И не возвращайся.

– А вот этого не могу обещать. – Вий задержался рядом с тёмообразным херувимчиком и нежно провёл по его щеке согнутым пальцем. – Я думаю, и сейчас ещё не поздно приобщить тебя к радостям однополого секса. Поужинаешь сегодня со мной?

Бергер гордо увернулся и даже назад шагнул.

– Не вынуждай меня жаловаться на тебя снова.

– Жаловаться ты умеешь, – зло прищурился Вий. – Где прятался-то все эти годы?

– Не твоё дело.

– Ой ли? А может, ты и не прятался вовсе – просто был кем-то другим? – Вий не сразу осознал, что именно сказал, поэтому замер, а потом скользяще шагнул, как будто подбирался к пугливой птице. – Это так работает? Или как? Бергер, лапочка, давай, расскажи…

Но Бергер только испуганно моргал и пятился. Но пятился, как выяснилось, стратегически продуманно – к письменному столу, где лежал телефон.

– Мистер Дарси, – затараторил он в микрофон, едва дотянувшись до спасительного гаджета и отступая одновременно к двери под недоумевающим взглядом Вия. – Тут ваш сотрудник буянит. Да, Шойфет. В архиве. Пришлите, пожалуйста, кого-нибудь. Побыстрее! – заорал он, вылетая уже в приёмную, и навалился на кабинетную дверь, поворачивая в замке ключ. – Ты псих, Шойфет, – дрожащим голосом сообщил он взбешённо дышащему за дверью Роману. – Не долечили тебя, как я вижу. Чтоб я ещё когда-нибудь купился на твои крокодиловы слёзы…

– Бергер, ты вообще-то должен отвечать на мои вопросы, – глухо прозвучало из-за двери. – Насколько я помню. – Дверь сотряслась от мощного пинка.

– Я ничего тебе не должен! – гневно прикрикнул на дверь тёмин помощник. И нервно поправил пальцем очки. – А если ты думаешь, что можно быть в течение одной жизни собой и кем-то другим, то ты не только псих, но ещё и идиот.

Вий за дверью затих.

– И как же это понимать?

– Мозгами!!! – проорал, краснея от ярости Бергер. И сконфузился, заметив, что позади уже стоят два вежливых сотрудника с медицинскими чемоданчиками.

– Отпирайте, – меланхолично распорядился один из «санитаров». – Вам самому успокоительного не требуется? – едва заметно усмехнулся он.

Но Бергер нисколько не оскорбился и, поворачивая в замке ключ, признался:

– У меня шоколадка есть. Но всё равно спасибо.

Он сел, прислушиваясь к тому, что происходит за дверью, на самый краешек дивана. В тёмином кабинете было подозрительно тихо. Вроде бы звякнула ампула. Или это стакан? Слов не разобрать, но беседа проходит на удивление мирно. Они там смеются?!

Бергер вскочил, подозрительно приглядываясь к выходящему из кабинета Вию. Тот доставал на ходу сигаретную пачку из кармана своего синего, как и форма «санитаров», сюртука, по-свойски толкая одного из них плечом, а второму протягивая зажигалку.

– Ты куришь?! – ужаснулся Бергер.

– Что, не поцелуешь теперь? – игриво подмигнул ему Вий. – Загляну к тебе на днях. С тортиком. Шоколадный купить или с безе?
Тот «санитар», что предлагал Бергеру успокоительное, прикусил изнутри щёку, чтобы не засмеяться.

Бергер обвёл всех троих хмурым взглядом и мрачно ответил:

– Приходи. Только позвони предварительно.

– У тебя запись на приём, лапуля? – хмыкнул, прикуривая, Вий.

– Нет. Кузнеца позову.

Похожий на грохот смех свидетельствовал, что с классикой советского кинематографа знакомы все трое.



Глава 6.

Вий курил в затяг, смотрел со лжемудрым прищуром и хмыкал, когда шутили – хотел казаться попроще. Когда ты маньяк, это входит в привычку. Никто не должен понять, что в этот самый момент в твоей голове теснятся страхи, надежды и тайны этого мира, который избрал тебя своим конфидентом. Который давно уже хочет умереть и в эту самую секунду жалким шёпотом снова просит тебя нажать на курок.

– Удачи! – Ребята, что приехали на вызов, затоптали окурки и отбыли на фольксвагеновском фургоне дальше по своим нелёгким делам. А Вий шагнул в автоматически разъехавшиеся перед ним двери Головного офиса и направился к стеклянной галерее, что вела в старое здание. Судя по тому, что его срочно возжелал видеть глава Ордена, Бергер успел нажаловаться и начальству.

– Роман Аркадьич, голубчик… – Розен-старший озабоченно хмурился и складывал пальцы домиком – весь такой светлый, мягкий, интеллигентный. – Что вы знаете об интеграции?

Роман встрепенулся – сейчас ему подкинут ещё один кусочек паззла! Вот ради таких моментов стоит жить.

– Это имеет какое-то отношение к моей проблеме?

– Я полагаю, прямое. – Лев Евгеньевич деликатно звякнул чашкой, отвлекаясь на то, чтобы глотнуть чаю.

Вий разглядывал его с любопытством. Нельзя было сказать, что сынок как две капли воды походил на папу, но родство было всё же сильно заметно. Возможно, что если бы младший Розен не был шалавой, он бы сейчас также светил своей ангельской беззащитностью вечного мальчика со скрипкой. И с папой его бы путали, потому что Розен-старший хоть и был уже седым, казался поразительно юным – безвозрастным.

С Германом Розеном Шойфет сошёлся в шестнадцать. Роман знал его дав-но – всё-таки выросли в одном дворе. Вместе копались в песочнице, играли в ножички и лазали по деревьям. Потом школа. Без дворовых игр приятельство сошло на нет. И вдруг столкнулись. Разговорились. Роман не влюбился, нет. Скорее сделал охотничью стойку и закапал слюной, постепенно зверея, как хищник от запаха крови. Потому что Розен бы смог. Смог бы нажать на курок. Смог бы всё, если бы захотел! И темперамент у этой фригидной сволочи был просто бешеный, и идеи безумно-гениальные! Только убеждения подкачали. Розен был верен заветам Ордена не пытаться изменить этот мир.

Это идеологическая заноза дико бесила Романа. Настолько сильно, что Розена за его благостное созерцательное невмешательство казалось мало загрызть и растерзать. Хотелось сотворить с ним что-нибудь ещё, что-то запредельное – трахнуть что ли?

Собственно так оно и получилось. И какое-то время продолжалось. И Бергер знал с кем и как проводит время его товарищ Рома (интересно, знал ли папа?), хотя они никогда не обсуждали этого вслух. Но почему именно сейчас Бергер привёл его в этот сон и показал ту самую сцену из прошлого? Мало того, что непонятно, где тут ответ на вопрос, так ещё и внезапно примеченное сходство Бергера с ещё одним человеком помимо Тёмы окончательно запутало дело. Да не с одним! Ведь Розен был похож на своего отца.

Если это был намёк на подсознательную замену (мол, хотел одного, а трахнул другого, похожего) так Роман пошутил – никогда он Бергера не хотел. Исключительно братские чувства у него были к этому человеку, можно даже сказать – отеческие. Благодарность была, умиление. Дразнил его Роман, не без этого, но всерьёз на честь его никогда не покушался. А тут носом ткнули, получается, во что-то гнусное, фрейдистское, чего и не было никогда!

– Если вы закончили рефлексировать, то я, пожалуй, продолжу нашу беседу. – Лев Евгеньевич смотрел холодно и неодобрительно. Внутри ёкнуло противно – снова выпал из реальности. Опасно. Сломался. Сломали. Подлечили, называется… – Кирилл Александрович сообщил мне, с какой проблемой вы к нему обратились. Вам следовало прийти с этим ко мне. Или хотя бы к Ивану Семёновичу. Ему-то вы доверяете?

Роман пропустил мимо ушей этот упрёк в недоверии к родной Конторе, братству и Ордену. Он не станет оправдываться и объясняться. Он будет внимательно слушать.

– Так что там с интеграцией?

Розен-старший нахмурился на это откровенное хамство, но интеллигентность не позволила ему ответить в том же духе. Поэтому он пересилил себя и вежливо продолжил:

– Вы ведь прекрасно знаете, что интеграция – задача любого из нас, что, возвращаясь сюда, мы раз за разом всё больше подчиняем себе все части своего существа, становимся цельными. Я более чем уверен, что вы также знаете, что степень нашей внутренней интеграции эксплицируется через окружающую нас действительность вовне. Люди вокруг нас – части нашей карты и каждый из нас – часть карты кого-то другого. Вместе со своей группой мы составляем ещё одного – условного – человека. Учась управлять ситуацией, мы учимся управлять собой, вывернутым наизнанку. И это не аллегория.

Роман знал. Зубы сточил, выгрызая эту простую истину из очерствевших от времени заумных трактатов. Потому он Рашидову и вместо сына – мания у них одна на двоих. Использовать лепкость этого мира, податливость его, чтобы сделать его идеальным – вот к чему стремилось Чёрное братство. В поисках ключа, который позволил бы манипулировать материей (с людьми уже наэкспериментировались, хватит), они ушли так далеко от сколько-нибудь человеческого, что вся их мудрость выглядела теперь чистым безумием – настолько она была в привычном контексте дикой и непонятной.

– Собственно, дальше вы могли бы и сами догадаться, – снисходительно оглядел его Розен-старший. – Но я подскажу. Как вы думаете, какая у меня степень интеграции с моим сыном? Или у моего сына с Кириллом Бергером? Цепляя память одного, вы тянете за собой воспоминания о жизнях другого. Они путаются в вашей голове, сливаются, перемешиваются и вам начинает казаться, что вы сошли с ума и помните не своё.

Роман смотрел на главу Ордена как на сотворившего чудо Бога. Как же он любил Розена-старшего в эту минуту! Десяток его слов – и кошмар испарился. А сколько было терзаний – хоть стреляйся! Сейчас он готов был и туфлю Льва Евгеньевича в самом искреннем порыве поцеловать.

– Так эти двойные-тройные шифры из дел интеграционной комиссии? – нагловато хмыкнул Вий. – Опустите мне веки…

Он поднялся, полагая, что разговор окончен, и собирался поблагодарить Льва Евгеньевича за консультацию, да и распрощаться с ним, но тот вдруг совсем не интеллигентно ухватил его за рукав и подскочил следом, будто боялся, что Роман убежит.

– Вы напрасно торопитесь, – нахмурился Розен. – Возможно, вы не обратили внимания, но в ваше сознание просачиваются воспоминания людей не из вашей связки и не вашего братства. Вас это не удивляет?

Роман только плечами пожал.

– Нет.

С Бергером он был связан теснее, чем с кем-либо из «своих». Они слышали друг друга на расстоянии, имели долгую общую историю, которая, кажется, подошла-таки к логическому концу. Во всяком случае, Бергер не без помощи своего братства исчез из виевой жизни двадцать лет назад, потому что его присутствия в своей жизни и в своей голове выносить более не мог. Но, видно, подмыло плотину и теперь тайны не только Бергера, но и тех, с кем он связан, наводняют виев мозг. А Вий не против. Теперь, когда стало ясно, что это не шизофрения, ему очень любопытно будет в чужих секретах покопаться.

– Дорогой мой, боюсь, я не могу полагаться только на вашу скромность в этом деле. И на подписку о неразглашении тоже, – совсем уже неласково сообщил Розен-старший. И глаза его стали как две синих льдинки.

– Память мне сотрёте? – усмехнулся Роман, понимая, что это невозможно – он уже нырнул в океан и в нём растворился, не выцедишь.

– Нет. Но у вас теперь будет куратор, который сможет вас контролировать.

– Это кто же? – Так сильно Роман не злился уже давно – так, чтобы до искр перед глазами.

– Я сообщу вам, когда подберу кандидатуру.

– А у меня есть право голоса?

– Конечно, Роман Аркадьич! – голос Льва Евгеньевича полился вдруг в уши как елей. – Я не тиран и не деспот и обязательно приму во внимание ваши пожелания в этом вопросе.

– И как это будет выглядеть? На практике. Мы будем вместе жить? Или я буду писать для него отчёты? Или меня чипируют и будут следить на расстоянии? – гнев разрастался в виевом сердце с каждой секундой всё больше.

– Я полагаю, мы решим этот вопрос с наименьшими неудобствами для вас и вашего будущего куратора, – заверил Розен с дежурной, но необыкновенно обаятельной улыбкой. – А пока ограничимся подпиской о неразглашении. Вы же понимаете, что я не могу вас просто так отпустить, безо всяких гарантий?

– Давайте вашу бумажку. – Роман в сердцах пнул стул. – Что и кому я не должен разглашать?

– Хороший вопрос. Сейчас подумаем и всё в документе перечислим. Присядьте, голубчик. Полагаю, это займёт некоторое время.



Глава 7.

– Ты уверен, что это необходимо? – тихо спрашивал Артемий Иванович у отца. Они ждали священников в коридоре, как школьники на перемене подпирая плечами крашеную бежевым стену. – Зачем им столько о нас знать? Они, в конце концов, идеологические противники. Ты можешь поручиться, что никто из наших не пострадает от их излишней осведомлённости? Мы, получается, сами сдадим с потрохами священноначалию тех из наших, кто воцерковлён. С какой стати?

Рашидов-старший смотрел на сына с умилением. Выслушав его горячую, полную искренней озабоченности речь, он очень, очень нежно накрыл ладонью его щёку, погладил большим пальцем скулу и улыбнулся с тем снисхождением, которым одаривают маленьких детей и любимых питомцев.

– Не переживай, Артюха. Этим можно и даже нужно показать как тут у нас всё устроено. Потому что они на пороге. Понимаешь? Мы не можем им отказать. Они прошли долгий путь и имеют право на ответы.

Артемий Иванович кривил свой маленький рот – сомневался. Но протяжный, всезнающий взгляд отца настойчиво вытягивал из него все его беспокойства. И вот уже и не вспомнить, что кололо и занозилось внутри минуту назад, и вот Артемий Иванович безмятежен и пуст – смотрит зачарованно в отцовские гипнотические глаза, тянется вслед за рукой, которая погладила его по щеке, млеет, прикрывает блаженно веки.

Вий с живым интересом блеснул глазами, наблюдая эту сцену, но тут же скромно опустил взгляд на экран телефона. Он стоял у стены напротив, опершись об неё лопатками, для чего ему пришлось немного сползти вниз и выставить свои длинные ноги в проход. Поза получилась разболтанной и нагловатой, но к выбранному образу подходила идеально.

Дверь, возле которой так неприкаянно притулилось конторское начальство, наконец отворилась и вслед за священниками в коридор вышел худой и очень суровый мужчина, чей взгляд отдавал сталью, виски отливали сединой, а сдержанные жесты и какая-то волчья манера держаться выдавали его военное прошлое.

– Спасибо вам, Пётр Яковлевич! – сердечно благодарил Голунов, солидно, по-мужски пожимая руку чиновника. Шеверов несколько скованно улыбнулся и незаметно отступил в сторону. Обмениваться рукопожатием он давно отвык и сейчас ему было весьма неловко.

– Рад был помочь. – Пётр Яковлевич отвечал словно по уставу – чётко, без панибратства, но достаточно дружелюбно. – Шойфет! – Он прищурился, увидев Вия. – Зайди ко мне, как освободишься.

Вий с иронией выгнул бровь. Он был удивлён.

– Как скажешь, начальник. – Он развязно улыбнулся в ответ. И удостоился осуждающего взгляда от Гранина П.Я., как следовало из надписи на бейдже сурового чиновника.

– Всего доброго. – Гранин ещё раз кивнул гостям, начальству и вернулся в кабинет, закрыв за собой дверь.

– Что ж, – бодро улыбнулся священникам Рашидов-старший, – Добро пожаловать в наш архив! Если хотите, можете надеть перчатки и маску – там очень пыльно. Но это на ваше усмотрение. Так, Артемий Иванович?

Главный архивист уже натягивал свои тонкие хлопковые перчатки и привычно цеплял за уши медицинскую маску, пока что оставляя её на подбородке. Он молча кивнул на отцовский вопрос и пошёл вперёд целеустремлённой походкой человека, которому всё равно, последует ли за ним кто-нибудь.

Хранилище архива тянулось вдаль туннелями узких проходов между стеллажами, ощетинившимися каталожными указателями, что торчали между разнокалиберных папок. Артемий Иванович остановился недалеко от входа и коснулся рукой разноцветных корешков.

– Принцип расположения документов в нашем архиве хронологический, – бесцветно сообщил он, по-прежнему ни на кого не глядя. – У нас есть персональный каталог, где к каждой фамилии ныне живущих исследователей подобраны карточки с описаниями дел, имеющих отношение к данному человеку – с того момента, как он впервые пришёл в этот мир, и до настоящего времени.

– Простите, – робко встрял в его речь отец Марк, – Я правильно понимаю, что вы сейчас говорите о… переселении душ?

Артемий Иванович поймал его взгляд как-то зеркально, без малейших эмоций. Будто бы просто отразил то, что оказалось напротив.

– Вас это смущает? – Он по обыкновению сложил губы сердечком, поскольку не знал, как реагировать и какую эмоцию выдавать.

Шеверов беззащитно поморгал и кивнул. И сказал так жалобно, словно извинялся:

– Мой опыт говорит об уникальности и завершённости каждой отдельной жизни. И о возможности продолжения её в вечности. А повторение обесценивает её. На мой взгляд.

– Тогда могу вас успокоить – вы абсолютно правы. – Артемий Иванович глянул на священника поверх своих узких очков. – У каждого тела жизнь только одна. Но его не утешают обещания будущих благ. Потому что оно их не получит.

Голунов нахмурился. При всём его старании быть мягче и милосерднее во взгляде его просвечивало твердокаменное упрямство, озаряемое жарким пламенем фанатизма.

– А кто получит? – мрачно поинтересовался он.

– Никто, – любезно ответил Артемий Иванович. – Всё, что тело не получило здесь и сейчас, оно не получит никогда. В этом секрет неукротимого желания жить, жажды новых впечатлений и неуёмного сладострастия. Периодически появляются мыслители, которые ясно слышат голос плоти, у которой нет будущего. Которую жестокий бог призвал из небытия, чтобы обрядить временно в царские одежды, а потом оставить ни с чем.

– Жестокий бог? – ещё больше помрачнел Голунов.

– Считайте, что это цитата, – вежливо улыбнулся ему Артемий Иванович. – Потому что тот, кого этот голос называет богом, ничуть не жесток. Разве что несколько неумел. Но это поправимо.

– Дорогие мои отцы! – ласково зарокотал Рашидов-старший, цепляя священников за локти и неспешно увлекая их за собой куда-то вбок, по широкому проходу, пересекающему хранилище под прямым углом относительно тех рядов стеллажей, между которыми они только что стояли. – Артемий Иванович просто слишком оригинально преподал привычную мысль, которую вы сами внушаете своей пастве неустанно. «Прах еси и в прах отыдеши…» Кого вы призываете смиряться? Кому напоминаете о его ничтожестве и тщетности привязанности к любым благам? Кому предназначается аскеза и непрестанное покаяние? Религия создана для тел. Для того, чтобы сделать их чуткими к внушению духа, послушными и идеальными орудиями его. Потому что дух хочет достигать целей, но часто не может укротить своенравную плоть, которая жадно хватается за жизнь и забывает, на каких условиях эта самая жизнь ей дана.

– Если религия для тел, тогда что для духа? – подал голос Голунов. Он, похоже, нить рашидовских рассуждений не потерял в отличие от рассеянного отца Марка.

– А для духа вот это вот всё! – радостно воскликнул Иван Семёныч, останавливаясь и обводя широким жестом помещение архива. – Для духа – знание, опыт, память. Возможность познать себя, мир. Шанс приблизиться к совершенству!

– А про память можно поподробней? – осмелел вдруг отец Марк. – Я просто не совсем понял, кто в таком случае помнит? И что помнит. Если прошлого ни у кого нет.

Рашидовский взгляд стал опасно-тягучим, но голос остался ласковым, хоть и окрасился ядовито-медовой вкрадчивостью.

– Бог. Помнит всё бог. Он помнит все свои жизни, свои ошибки и обещания. И иногда не может удержать это в себе, потому что переусердствовал, воспитывая свою телесную оболочку, которая смирилась и истончилась настолько, что полностью отождествляет себя с Ним. И тогда человек помнит то, чего с ним никогда не было, винит себя в том, чего не совершал, и считает себя владельцем чужих сокровищ, которых не копил. У нас знаете, пословица такая есть: «Если ас, то не пидарас». Прошу прощения за грубость, – усмехнулся Рашидов, умоляюще прижимая руку к груди. – Дело в том, что настоящий ас проживает каждую новую жизнь как единственную. Поэтому не может помнить себя женщиной, если в этом теле он мужчина. Единственное исключение это наши литераторы – они совершенно безумны по человеческим меркам, потому что они-то как раз должны помнить всё. И про всех. Остальные сотрудники не помнят, но знают, поскольку по роду службы имеют доступ к архиву.

Вий не стал дальше слушать. Ему срочно требовалось выплеснуть раздражение, гнев и страх, которые пробуждали в нём рашидовские рассуждения о памяти. Он незаметно отстал и тенью скользнул в проход между стеллажами, пережидая, пока делегация скроется из виду. Уже с трудом сдерживая внутри безумную слепую ярость, он вихрем вылетел из хранилища, куда так недавно очень хотел попасть, и стремительно понёсся к лестнице, чтобы подняться этажом выше – туда, где числился раньше и где никто не станет мешать крушить мебель и бить стёкла. Ребятам в чёрном часто требовалось выпустить пар. Они поймут.

Про Гранина Вий не помнил. И тот, конечно же, совершенно случайно столкнулся с ним в коридоре.

– Отпустили тебя? – удивился Пётр Яковлевич. – Уже? Ну и славно. Пойдём – распишешься в приказе, да инструкцию я тебе дам.

– Каком приказе? – скрежетнул зубами Вий, которого рвало в этот момент на части от дикого желания впечатать в гранинскую скулу кулак, а потом отпинать по рёбрам его сокрушённое хуком тело.

– Лев Евгеньевич назначил меня твоим куратором. Согласно инструкции я должен каждую неделю выбивать из тебя отчёты, в которых ты будешь подробно и последовательно описывать то, что якобы вспомнил. Куда уж они дальше пойдут, я не знаю. Моё дело приглядывать за тобой и в случае чего вызывать санитаров.

Вий бросился на Гранина раньше, чем успел себя остановить. И – да – он был удовлетворён, когда их растащили. Потому что сумел и костяшки разбить в кровь о гранинское лицо, и пнуть начбеза со всей дури пару раз и даже надорвать рукав его пиджака.

– Совсем дурак? – Гранин хмуро сплюнул кровью на паркет, поднимаясь на ноги с помощью подоспевших сотрудников. – Если ты думаешь, что я сейчас побегу жаловаться и после этого тебе заменят куратора, ты глубоко ошибаешься. Нагибать тебя буду я. Остальные пусть пока станут в очередь.



Глава 8.

– Пиши.

– Что писать?

Гранин потрогал языком шатающийся после драки с Вием зуб и озабоченно цыкнул.

– Всё, что в голову приходит, пиши.

– Тогда исчезни. Ты меня отвлекаешь. – Вий развалился на кухонном диванчике и ноги на стул положил так, что его босые ступни коснулись полы гранинского пиджака. Пётр Яковлевич раздражённо отодвинулся, скрежетнув по плитке железными ножками. Виева кухня напоминала прозекторскую – всюду кафель и хром, будто здесь каждый день заканчивается тотальной дезинфекцией.

– Ты не в том положении, чтобы условия диктовать. Открывай ноутбук и начинай работать. – Гранин брезгливо отодвинул бокал вина цвета венозной крови, которым любезно угостил его Вий. Почему-то, глядя на то, как нежно он обращается с бутылкой, Петру Яковлевичу подумалось, что, наверное, с таким маньяческим блеском в глазах разливают, а потом смакуют кровь убиенных в полнолуние девственниц. Так что пробовать виево угощение не возникло желанья совсем. Вообще хотелось домой, где Петра Яковлевича ждал… супруг.

Гранин нечасто произносил про себя это слово, потому что в такие моменты будто бы вздрагивал и просыпался. Делалось неуютно и тревожно, как если бы обнаружил себя стоящим в одних трусах на снегу посреди людной площади. Абсолютно не помня при этом, как там оказался. Поэтому Пётр Яковлевич предпочитал нежно говорить «Герман». Или даже «мой Герман». В мозг сразу впрыскивались эндорфины, в кровь – адреналин, и в привычной уже эйфории его собственный брак с мужчиной снова казался подарком судьбы и исключительным счастьем.

– И в каком же это я положении? – Вий приложился к бокалу и облизнулся зловеще. – Я, кажется, никого даже не убил в этот раз.

– Не умничай! – прикрикнул на него Гранин. – Если не хочешь, чтобы тебя заперли в одиночке, будь любезен, сдай раз в неделю требуемое количество листов.

– Ладно. – Вий допил вино и нехотя потянулся к ноутбуку. – Но по-человечески прошу тебя – не отсвечивай. Газетку, что ли, почитай.

Гранин, мрачно вздыхая, достал телефон и, судя по быстро просветлевшему взгляду и смущённой улыбке, принялся переписываться с драгоценным своим супругом – Германом, мать его, Розеном.

Вий же положил руки на клавиатуру и задумался. Бросил украдкой взгляд на своего тюремщика, усмехнулся и принялся бойко печатать:

«Всё в этом кабинете чужое, слишком обжитое кем-то другим, музейное. Нужно вызвать уборщицу. Хотя можно и самому рукава засучить.

На зелёном сукне под стеклом – промасленный солнцем до хрупкости лист. Номера телефонов внутренней линии отпечатаны жирно, кое-где железные литеры печатной машинки выбили вместо нолей аккуратные дырки.

Серая пластиковая трубка телефона, кажется, навечно пропиталась запахом чужого дыхания.

– Хозяйственный отдел? Здравствуйте. Меня зовут Пётр Яковлевич. Я новый начбез. Не могли бы вы дать мне ведро, тряпку и какое-нибудь моющее средство, чтобы я мог привести в порядок свой кабинет? Хорошо. Жду. Спасибо.

Стекло дребезжит, когда удаётся открыть фрамугу – старое дерево разбухло и пришлось сильно дёрнуть раму на себя, чтобы отворить окно. Снаружи цветущий каштан, облепленный воробьями, которые орут словно дети на перемене. Вот в той школе, где пришлось проработать первые полгода после увольнения из армии, именно так и орали. И сшибали с ног, как будто не звонок с урока, а сигнал воздушной тревоги услышали, и несутся теперь прочь, спасая свои жизни.

Ведро с жестяным грохотом опускается на старый паркет. Два ведра. Молодая женщина, подкалывая волосы, спокойно говорит:

– Я помогу. Только воды принесите.

Струя воды из шланга, ударяясь о дно, брызжет на брюки, на рыжевато-глинистый кафель, закручивается водоворотом. На паркете потом остаются два тёмных круга, когда каждый подхватывает своё ведро и расходится по разным углам кабинета.

– Как вас зовут?

Женщина вытряхивает в пластиковую урну из ящиков стола оставшийся там мелкий мусор – огрызки карандашей, ржавые скрепки, таблетки, карамельки и пуговицы.

– Вера Павловна.

– Вы же не уборщица, верно?

Вера Павловна, которая по возрасту на тяжеловесное обращение по имени-отчеству пока, откровенно говоря, не тянет, отзывается охотно:

– Когда я устраивалась, другой ставки не было – пришлось согласиться пойти в хозяйственный отдел. Временно.

– А куда хотели изначально?

Стекло противно скрипит, когда его насухо вытираешь газетой. Зато теперь оно так прозрачно, что хочется проверить, не пуста ли рама.
Вера Павловна задвигает очередной вымытый ящик и присаживается на край стола с мокрой тряпкой в руке.

– Всегда хотела прикоснуться к жизни в сердечной простоте, без тех искажений и упрощений, что добавляют слова.

Как же книжно она выражается! Впрочем, и держится со старомодным достоинством, как дореволюционная институтка. Вкупе с живостью её взгляда и пылкостью речи это производит странное впечатление – создаёт дистанцию, а чувства пробуждает только высокие, театральные, героические.

– Понимаете, жизнь сама по себе бессловесна… – Вера Павловна увлеклась и совсем уже забыла про уборку. – Я хочу услышать её голос. Понять. Понять жизнь. Мы приходим сюда и надеваем тела – для чего? Для того чтобы чувствовать. Потому что жизнь говорит с нами без слов. Но впечатлений так много, сигналов так много… А мы весь свой опыт пытаемся облечь в слова… Не разгрести потом все эти тонны слов! Единственный верный способ разобраться – разложить весь этот нестройный хор по нотам. Тогда мы поймём какой голос принадлежит ей, какой – нашему телу, какой – всем прочим телам и какой – звёздам. Но это возможно только в том случае, если ты сам не засоряешь эфир сигналами.

– Но ведь в итоге всё равно понадобятся слова. – Подоконник отмыт и можно присесть на него, чтобы продолжить беседу. – Чтобы оформить всё это знание. Чтобы его изложить.

– Образы, – коротко осаживает его Вера Павловна. – Жизнь говорит с сознанием образами. А никакими не словами.

Сказать нечего, выглядеть дураком обидно, но говорить в ответ банальности или глупости не хочется.

– А я… просто солдат и… не знаю слов любви… – Кажется удалось пошутить, потому что Вера Павловна хохочет сверкая зубами.

– Давайте я пол помою, а вы пока возьмите соду, которую я принесла, и отдрайте посуду. Будем чай пить. Отмечать ваше новоселье.

– А у меня кипятильника нет…

– Всё будет. Если помоете чашки.

За мытьём посуды в голову приходит светлая мысль сбегать за тортиком. На улице жарко и ярко. Поливальная машина сбавляет напор воды, проезжая мимо. Мокрый асфальт слепит глаза – совершенно белый под полуденным солнцем. В магазинчике, что напротив Конторы, выбор тортов невелик. Наверное, лучше взять проверенный – старую добрую «Прагу». И коробку конфет. И чай в пакетиках – заварочного чайника всё равно нету.

Всё это в свежевымытом кабинете выглядит очень празднично.

– Сейчас Артемий Иванович чайник принесёт, – деловито сообщает Вера Павловна, принимаясь резать торт.

Артемием Ивановичем оказывается молодой человек в очках – тихий, скромный, невнятный.

Принесённый им чайник – большой, эмалированный – с виду совсем обычный, но внутри у него нагревательная спираль. Этот чайник можно включить в розетку и он работает как кипятильник. Отличная вещь!

– Я заведую архивом, – лаконично представляется Артемий Иванович. – Зовите меня просто Артём. Вы ключ от сейфа получили? Все дела, которые будете брать для работы, храните только в нём.

– Хорошо.

На самом деле возле монументального письменного стола стоит вовсе не сейф, а металлический несгораемый шкаф. Но если его тут принято величать сейфом, то пусть будет так…»

– Как это понимать?! – Гранинский вопль прервал поток виева вдохновения. – Ты что, бл***дь, пишешь?!

– А я предупреждал тебя, чтобы ты свалил, – скучающе оглянулся на него Вий. И чувственно чмокнул воздух, от чего Пётр Яковлевич отскочил от него как ошпаренный. – Но ты упорно торчал тут и сбивал сигнал. Так что пришлось записывать твои воспоминания. Скажешь, я всё переврал?

– Нет. – Гранин остыл, даже не досчитав до десяти. – Всё верно. И в целом, и в деталях. Будем считать это проверочным тестом. – Он достал из кармана флэшку. – Запиши и на почту мне тоже скинь. И если не хочешь, чтобы я в следующий раз тут сидел, присылай отчёт заранее.

– А если хочу? – страстно шепнул Вий, протягивая Гранину флэшку. – Если хочу, чтоб сидел? И не только сидел…

Гранин, стряхнув наваждение, зло выдернул из виевых пальцев флэшку и пошёл к выходу, сопровождаемый издевательским виевым смехом, который перемежался не менее издевательским всхрюкиванием.



Глава 9.

Готовил Герман космически. Не в том смысле, что офигенно вкусно, а в том, что приготовленное им часто оказывалось холодным и безликим как плавающие в межзвёздном пространстве обломки астероидов. Овощи, рыбу или мясо он просто отваривал или готовил на пару без соли и подавал на стол без масла. Нет, он всегда ставил рядом солонку и перечницу, но Петру Яковлевичу не улыбалось жевать цветную капусту вместе с хрустящей на зубах солью. Ситуацию мог бы спасти какой-нибудь острый соус, но тут Герман снова проявлял любовь к простым исходным элементам и соусы делал такими же космически пустыми. Кетчуп у него оказывался первозданным протёртым томатом, майонез – бережным соединением натурального желтка и растительного масла, в котором ни лимонный сок, ни горчица почти не ощущались, бешамель получался пресной кашицей…

При этом сам Герман спокойно поглощал свою пластиковую еду, не отрываясь от книги или телефона. Там всегда было та-а-ак интересно, что он просто не замечал того, что ест. А уж если он с горящими глазами начинал рассказывать о своих открытиях, так и вовсе превращался в сгусток протоплазмы, которой человеческие вкусы чужды и непонятны.

Разбудить в Германе гурмана способно было только сладкое. Правда, отведав тортика, он становился похож на пьяную сойку. Не то чтобы Пётр Яковлевич представлял себе как выглядят пьяные сойки, но ассоциация была упрямой. Или метафора? Короче, в Германе сразу появлялось что-то легкомысленное, птичье, да и щебетать он начинал так звонко и радостно – о всякой ерунде – что птичка казалась пьяной. К тому же Пётр Яковлевич читал, что сойки умеют подражать разным звукам и человеческой речи не хуже попугаев, передавая даже интонацию. Герман за чаем тоже принимался передразнивать всех знакомых весьма артистично… В общем понятно, почему по дороге домой Пётр Яковлевич заглянул в кондитерскую.

Герман уже знал, что ему несут коробку пирожных и десяток разных плюшек, поэтому встречал чуть ли ни у порога.

– Бедный мой Петенька, – ворковал он, забирая у супруга портфель и аппетитно пахнущий пакет из кондитерской, – Тебя замучил этот противный Вий? Что хоть он там написал? Покажешь?

Обласканный Пётр Яковлевич разнежился в германовых объятиях и даже не заметил, как супруг ловко выловил из его кармана флэшку. Ему только на секунду показалось, что он не ушёл благополучно с Виевой кухни, а позволил себя заморочить. И теперь целуется в прихожей не со своим голубоглазым светлым гением, а с тем черноглазым маньяком, который поил его вином и мотал на кулак его стальные начбезовы нервы.

– Он хамил, тянул время и издевался, – пожаловался Пётр Яковлевич, склоняя голову на германово плечо.

– Приставал? – деловито уточнил Герман, причёсывая пальцами седые мужнины волосы.

Пётр Яковлевич серьёзно задумался, как следует квалифицировать виевы домогательства, и честно ответил:

– Скорее пугал. Насмехался.

– Хорошо, что ты это понимаешь, – одобрительно кивнул Герман, на минутку отстраняя от себя мужа, чтобы стянуть с него пиджак. – Не забывай также, что он натурал.

– Если он такой натурал, то почему от тебя никак не отлипнет?! – не сдержался Пётр Яковлевич.

Розен бросил пиджак на банкетку, скрестил на груди руки, прищурился. Он был высок, плечист, но всё равно не казался грозным. Даже в такой позе. Слишком много интеллигентности в лице, слишком тонкие руки-ноги, выдающие человека кабинетного, слишком длинные пальцы, от которых должно «пахнуть ладаном», а уж никак не порохом.

– Ты прекрасно знаешь ответ. Его тянет ко мне, потому что он часть меня, но сам он этого не знает и потому не понимает причины влечения. Если ты помнишь, то смысл происходящего в том, чтобы его вернуть. И я работаю над этим. И папа делает, что может.

– Извини, Герман, но вся эта затея с кураторством и письменной фиксацией воспоминаний не похожа на попытку его вернуть. Вы со Львом Евгеньевичем явно используете этого несчастного. Я только не понимаю для чего.

– Ты не прав, – холодно возразил Герман. – Сам подумай, что будет, когда он исчерпает свои воспоминания и осознает, что все они чужие.

– Он поймёт, что его нет, и аннигилируется? Хлопок, пшик, и нету Вия? – съехидничал Пётр Яковлевич.

Герман обиделся и повернулся, чтобы уйти.

– Стоять, – весело скомандовал Пётр Яковлевич. Он уже научился вытряхивать Германа из состояния молчаливого ступора, в которое тот впадал от своих непостижимых обид. Этот гордый протест следовало пресекать сразу, потому что в противном случае оскорблённый Герман мог избегать мужа неделями. – Подойди и поцелуй меня.

Розен нехотя развернулся.

– Может, тебя и раздеть?

– Было бы неплохо. – Пётр Яковлевич вытянул руки и повернул их ладонями кверху, чтобы Герману было удобнее расстёгивать маленькие пуговицы на манжетах.

Тот подошёл, послушно склонился, прищурился близоруко. Пётр Яковлевич почувствовал лёгкое прохладное дыхание на своих ладонях. И то, как Герман провёл по запястьям кончиками пальцев. Скользнул выше, в рукав, щекотно прошёлся по чувствительной коже на внутренней стороне предплечий.

– Всё снимать? – шепнул он распрямляясь. И снова интонация вышла совершенно вийской.

– Сначала поцелуй, – прокашлялся Пётр Яковлевич. – А там разберёмся.


***

– Вот же как интересно! – Герман снова и снова перелистывал виев отчёт. – Он зацепился за нашу Веру. Любопытно…

Пётр Яковлевич не обращал внимания на его бормотание. Он смотрел на выставленные на разделочный стол контейнеры с варёными овощами и куриным филе и думал, что если добавить к этому луковицу и пару яиц, то может получиться салат. Для такого случая за бутылками с минералкой у него была припрятана упаковка покупного майонеза. Не то чтобы Пётр Яковлевич боялся, что Герман её выкинет, если найдёт, но у того иногда случалось непонятное расстройство пищевого поведения. В такие моменты Герман мог съесть банку горчицы (с хлебом, разумеется) или десяток-другой маринованных огурцов (без хлеба) и даже выпить оставшийся маринад. Пётр Яковлевич видел в этом бунт измученного пресной диетой организма и потихоньку приучал супруга питаться вкусным. К счастью Герман ел всё, не разбирая. Но вот нормально готовить удавалось не каждый день. Иногда, чёрт подери, приходилось работать!

Пётр Яковлевич вздохнул, повязал фартук и принялся резать морковь и картошку мелкими кубиками. Он почему-то вспомнил недавний разговор с Артемием Ивановичем, с которым столкнулся в конторском коридоре. Тот поинтересовался, откуда ссадина на лице. Пётр Яковлевич удивился, что начальник информационно-аналитического отдела не в курсе свежайших сплетен, но потом оценил замороченный тёмин вид и понял, что слухи интересуют его сейчас меньше всего.

– Загрузили тебя опять? – пожалел Тёму Пётр Яковлевич.

– Не беспокойся, скоро и вас загрузят. – Артемий Иванович меланхолично глянул на него поверх узких лекторских очков. – Так что с лицом?

– Вий, сука, подрихтовал. – Пётр Яковлевич поморщился и покачал языком во рту пострадавший в драке зуб.

– С чего вдруг? – Всегда безучастный Артемий Иванович неожиданно изменился в лице и даже нахмурился. – Не верю, что это ревность.

Пришлось признаться. Но Тёме можно. Ему и не такое можно доверить.

– У Вия… проблемы. Меня прикрепили к нему куратором. Когда он узнал, взбесился, конечно.

Тёма вдруг взял Гранина под локоть и отвёл в сторонку.

– Это их братство, – негромко, но энергично и зло процедил он, – в последнее время совершенно бессовестно вмешивается в наши дела. Вий наш. Ты понимаешь? Наш. Какое они имеют право его контролировать?

– Тём, Лев Евгеньевич глава Ордена. Наверное, это даёт ему такое право, – осторожно возразил Пётр Яковлевич.

– Нет. Не было такого никогда, – бесстрастно ответил Артемий Иванович и отпустил гранинский локоть. Поправил свой пижонский костюмчик.

– Ну хорошо. Допустим. Но ведь я из одного с Вием братства. Значит, процедура соблюдена.

– Ты не находишь, что в этом факте скрыто некое лукавство? – Артемий Иванович прищурился и стало заметно, что он подавляет настоящий гнев. Непривычно было видеть его таким – возбуждённым и дёрганым. – Глава Ордена назначает своего зятя приглядывать за бывшим любовником своего сына!

– А если без перехода на личности? – Петра Яковлевича разозлил этот поворот беседы.

– А без перехода не получится, – продолжая удивлять Гранина эмоциями, желчно возразил Тёма. – Потому что мы оба знаем, кто он – твой парень. Пардон, супруг!

В этот момент их прервали и очень кстати, потому что Пётр Яковлевич до сих пор не мог придумать на эту тёмину реплику достойного ответа.

– Гер, – позвал он, заправляя салат майонезом. – Скажи, а разве Лев Евгеньевич может в обход Главного принимать решения относительно сотрудников, которые не являются членами его братства? Я покопался в уставе, там чётко указано, что члены всех братств находятся в ведении Рашидова. Глава Ордена определяет только общую стратегию.

– Стратегия, Петенька, осуществляется людьми. – Герман отложил распечатку и с удовольствием потянулся. – И для людей она придумана. Глава Ордена решает, куда нас всех вести, но идёт каждый из нас сам, своими ножками. А кто не торопится, того не грех и подопнуть. Меньше формализма, мой друг, меньше формализма!

Петру Яковлевичу почему-то послышалось «меньше майонеза» и он вздрогнул, но тут же захохотал.

– Я сказал что-то смешное? – приготовился обидеться Герман.

– Нет, – утирая слёзы, успокоил его Гранин. – Я над собой смеюсь. Всё-таки я у тебя контуженный слегка. Чайник погрей. Сейчас будем ужинать.



Глава 10.

На самый крайний случай как последнюю пулю берёг Вий в памяти одну простую истину – никто тебе не поможет. Нет, в житейских ситуациях всегда удавалось использовать разных людей – лавировать, манипулировать, плести интриги и получать задуманный результат. Но это была игра. А вот вне игры ты всегда один. Один и никто тебе не поможет.

Вий без особой нежности дёрнул бегунок молнии, закинул сумку на плечо. Ещё раз мысленно перебрал: газ отключил, воду перекрыл, счета оплатил. Осталось только вырубить электричество, запереть квартиру и отнести на помойку мусор.

Острое желание обнулиться возникло внезапно. Ещё пару часов назад Вий прикидывал кого и как использовать, чтобы отыграть назад, потому что ситуация, в которую он угодил, ему совсем не нравилась. Но после гранинского визита вдруг кончились силы. И сразу стало противно соблазнять начбеза, показалось глупо искать защиты у Рашидова и утомительно играть на благородных чувствах всё ещё трогательно привязанного к нему Бергера.

Старую симку Вий оставил в шкатулке на зеркале. Мёртвый телефон вызвал неожиданно приятные чувства – безопасности и покоя. Ради них всё и было затеяно. Затеряться в толпе, пропасть для ищеек в тяжёлом, как старый ватник, вокзальном запахе, заплутать среди скрипа и тарахтенья чемоданных колёс, гула эскалаторов и монотонных объявлений.

Ветер со вкусом мазута заставлял ёжиться, но было радостно, драйвово стоять в сумерках на перроне, неспешно смолить сигарету. Знать, что вся душная конторская действительность больше ничего не значит. Здесь Вий сам по себе и сам для себя. Всю жизнь он искал ответы, людей, которые знают, объяснят, научат. Пора бы остановиться, разглядеть, чего нарыл, проверить, что потерял.

До отправления поезда оставалось ещё сорок минут. На соседней платформе толкались пассажиры пригородной электрички. В который раз Вий подивился про себя насколько отключаются люди, попав в толпу – каждый в себе, сосредоточен, озабочен, закрыт. Будто не люди, а муравьи – каждый спешит со своим поручением, в общем потоке, но по своему маршруту. Но один муравей вдруг остановился (в чёрном костюме, в очочках он здорово напоминал это деловитое насекомое), вгляделся и замахал руками, тщетно пытаясь докричаться сквозь шум и немалое расстояние.

Вий сразу понял, что этот дальнозоркий муравей – Тёма, и мгновенно сообразил, что теперь исчезнуть бесследно не получится. Если только не сгинуть вместе с Тёмой, конечно. Он показал жестами, что сейчас подойдёт, затушил окурок и с досадой кинул его в урну. Побежал по лестницам и переходам, выскочил перед младшим Рашидовым, который, кусая губы, топтался в ожидании у колонны.

– Я звонил тебе. – Тёма в глаза не смотрел и нервно покачивал портфелем. – Ты не ответил и не перезвонил. Я начал смотреть твои дела.

– Нашёл что-нибудь интересное?

Тёма молча кивнул. Глянул с тоской на стремительно заполняющих вагоны людей.

– Электричка через пять минут уходит. Не хочу ждать следующую. Зайдёшь завтра ко мне?

– С тобой поеду. – Вий подхватил Тёму под локоть и потащил такого всего интеллигентного архивиста к поезду. Запихнул его в набитый уже битком тамбур, втиснулся следом, прошипел что-то матерное сквозь зубы, когда сзади начали напирать.

Когда двери закрылись, стало немного свободней. Кто-то сумел просочиться в вагон и Вий тут же воспользовался этой подвижкой, чтобы протолкнуть Тёму к стенке. Отгородил его своим телом от бесцеремонной толпы, улыбнулся – хотелось бы верить, что ободряюще, но, судя по настороженному тёминому взгляду, получилось ровно наоборот.

– Снова от папы сбежал? – Вий условно обозначил улыбку – на это раз одними губами. Обхаживать Тёму и притворяться беззаботным он посчитал пустой тратой сил. – Что на этот раз не поделили?

Тёма попытался подтянуть повыше свой портфель, что оказался зажат между их телами, и смутился ещё больше. Выглядело это движение так, будто он хотел отгородиться от прижавшего его к стенке Вия.

– Он должен был тебя защитить, – скупо выдал Артемий Иванович.

– Из-за меня? Ты поскандалил с отцом из-за меня?! – Вий с изумлением рассматривал тёмино лицо. Заведующий архивом выглядел бы безвозрастным мальчиком, если бы не резкие складки, идущие вниз от уголков рта, из-за которых он вечно казался скорбным. Вий разглядел и пару седых волосков на его висках, и мешки под глазами и безжизненно-бледную кожу. Тёму явно старил чёрный цвет, да и вообще слишком строгий костюм прибавлял возраста. Но больше всего его убивала усталость, которая словно припорошила его толстым слоем пыли. Сейчас рядом с цветущим жизнерадостным Бергером он бы выглядел его старшим братом, а вовсе не двойником.

– Из-за принципа, – сухо ответил Артемий Иванович. – Тебе не пятнадцать, чтобы тебя куратор сопровождал. Ты эксперт, у тебя у самого десятки подопечных. Да и просто… ты же был его правой рукой! Столько лет! Это предательство, я считаю. – Он рвано выдохнул и сложил губы сердечком, явно коря себя за несдержанность. Отвернулся к окну. В стёклах его очков замелькали силуэты деревьев и бледный закат.

Молчание было тягостным для обоих. Лязг, стук неплотно прикрытой двери, ведущей внутрь вагона, и грохот колёс делали паузу ещё более неуютной.

– У меня было два куратора, – хмыкнул Вий. – И – да – мне было пятнадцать.

Тёма с удивлением глянул поверх очков. Видно, не ожидал от скрытного Вия исповеди.

– Я жил тогда как во сне. Или в мифе. Там был зловещий Человек в чёрном, его жестокий и коварный слуга, мальчик-ключ и загадочный артефакт. А потом Розен свёл меня с твоим отцом. Оказалось, что кураторы искали совсем не меня, а Бергера, потому что он их, а я из другого братства. Вот Розен и отвёл меня туда, куда нужно. И оказалось, что Человека в чёрном зовут Иван Семёныч, чёрная магия не так черна, а таинственный артефакт – обычная натальная карта.

– Вот как оно выглядит… со стороны, – неловко улыбнулся Тёма. Никогда ещё они с Вием не разговаривали так по-человечески – душевно, просто – и это нервировало. Да и вынужденная телесная близость тоже смущала. Вий конечно был бесцеремонным мудаком и постоянно лапал Тёму, чтобы позлить, но это были только короткие схватки. А тут он нависал, дышал табачным перегаром, и если бы не портфель, так и вовсе вжимался бы в Артемия Ивановича всем телом. Как-то слишком интимно.

Тёме следовало бы помнить, что Вий слышит чужие мысли как свои, но сообразил он это только сейчас, когда тот снисходительно усмехнулся и перенёс свой вес на одну руку, с усилием отстраняясь и разворачиваясь боком. Тёма вздохнул с облегчением, опустил наконец портфель.

– Не кипишись, Артюха, я натурал, – кисло заметил Вий, наблюдая, как тот расправляет плечи.

– А как же Розен? – съехидничал Артемий Иванович. И ослабил узел галстука.

– А Розен это диагноз.

Они посмотрели друг другу в глаза и одновременно затряслись от смеха. Здесь и сейчас творилось небывалое дело – таял толстенный слой душевного льда, что нарос между ними за долгие годы. Электричка с грохотом летела мимо перелесков и домиков. В тамбуре зажёгся свет, окрасил их лица жёлтым. Непонятно откуда врывавшийся в тамбур поток свежего – до ломоты в зубах – воздуха холодил висок, ставил волосы дыбом, задувал в мозг шальные вольные мысли. Что километры в пространстве ничего не значат, наш путь измеряется как-то иначе, может быть в гигабайтах или децибелах, и вообще не в цифрах, наверное, дело. Что, возможно, никто с нас вообще не спросит, усердно ли крутим земные оси, потому что она не одна, знамо дело, полюсов слишком много для каждого тела. Вокруг личной оси вращается каждый, и любой размагнититься может однажды, и сорвутся планеты с привычных орбит – вот чей-то Меркурий зигзагом летит. Дрейфуют Венеры, Солнца и Луны, как пыль оседают на кольцах Фортуны. Спицы её колеса тоже оси, их восемь, но это неточно, поэтому спросим. Говорят, что их шесть, наверное объяснение этому есть, почему так решили халдеи, к чему они привязали идею, что круг делится на двенадцать, пора разобраться, кто насыпал в часы песок, большой ли от солнца отхватят кусок шесть десятков гранёных из кварца песчинок, что станут сегодня причиной небывалой солнечной активности, а по-простому – взаимности, то есть любви и симпатии, что привяжут к кровати шёлковой лентой или, может быть, галстуком – вот это вот совершенно неважно…

На этом месте Артемий Иванович мысленно споткнулся и подозрительно покосился на Вия. Последние строки были совершенно не в его стиле. Напрашивался вывод, что это Вий излучает какую-то дикую сексуальность, которая просачивается даже в его сухие ментальные биты. Страшно подумать, что за рэпчик бы вышел, если бы не удалось вовремя остановиться.

– Я, кажется, начинаю понимать Бергера, – строго кашлянул он. – И как я раньше не замечал?

– Брось, Тёмыч, Бергер сбежал не поэтому, – ухмыльнулся Вий. – Я чужой, понимаешь? Нам было не по пути.

Электричка остановилась, люди начали проталкиваться к выходу. Вию пришлось снова прикрыть Тёму своим телом. Тот густо покраснел, жалея, что не успел в этот раз заслониться портфелем. Чтобы не думать о глупостях, он прокряхтел, вдавливаемый людским потоком в стену:

– Чужой? У вас степень интеграции девяносто девять процентов!
Вий присвистнул.

– А с тобой? – томно прошептал он в покрасневшее тёмино ухо.

– Восемьдесят шесть, – просвистел Тёма, цепляясь за Вия, которого входящие толкали немилосердно и пытались уволочь за собой.

– Мать моя, женщина! Опустите мне веки. – Вий поморщился от тычка чьим-то острым локтем в поясницу. – Было бы логично, если бы внутри братства степень интеграции была выше. Ты не находишь?

– Это не так работает. – Артемий Иванович выдохнул, потому что народ утрамбовался и электричка тронулась наконец с места.

– Интересно. И как же?

– Это индивидуально. Орден существует уже очень давно. За это время уже все со всеми по многу раз.

Вий гнусненько хмыкнул.

– Мне нравится твой стиль изложения священной истории. Хочу выслушать всё от начала до конца. Ехать-то ещё долго…

Артемий Иванович поправил очки и смерил Вия придирчивым взглядом.

– Готов? От начала до конца?

– Всегда готов, – с придыханием заверил его Вий. – Как Гагарин и Титов. Начинай поскорее, потому что я уверен, что кончишь ты феерично.



Глава 11.

– Я так понимаю, в любой системе изложения будет присутствовать условность? – мрачно поинтересовался Вий. Его снова качнуло, они стукнулись с Тёмой плечами.

Путешествие подходило к концу. Они сумели к этому времени перебраться из тамбура в вагон и даже сесть. В тонированном ночью зазеркалье их двойников также мотало и подбрасывало на сидении. Иногда Тёмино отражение слепо посверкивало очками – как сейчас, когда Тёма отвернулся к окну, чтобы проводить взглядом проплывающую мимо платформу и чёрные пятна деревьев.

– Даже буквальный уровень остаётся простым и недвусмысленным только до тех пор, пока мы находимся внутри соответствующей реальности, – принялся устало растолковывать Артемий Иванович. – Стоит нам попытаться его осмыслить, как мы тут же оказываемся снаружи. Понимаешь? И всё усложняется. Поэтому даже история жизни тела, которую мы берём за основу, оказывается аллегоричной. Я тебе больше скажу: правдива только аллегория! Потому что она учитывает максимальное количество смыслов.

– Ладно. – Вий хрустнул пальцами. – Значит, в архиве хранятся дела физических тел. Это я правильно понимаю? Тогда что за херня с моими делами? И, прости за каламбур, телами.

– Ты член Ордена. – Артемий Иванович, вздыхая, приподнял очки и помассировал переносицу пальцами. – У нас у всех с индивидуализацией проблемы.

– Это какие же? – Вий откинулся на спинку диванчика и изобразил на лице живой интерес. Получилось зловеще. Как если бы Тёма сидел перед ним в допросной с зажатой в тиски рукой, а рядом стоял бы палач, уже готовый загонять ему под ногти иголки.

Тёма что-то такое уловил, потому что покосился с явной опаской. И плечом осторожно повёл.

– Например, мою жизнь – даже в этом физическом теле – трудно отделить от жизни тех, с кем я составляю по схеме интеграции пару или триаду.

– Ух ты, как интересно! – Вий придвинулся к Тёме ближе и руку на спинку диванчика положил, условно Тёму приобнимая. – И с кем же ты составляешь эту самую пару или триаду? Надеюсь, это не секретная информация? – интимно понизив голос, мурлыкнул он в тёмино ухо. Тонкие тёмины волосы пошевелились от его дыхания.

– Почему сразу я? – напрягся Артемий Иванович. – Про себя не хочешь разве узнать?

– Боюсь, что со мной всё слишком сложно. Угадал? – усмехнулся Вий, поймав хмурый тёмин взгляд. – А на твоём примере я хоть пойму, о чём вообще речь.

– Ты мог бы и сам догадаться, – сухо ответил Артемий Иванович. И с вызовом глянул Вию прямо в глаза поверх очков.

– Бергер? – душевно улыбнулся Вий. И низко опустил голову, когда Тёма кивнул в ответ. – И как же вы… взаимодействуете? – Вий взялся вдруг поправлять тёмин галстук и ощипывать с его пиджака несуществующие пылинки.

– Он всегда мой близнец или двойник. От нас зависит миссия Розена, а от Розена зависим мы, – терпеливо пояснил Артемий Иванович.

– Розен тут при чём? – зло вскинулся Вий.

– У нас общая сфера компетенции в Ордене. Информация. – Артемий Иванович вежливо, но настойчиво отвёл виеву руку от своего пиджака. – А поскольку взаимодействуем мы между собой очень давно, наша степень интеграции очень высока и соответственно сходство тоже. Можно сказать, что мы почти однородны.

– Однородны, – скривился Вий. – Значит, мне не показалось. Значит, я не сошёл с ума!

– Сейчас будет наша остановка, – сдержанно предупредил Артемий Иванович.

– Чёрт возьми! – Вий поднялся, закинул на плечо сумку. Артемий Иванович двинулся следом за ним по проходу. – Но ведь у тебя же есть своя карта! Есть своё тело в конце-то концов! Значит, должна быть отдельная папочка в архиве! Я не прав?

– Рома, – снисходительно покачал головой Артемий Иванович, – одно и то же можно записать множеством разных способов. И одну и ту же карту можно в трёх разных вариантах легко представить. Да вот даже твою. Смотри – сейчас построим хорар, и это будет твоя карта. Засекай время.

Артемий Иванович, периодически заваливаясь на Вия, потому что электричка неслась на всех парах и раскачивала их, зажал портфель под мышкой, достал из кармана телефон и загрузил астрологическую программу.

– Сколько было минут? Двадцать одна? Вот, полюбуйся – он повернул экран так, чтобы Вию было хорошо видно. – Считай, что мы спросили, что ты за человек, и это ответ на наш вопрос. Очень точный, заметь!

Вий пару минут напряжённо вглядывался в получившуюся карту.

– Сохрани, – небрежно распорядился он, возвращая гаджет владельцу.

– Я просто запишу время, потом сам построишь, – отмахнулся Артемий Иванович.

Электричка уже замедлялась. В распахнувшиеся двери дохнула свежестью ночь. Ознобом пробежалась по позвоночнику странная бодрость. Всё здесь – и мазутный вокзальный запах, и шорох гравия под ногами, и трезвящая прохлада, и обступившая платформу темнота – всё создавало атмосферу наивной романтики, заставлявшую сердце сладко замирать. Глупо, но контролировать это было совершенно невозможно, потому что тело выдавало подобную реакцию само, как будто у него был условный рефлекс на поезда, ночь и поздние провожания. Даже если провожать приходилось такого сухаря, как заведующий архивом.

– А ты… а куда ты ехал? – сообразил вдруг Артемий Иванович, озадаченно разглядывая объёмистую сумку, которую Вий тащил на плече.

– Неважно. Всё равно мой поезд уже ушёл, – отмахнулся Вий. – Оно и к лучшему.

– Уверен? – меланхолично уточнил Артемий Иванович. – Сегодня обратной электрички уже не будет, – предупредил он. – Тебе придётся ночевать у меня.

– Думаешь, меня это напугает? – с иронией глянул на него Вий.

Они пересекли пристанционный лесок молча, под редкий хруст мелких веток, монотонный шум ветра в листве и периодическое шарканье подошв по земным неровностям.

– Отец знает, куда ты поехал? – вдруг строго спросил Вий.

– Боишься, что он будет искать меня, а найдёт здесь тебя? – грустно пошутил Артемий Иванович.

– Да не хотелось бы так глупо спалиться, – согласился Вий. – Мне наверное и сегодня не следовало бы у тебя оставаться. Но уж очень кстати – и твоя информация, и наша встреча. Возможно, это судьба.

Вий так пронзительно глянул на Артемия Ивановича, что тот внутренне содрогнулся. Встреча в самом деле была удивительной по стечению обстоятельств и это заставляло задуматься. Вий никогда не являлся просто так. Он приходил, чтобы разрушить. Болезненно или не очень – зависело от степени активности сопротивления объекта. Артемий Иванович был прекрасно осведомлён о том, какую именно работу выполнял Вий на протяжении всех этих лет для отца. Благодаря своим способностям видеть и слышать внутреннее и сокровенное, он легко находил болевые точки, изъяны и пороки клиента, докапывался до самой сути, выворачивал человека наизнанку и так, распотрошённым, оставлял истекать кровью. Он нисколько, впрочем, никого не осуждал, не презирал и ни от чего не кривился. Выживет человек после его вмешательства или нет, его тоже нисколько не волновало – он делал свою работу, остальное было заботой клиента – обнаружить волю к жизни или умереть. И вот сейчас Артемий Иванович почувствовал первое осторожное проникновение в душу смертельно острого лезвия, первый надрез хирургического скальпеля.

– У тебя здесь, наверное, никто никогда и не бывал. – Вий оглядел кирпичную коробку невысокого дома, в котором не светилось из-за позднего времени ни одного окна.

– Ошибаешься. – Артемий Иванович зазвенел ключами, распахивая перед гостем подъездную дверь. – Гранин иногда у меня ночевал. И Розен несколько раз оставался.

Вий хмыкнул, покачал головой.

– Насыщенная личная жизнь!

– Меня устраивает, – равнодушно пожал плечами Артемий Иванович, впуская Вия в квартиру. – Давно тут не был, всё, наверное, в пыли, – предупредил он, включая свет.

– Так мы ещё и без ужина останемся? – развеселился Вий. – Если ты давно тут не был, а после работы сразу побежал на электричку.

– Хм, действительно, – удивился сам себе Артемий Иванович. И вздохнул, разводя руками.

– Эх, Тёмка, – умилился на него Вий, бросая на пол сумку и с интересом оглядываясь. – Что ты ж такой… как мышка. – Он стянул джинсовую куртку, что надел в дорогу, бросил её на калошницу. – В уголке, с корочкой, – про-пел он по-былинному. – И весь в чужих заботах, о себе не думаешь… – Вий прошёлся по маленькой прихожей, остановился возле Тёмы. – Обнять и плакать, – с жалостью оглядел он Артемия Ивановича. Поднял руку и легонько провёл костяшками пальцев по его небритой уже щеке. А потом вдруг наклонился и поцеловал. Почти невесомо коснулся губами губ.

Артемий Иванович смутился. Но больше растерялся. Отступил на шаг и едва не упал, споткнувшись о стоящий позади портфель.

– Зачем это? – нервно спросил он.

– Просто. – Вий склонил голову набок. Голос его загустел, зазвучал сладко и вкрадчиво. – Чего испугался-то?

– Я тебе не верю. Испуг тут ни при чём. – Артемий Иванович зарозовел скулами и машинально поправил очки.

– То есть ты хотел бы, но не веришь? – насмешливо уточнил Вий.

Артемий Иванович стоял, загнанный во всех смыслах в угол, и леденел от… от страха, да! Потому что с каждой секундой всё больше осознавал масштаб приключившейся с ним катастрофы. Не показалось! Не показалось, что Вий таки взялся за него, хотя столько лет просто ходил мимо, да ухмылялся. Всё понимал, но не лез в душу и в подробности не вдавался. Может, ему отец запретил, может, сам не хотел огорчать начальство.

– Извини, у меня нет рабочего сценария для таких ситуаций, – сухо ответил Артемий Иванович. Он твёрдо решил не сопротивляться и сам, честно всего себя с потрохами следствию сдать, лишь бы только всё закончилось побыстрей и полегче.

– Чего? – искренне изумился Вий. – Ты робот что ли, во внештатных ситуациях зависать? – Он привалился плечом к шкафу, став ещё ближе и усугубляя чувство дискомфорта, которое плющило и вжимало Артемия Ивановича в угол.

– В моей карте просто не наработаны соответствующие связи. Во взаимодействии с другими мне всегда хватало обмена информацией. Когда от меня хотят чего-то другого, я впадаю в ступор, потому что не знаю, как реагировать.

Вий некоторое время просто смотрел на захлёбывающегося внутренней паникой Тёму. Смотрел недоверчиво и озадаченно, потом требовательно протянул руку:

– Дай-ка сюда свою карту.

Артемий Иванович послушно залез по внутренний карман пиджака и вложил Вию в ладонь синюю книжку. Он твёрдо решил минимизировать свои потери и даже карту добровольно отдать, хотя мог бы, имел право отказаться. Но тогда Вий полез бы в душу! Он и так, чувствовалось, шарил там, скользил своим змеиным телом, заглядывал в уголки. Но не трогал пока ничего. Надо только перетерпеть и он сам оттуда уйдёт!

– Тёмушка, – Вий закрыл карту, постучал по ней пальцами, обвёл ими контур обложки. – Обмен энергиями очень похожая на обмен информацией фигня, – душевно сообщил он, заглядывая Артемию Ивановичу в глаза. – Энергия – носитель информации. Понимаешь? Так и так придётся это дело осваивать. И лучше со мной. Эмоции, например, очень информативны. Эмпатия там всякая. И – нет – меня не отец к тебе подослал. Я просто добрый сегодня. Да и нравишься ты мне.

Артемий Иванович молчал, потому что не мог поверить, что его тактика не сработала. А ещё он не понимал, чего от него хотят, точнее, чего ждут. Он до последнего надеялся, что его оставят в покое после того, как перетрясут все его книжные романтические сувениры, рассмотрят все сентиментальные гербарии, сплющенные страницами старых книжек, и детские рисунки с индейцами, кострами и корабликами.

– Я тебе не Розен, – судорожно сглатывая, сказал Артемий Иванович на всякий случай.

– Знаешь что, – очень убедительно оскорбился Вий. – Пойдём-ка на кухню. Посмотрим, что из твоих скудных запасов ещё можно съесть без риска отравиться или сломать зубы. А за ужином разберёмся насколько ты Розен и в каком, пардон, месте. – И он довольно грубо подтолкнул Артемия Ивановича к тёмному проёму кухонной двери.


"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"