В "Дырявом котле". В семь

Автор: Ace_of_Hearts
Бета:Rudik
Рейтинг:PG-13
Пейринг:Драко Малфой/Гермиона Грейнджер
Жанр:AU, Detective, Drama
Отказ:Мир ГП принадлежит Дж. К. Роулинг.
Аннотация:Вторая часть к фанфику "Кинжал". По мотивам детективного романа "Десять негритят" Агаты Кристи.
Комментарии:
Каталог:нет
Предупреждения:OOC, AU
Статус:Не закончен
Выложен:2019-12-18 03:24:26 (последнее обновление: 2020.01.30 09:39:08)
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1. I

Привычным движением Гермиона вынула из почтового ящика новый выпуск «The Times» для бабушки и удивлённо приподняла брови, заметив, что внутри остался лежать сложенный вдвое лист пергамента. Она осторожно подцепила его уголком «The Times», и когда пергамент оказался на газете, настороженно осмотревшись, понесла почту в дом. На вытянутых руках. Стараясь ни в коем случае не коснуться. Война научила, что чрезмерной предусмотрительности не существует.

Поднявшись в свою комнату, Гермиона положила газету на стол, достала из комода флакончик с зельем и вылила на пергамент. Несколько бесконечно длинных секунд её внимательные карие глаза следили за тем, как медленно растекалось зелье. Бесцветное, словно вода, оно двигалось неспешно. Тщательно, подобно профессиональному сыщику исследуя плотный пергамент. Наконец оно заполнило собой весь лист, ярко вспыхнуло зелёным и исчезло.

Выдох.

Пергамент был совершенно безопасен: он не был проклят, у отправителя были благие намерения.

Зелье нельзя обмануть, правда?

Но ситуация была странной. Не так уж и много людей знали её адрес. И каждый из них отправил бы письмо совой, а не сунул в почтовый ящик. Не по почте же оно пришло в самом деле! Адреса-то на пергаменте нет.

Задумчиво прикусив губу, Гермиона развернула пергамент.

«В «Дырявом котле». В семь». Написано знакомым каллиграфическим почерком. И ни слова больше.

Гермиона недовольно поджала губы. Пускай у неё и не было планов на сегодня, да и вообще на весь упавший ей как снег на голову отпуск, сюрпризов она не любила. Более того — отправитель прекрасно об этом знал и обычно сводил их к минимуму, но…

— Ну и как это понимать, Малфой? — пробормотала Гермиона рассеянно. Сперва исчез на месяц, так и не объяснив, чем так рьяно увлёкся, что перестал находить для неё время, а теперь подбросил письмо в почтовый ящик. Почему не зашёл, раз уж был здесь? Сегодня она и спросит.

***


Ансамбль шагов, разговоры в темпе аллегро, вибрато смеха — Гермиона не была в Косом переулке так давно, что привычный шум волшебной улицы казался музыкою. Очаровывающей и в то же время отталкивающей, чужой и тревожной.

Последний раз она была здесь перед Рождеством, почти год назад. Когда Гермиона в который раз сказала себе, что нельзя собственноручно запирать себя в бабушкином доме и корпеть над очередным руническим переводом для Министерства. И из этого в который раз ничего не вышло…

Гермиона тряхнула копной каштановых кудряшек, мысленно приказывая себе подумать об этом, когда вернётся домой. Она толкнула дверь, ведущую в «Дырявый котёл», и вошла внутрь. Да так и застыла на пороге, будто нежданно-негаданно попала под Петрификус. Глаза округлились от удивления, брови невольно поползли вверх.

В баре было тихо. Ни одного посетителя. Для «Дырявого котла» это было чем-то из рубрики фантастики. Здесь всегда было много людей, много шума, много огневиски, много разговоров. Сейчас же — тишина. За барной стойкой стоял Невилл и читал книгу.

— Привет.

Невилл вздрогнул, чуть не скинул книгу со стойки и неловко улыбнулся.

— Прости, увлёкся. Привет.

— У вас сейчас закрыто, что ли? Что-то случилось? На дверях же не было таблички. Или я не увидела?

Невилл вздохнул.

— На самом деле открыто, но вот уже полчаса, как никого нет. И даже номера все свободны, представляешь? Я вот решил о растениях почитать от нечего делать. Один раз Ханна попросила её подменить — и то я, видимо, что-то делаю не так.

Невилл развёл руками и неловко улыбнулся. Сейчас он очень напоминал того мальчишку, что первый раз переступил порог Хогвартса. Мальчишку, который боялся, что непременно завалит любое дело, за какое только возьмётся. Что сделает всё не так, допустит тысячу ошибок и заработает очередной строгий выговор, или того хуже — отработку.

— Я уверена, что это просто совпадение, Невилл, — сказала Гермиона ободряюще.

На самом деле сейчас ей совершенно не хотелось никого успокаивать, а в глубине души она и вовсе злилась на себя, что зашла сюда. Два последних года жизни едва ли не затворницей оставили свой след: разговоры со старыми знакомыми больше не прельщали, они скорее походили на досадную необходимость. На неприятную задержку, перед тем как погрузиться в мир рунических переводов с головой. Гермиона понимала, что так неправильно. Нельзя отгородиться от окружающего мира на всю оставшуюся жизнь, делать переводы для Министерства, иногда встречаться с Гарри и Роном. Реже — с Малфоем. Утром и вечером пить с бабушкой на кухне травяной чай, говорить обо всём и ни о чём. О, даже у бабушки жизнь сейчас была более насыщенной! Каждый раз Гермиона говорила себе, что со следующего понедельника возьмёт себя в руки. Как же все её амбиции, в конце концов?! Как же её мечты и планы? Неужели она собирается всю жизнь просидеть с пером в руках среди увесистых старых словарей? Разве ей этого достаточно? Нет, так нельзя! Она способна на большее! Пора возвращаться в волшебный мир, пора приходить в себя.

А через пару дней привычная апатия сводила на нет весь запал. И так снова и снова. Те же мысли заевшей пластинкой.

Видимо, во время войны что-то в Гермионе сломалось, раз она не могла изменить ситуацию.

Вздох. А ну хватит, решила же — подумает дома!

— …меня слушаешь, Гермиона?

— Что, прости?

— Будешь что-то заказывать?

— Чай с мятой, пожалуйста.

— Сколько сахара?

— Без.

— Ты в порядке?

Вопрос застал её врасплох, с губ едва не сорвалось «Нет», в котором она не хотела признаваться даже самой себе.

— Конечно, — Гермиона широко и совершенно неискренне улыбнулась.

Невилл кивнул: то ли понял, что всё равно ничего от неё не добьётся, то ли ответ его не очень-то интересовал.

На часах было без десяти семь, и Гермиона присела за столик в углу так, чтобы хорошо видеть дверь. Невилл сосредоточился на чае и, хвала Мерлину, замолчал. Дверь распахнулась.

— Привет! Что-то случилось? Я очень удивился, когда мне пришло письмо от тебя, — Рон плюхнулся на стул напротив. — Привет, Невилл! Аврорат надоел так сильно, что ты решил переквалифицироваться?

Невилл фыркнул:

— О да, но не сомневаюсь, что Робардс меня и здесь достанет.

Они дружно рассмеялись над своим аврорским, а Гермиона нервно заёрзала на стуле.

— Рон, о чём ты говоришь? Я никакого письма тебе не отправляла.

Рон закатил глаза, смешно наморщил нос и раздражённо вздохнул.

— Нет, ну ты серьёзно? Не будь занудой. Ну хорошо — не письмо, а записку, довольна? Теперь я всё правильно сказал?

— Нет, я…

— О Мерлин, только не очередная лекция! Я больше не вынесу. Только от Робардса сбежал, а тут ты! Да что ж такое-то?

Они с Невиллом снова рассмеялись. Не насмешливо — по-доброму, но Гермиона всё равно ощутила лёгкий укол досады и раздражения. Она сложила руки на груди и строго взглянула на Рона:

— Рональд Уизли, я не писала тебе ни письмо, ни записку, ни что-нибудь ещё. Немедленно объясни мне, что происходит!

Голубые глаза, выглядывающие из-под рыжей чёлки, впервые за время разговора стали совершенно серьёзными.

Рон вынул из кармана сложенный вдвое пергамент и протянул Гермионе. Сердце сделало кульбит: точно такой же лист она нашла сегодня в почтовом ящике.

«В «Дырявом котле». В семь».

Аккуратные, округлые буквы.

— Это ведь твой почерк, Гермиона.

Её. Во всяком случае — очень похожий.

— Я списывал у тебя с первого курса. Я знаю твой почерк. Но ты говоришь, что этого не писала?

Вмиг перед Роном оказалось Прытко Пишущее перо и чистый пергамент.

— Есть идеи, что это может значить? Ничего странного с тобой в последнее время не происходило?

Казалось, не он меньше минуты назад громко смеялся с Невиллом. Не он закатывал глаза, смешно хмурил брови и шутил. Теперь перед Гермионой сидел аврор. Серьёзный и надёжный. С синяками под глазами и уже наметившейся морщинкой между бровей.

— Мне пришло точн…

— Чё хотел, Лонгботтом? — вдруг послышалось со стороны двери.

К барной стойке подошёл Теодор Нотт и мрачно зыркнул на Невилла исподлобья. Гермиона с Роном притихли и теперь с недоумением наблюдали за происходящим.

— Я? — переспросил Невилл.

Нотт фыркнул.

— Я уже выслушал от Аббот о том, что мы украли у вас фирменный рецепт мороженого, но, во-первых, я ваше мороженое не пробовал. Во-вторых, придумываю рецепты сам. Значит, так совпало. Бизнес есть бизнес. Ничего менять я не буду.

Голос у Нотта был хриплым. Казалось, для него непривычным было столько говорить. Он глотал окончания слов и выглядел крайне недовольным.

— Подожди. Мне конечно это совсем не нравится, — скривился Невилл, — но мы же закрыли тему. С чего ты вообще взял, что я хотел с тобой поговорить?

— Фортескью, — буркнул Нотт и пожал плечами.

— Нотт, а ты можешь вспомнить, что конкретно он тебе сказал? — не удержалась Гермиона и краем глаза заметила одобрительный кивок Рона.

Теперь Нотт смотрел исподлобья и с недовольством уже на неё. Они никогда не общались — и когда пауза затянулась, Гермиона почувствовала, как к щекам начала приливать краска. Вот сейчас он хлопнет дверью и выйдет — очередная попытка напомнить, что она не принадлежит этому миру.

— Зайти в «Дырявый котёл». В семь.

Казалось, воздух вмиг стал гуще.

Нотт уже третий. Нотт — третий.

Мерлин, пускай это будет розыгрыш, своеобразное приглашение на чей-то праздник — что угодно, лишь бы ничего страшного не произошло!

Жарко. Гермиона расстегнула несколько верхних пуговиц на мантии, отряхнула волосы, стёрла со лба капельку пота, сжала в руках небольшую сумочку, раскрыла было рот, чтобы предложить уйти, но…

— Невилл, ты уверен, что не просил передать Нотту, чтобы он зашёл? — вмешался Рон.

— Сто процентов.

— Странно. Мне тоже пришло письмо якобы от Гермионы, где значится место и время.

— И мне пришло такое же, — вмешалась Гермиона.

— Такое же? То есть?

— Точно такой же лист пергамента, но почерк был… — Гермиона замялась.

— Ну?

— Драко Малфоя.

Рон откинулся на спинку стула и скривился.

— И почему я не удивлён?

— Перестань! Наверняка он тоже ничего не писал.

— Ох, ну да, он у нас святой Малфой! И никогда ничего подозрительного не делает.

— Хватит обсуждать моего друга! — гаркнул Нотт так, что Гермиона от неожиданности чуть не уронила сумку.

— Он вообще-то и мой друг тоже! — воскликнула она раздражённо.

— Ребят, — Невилл забарабанил пальцами по столу, и когда все перевели взгляд на него, продолжил: — Вас троих непонятно зачем пригласили сюда, а вы обсуждаете, кому Малфой друг? Серьёзно?

Гермиона встала и снова хотела было предложить уйти, но дверь в который раз отворилась. Астория Гринграсс проскользнула внутрь и замерла на пороге, с удивлением смотря на собравшуюся публику.

— Привет, — сказала она наконец.

Гермиона слышала, как поздоровался Нотт, а после воцарилась напряжённая тишина: все ждали, что ещё скажет Гринграсс.

— Мне пришла записка от тебя, Тео. У тебя что-то важное? А то мне через двадцать минут нужно будет бежать.

— Случайно, не вот такая? — спросил Рон и протянул Гринграсс свой экземпляр. В ответ она молча вытащила из кармана пальто точно такой же лист пергамента. Отличался только почерк.

— Что за ерунда?! Тео?..

— Не писал ничё. Но почерк оч похож на мой.

— Но…

— Добрый вечер, — послышался мелодичный голос Луны Лавгуд. Она хотела было что-то сказать, но дверь снова отворилась — и внутрь вошёл Гарри с Джинни.

— Ой, ребят, вы что решили встречу выпускников организовать? — Джинни была явно ошарашена, увидев такую разношерстную компанию, но виду не подала.

Никто не успел ответить, когда дверь в очередной раз распахнулась, пропуская нового посетителя. Малфоя. Он и поздороваться не успел, когда часы за спиной у Невилла начали бить семь.

Тихо. Все умолкли, будто в ожидании чего-то. Слышен был только бой часов. Один раз. Два. Три… Семь.

А Гермиона невольно пересчитала присутствующих. Один. Два. Три… Девять.

Не десять. Но ей определённо не нравились ассоциации, которые вызывало у неё происходящее.

— А чего все притихли? Неужели меня обсуждали?

Гермиона невольно закатила глаза: если Малфой поймёт, что мир крутится не вокруг его белобрысой персоны, то это будет уже не Малфой, правда?

— Давайте поговорим на улице, — тут же предложила она.

Рон сразу кивнул. Нотт молча двинулся в сторону выхода.

— Что случилось? — напрягся Гарри, поправил очки на переносице.

— На улице. Всё на улице.

Нотт несколько раз дёрнул ручку, но она не поддалась. Тогда он вынул из кармана палочку:

— Алохомора!

И ничего.

Только этого им сейчас не хватало!

Гермиона ощутила, как у неё начали подкашиваться колени. А в баре, казалось, стало ещё жарче. Тыльной стороной ладони она стёрла пот со лба, прочистила горло.

— Давайте попробуем все вместе, — решительно предложила Гермиона, расправила плечи и подошла поближе. Вот бы почувствовать хоть сотую долю той уверенности, что звучала в её голосе!

Послышался шорох мантий — все потянулись за палочками.

— Раз, два, три… Алохомора!!!

Девять лучей света вырвались из кончиков волшебных палочек и метнулись в сторону двери — та дрогнула под напором, но с места не сдвинулась.

Протянув руку вперёд, Гермиона осторожно коснулась ручки и попробовала её повернуть. В баре было так тихо, что, казалось, даже мухи наблюдали за происходящим, затаив дыхание. Дверь не открылась. Гермиона дёрнула сильнее.

— Да что за чёрт?! — воскликнул Невилл ошарашенно. Он отодвинул Гермиону в сторону и вцепился в ручку. Дёрнул раз, сильнее, ещё сильнее. И Гермионе казалось, что с каждым его рывком у неё внутри всё переворачивалось и падало, падало… Падало всё ниже и ниже. Под землю и прямо в Ад. Если он существует.

Или его новая локация — это «Дырявый котёл»?

Невилл побледнел.

— Я ничего не понимаю, — сказал он наконец.

— Кто заходил последним? — спросил Рон, скрестив руки на груди и вперив в Малфоя яростный взгляд.

Малфой ухмыльнулся.

— Я польщён, Уизли. Уж не думал, что ты считаешь меня сильнее всех вас вместе взятых.

— Не сильнее, а хитрожопее, Малфой. Это, знаешь ли, разные вещи, — а затем зло и почти что по слогам: — Что ты сделал с дверью?

— Рон, даже если бы Малфой и сделал что-то с дверью…

— Нужно попробовать второй выход, — перебил Невилл, не дав Гермионе закончить. Не то, чтобы это в самом деле было нужно. Все и так понимали: никакое заклятие Малфоя такого натиска бы не выдержало.

Они попробовали и второй выход, и несколько более мощных заклинаний, и даже зачем-то Сектумсемпру, но ни первая, ни вторая дверь не открылась. Открывались только окна, но возле них было такое мощное защитное поле, что никто так и не смог его пробить.

— Возможно, дверь удастся открыть снаружи, — предположила Астория, нервно барабаня пальцами по столу.

Невилл тут же воодушевился и подошёл к окну:

— Ханна должна зайти в десять.

— И почему мне кажется, что она не придёт? — буркнул Нотт.

Никто не ответил, но в глубине души Гермиона была согласна с Ноттом. Хотя ей очень-очень хотелось верить, что шестое чувство её подводило… За своими мыслями Гермиона и не поняла, как через пару минут оказалась за одним столиком с Гарри, Роном и Джинни и когда умудрилась пропустить мимо ушей часть их разговора.

— …пришло письмо вам?

— От Луны, — ответила Джинни.

Услышав ответ, Гермиона невольно повернулась в сторону Лавгуд и чуть не подавилась чаем. Возле Луны стоял Малфой, и они вдвоём увлечённо что-то обсуждали.

— Всё нормально? — спросил Гарри, похлопав её по спине.

Гермиона кивнула, выдавив из себя улыбку, — и разговор за их столом возобновился.

«Нет, ненормально. Какого лешего он за этот вечер ни разу не подошёл ко мне, но сейчас говорит с Луной?! Разве они раньше общались?»

Через несколько секунд Малфой вернулся к Нотту и Гринграсс, а Лавгуд подсела к Невиллу. И только тогда Гермиона наконец перевела взгляд на сидящих рядом с ней друзей и снова прислушалась к разговору. Джинни посмотрела на неё со странным выражением на лице, в глазах — подозрение. Гермиона вопросительно приподняла брови, но Джинни ничего не сказала, молча перевела взгляд и рассмеялась шутке Рона.

Все время от времени поглядывали на часы, но Ханны всё не было и не было. Ни в без пятнадцати десять, ни в десять ровно, ни в половину одиннадцатого.

Невилл выглядывал через окно на улицу, но к «Дырявому котлу» никто не приближался. Он кричал и махал руками, высунувшись через открытое окно, но проходящие мимо волшебники, похоже, не видели и не слышали его. И с каждой минутой Гермионе становилось всё больше не по себе. Если это розыгрыш, то пора бы его заканчивать.

— Невилл, что-то случилось? — тихо произнёс женский голос с едва заметным испанским акцентом, и все повернулись на звук. Возле барной стойки стояла невысокая миловидная брюнетка. Гермиона помнила её лицо со школы, но ни за что не назвала бы имя. Брюнетка поправила и без того идеально сидящий фартук, нервно прикусила губу. Ей определённо не нравилось находиться в центре внимания. Она стушевалась и вперила взгляд в пол.

Невилл с угрюмым выражением лица закрыл окно и, вздохнув, ответил:

— Кто-то заблокировал оба выхода.

Брюнетка вопросительно приподняла брови.

— Я не знаю, Марс, — отмахнулся Невилл, устало прикрыв глаза рукой.

«Марс?» — мысленно удивилась Гермиона. А через секунду вспомнила: девчонку звали Марсела Кортес, она училась на Хаффлпаффе вместе с Ханной Аббот. Гермионе Марсела не запомнилась ничем, кроме разве что ярко-зелёных глаз.

Кто-то предложил попробовать открыть дверь ещё раз, на этот раз с Марселой, и Гермиона на автомате поднялась, на автомате наложила заклятие вместе со всеми, особо не удивившись, когда оно не сработало. И снова, и снова…

— Здесь есть ещё кто-то из персонала? — спросил Рон у Кортес, когда стало очевидно, что попытки открыть дверь бесполезны.

Та только молча покачала головой.

— Десять, — прошептала про себя Гермиона.

— Что, прости? — спросила стоящая рядом Джинни.

— Ничего, Джинни, ничего.

Но внутри всё перевернулось от того, что появилось ещё одно подтверждение её неприятной догадки.

Невилл подошёл к барной стойке и вытащил откуда-то снизу аккуратную коробочку, в которой хранились ключи.

— Я предлагаю идти спать. Мы всё равно ничего не можем сделать. Если Ханна не пришла сегодня, то появится здесь завтра утром, — он положил на стол девять ключей от комнат наверху.

Гермиона была уверена, что Невилл очень сильно сомневался в правдивости своих слов, но следовало отдать ему должное: держался он хорошо. Поэтому она подошла первой, взяла один из предложенных ключей и поднялась наверх вслед за Невиллом. За ними пошли и все остальные.

Никто не переговаривался. Слышны были только шаги. Ведущая наверх лестница скрывалась в полутьме. И потому звуки шагов казались как никогда зловещими. Даже если эти шаги — твои собственные.

Гермиона старалась дышать глубоко, чтобы не поддаваться всеобщему волнению, но это почти не помогало. Клубок тревоги в области солнечного сплетения становился всё больше и больше. На него наматывались новые нити — беспокойные мысли. И он увеличивался, сдавливая внутренности...

Дойти до своей комнаты Гермиона не успела: Рон перехватил её руку, молча кивнул в сторону Гарри и Джинни. А через несколько секунд все они сидели в комнате Гарри и мрачно смотрели друг на друга. В спальне царил полумрак, разгоняемый только парой канделябров. За окном — ни звука. Косой переулок спал, все магазины были закрыты. И только в «Дырявом котле» творилось чёрт знает что.

Джинни встала с кровати и теперь расхаживала туда-сюда по комнате. Рон гипнотизировал взглядом свой блокнот, где было написано следующее:

«Я — Гермиона
Гарри, Джинни — Луна
Гермиона — Малфой
Невилл — никто не писал
Кортес — никто не писал
Нотт — Фортескью, Нев
Астория — Нотт
Луна — Малфой
Малфой — Гермиона»

И когда он только успел всех спросить?

— Тот, кто написал эти записки, должен знать почерк Гермионы, Луны, Малфоя и Нотта, — подытожил Рон.

— Тот или те, — возразила Джинни. — Кто сказал, что наше заключение организовал только один человек?

Гермиона нервно сглотнула:

— Гарри, тебе это ничего не напоминает?

Тот неверяще помотал головой и отмахнулся.

— Лучше бы не напоминало.

Гермиона кивнула.

— Надеюсь, мы просто себя накручиваем.

— В чём дело? — вмешался Рон, оторвавшись наконец от своего блокнота.

— Есть такая книга — «Десять негритят». Известный детектив Агаты Кристи. Десять человек попадают на остров, один из них убийца, в живых не остаётся никто.

Рон фыркнул.

— И кто об этом знает? Ты и Гарри? Ну и, может, эта полукровка с Хаффлпаффа. Как там её?

— Марсела, — подсказала Гермиона.

— Да не важно, — отмахнулся Рон. — Вряд ли кто-то ещё в курсе. Ну, а вы не стали бы такого делать, эта Мирцелла…

— Марсела.

— Да хоть конь в пальто! Так вот, эта Марсела на убийцу не тянет. А мы не на острове, а в «Дырявом котле». Здесь всегда уйма посетителей. Если завтра нас не обнаружат, я очень удивлюсь. Да и кому нужна наша смерть? Пожиратели в Азкабане. Кроме Малфоев. Но у Малфоев нет мотива. Так что… — Рон развёл руками.

В какой-то степени Гермиона с ним соглашалась. Будь они у чёрта на куличках, сценарий «Десяти негритят» можно было бы реализовать, но в Косом Переулке — другое дело. Да и зачем убийце так рисковать? Рон прав. Глупости это всё.

Гермиона зевнула, прикрыв рот рукой. Она вдруг почувствовала себя очень и очень усталой. Этот день тянулся непозволительно долго — пора бы его закончить.

— Будем надеяться, что ты прав, Рон. Всем сладких снов, — Гермиона ещё раз зевнула и, получив ответные пожелания спокойной ночи, выскользнула из комнаты. Вслед за ней вышли и Рон с Джинни.

Гермиона на секунду остановилась в нерешительности посреди коридора и осмотрелась. Поговорить бы ещё с Малфоем. Он никогда раньше не пропадал на целый месяц почти что без объяснений. Но с другой стороны, не стучать же ей теперь во все двери, чтобы выяснить, какая его, правильно? Расстроенно вздохнув, Гермиона пошла к себе.

Спустя пару минут в дверь постучали.

— Не спишь? — послышался знакомый голос из коридора.

— Заходи.

Дверь тут же отворилась, Малфой проскользнул внутрь и с я-король-мира выражением лица чинно уселся на кровать.

— И что ты об этом думаешь? — спросил требовательно. Как если бы не он не давал о себе знать целый месяц. Нет, точно не он — кто-то другой.

— Даже говорить не хочу, — помотала головой Гермиона.

Малфой хмыкнул:

— Хвала Мерлину! Мы с Тео минут двадцать слушали лекцию Астории на тему: «Нас всех убьют, нужно что-то делать».

— Убить кого-то первым? — мрачно уточнила Гермиона.

— И кого ты выберешь? — спросил вкрадчиво.

Ох Малфой! Ох этот его взгляд! Взгляд змея-искусителя и невинного агнца одновременно. Глаз не отвести.

— Самого хитрожопого, конечно, — Гермиона не сдержала улыбки.

— О нет, Грейнджер! — Малфой скорчил гримасу ужаса. — Самоубийство — не выход.

Она хихикнула.

— Ещё какой выход, учитывая что других у нас-то и нет.

Губы Малфоя улыбнулись шутке, но его глаза больше не улыбались.

— Как ты? — спросил он серьёзно.

Гермиона пожала плечами:

— Хочу разобраться.

— Думаешь, Астория права?

— Мне бы этого очень не хотелось.

— Но если она права…

— Малфой…

— Нет, не перебивай, — возмутился он. — Так вот, если она права, то кто по-твоему… кхм… нас здесь собрал?

— Тот, кто определённо не дружит с головой, — фыркнула Гермиона.

— Например?

— Луна?

Нет, на самом деле она так не думала. Но когда Малфой говорил с Лавгуд сегодня вечером… Ну что за глупости?! Он же просто говорил, а не обнимал, целовал и дальше по списку.

— Луна? — удивлённо повторил Малфой.

— О чём ты с ней говорил, кстати?

— Об общем проекте, — он непринуждённо пожал плечами и улыбнулся уголками губ.

— Том самом, о котором ты не хочешь рассказать мне?

— Я сочувствую твоему будущему парню, Грейнджер. Если меня ты ревнуешь к общим проектам, то к чему ты будешь ревновать его? Или лучше спросить, к чему ты не будешь его ревновать? — Малфой сделал вид, что всерьёз над этим задумался, и Гермиона, фыркнув, легонько стукнула его по плечу.

— Да ладно тебе. Я же пообещал, что расскажу. Только позже.

«Тогда почему Лавгуд знает уже сейчас?!»

Вслух Гермиона ничего говорить не стала, прикусила язык. Хватит того, что и так упомянула его разговор с Луной.

— Спать? — спросил Малфой, наконец заметив, какой усталой она выглядела.

— Спать.

— Спокойной ночи.

— И тебе.

Он улыбнулся и вышел.

У него совсем не такая улыбка, как у Рона. Не такая открытая и искренняя — но в ней свой шарм.

Наверное, так улыбаются сфинксы, когда загадывают особенно каверзные загадки. Одними уголками губ и глазами. И от этого внутри что-то переворачивается, разбивается и складывается заново. Улыбка-обещание, улыбка-ребус. Улыбка, которая раз за разом всплывает перед мысленным взором...

Гермиона трансфигурировала лежащую на столе салфетку в ночнушку и, быстро переодевшись, нырнула под одеяло. Всё завтра, сегодня она слишком устала.


Глава 2. II

Бум!

Гермиона проснулась от шума внизу и резко села на кровати. Сонно заморгала, не поняв сперва, где находится.

Прислушалась, но разбудивший её звук не повторился. Замерла без движения ещё на несколько минут, но так и не услышала ничего, кроме собственного дыхания и бодрой песни какой-то уж очень ранней птички за окном. «Дырявый котёл» безмятежно спал. Как спал и весь Косой переулок. И журнальный столик со стоящим на нём канделябром. И небольшой резной дубовый шкаф в изножье кровати. И часы над дверью. И небрежно брошенная на одно из кресел у окна чёрная мантия.

Во всяком случае, так казалось Гермионе: было ещё очень темно и очертания предметов едва угадывались, а вставать с тёплой кровати и идти смотреть, что стряслось внизу, ей совсем не хотелось.

А может, это дверь наконец открыли?

Эта мысль заставила Гермиону рывком подняться на ноги, прошлёпать босыми ступнями по холодному полу, накинуть мантию, обуться и тихонечко, на цыпочках выйти в коридор.

Узкое пространство между комнатами освещали настенные канделябры с Никогда-не-сгорающими свечами.

Привычные Гермионе электрические лампочки в бабушкином доме были ярче, но они не давали такого мягкого, тёплого света, не дарили ощущения уюта и спокойствия.

Вспомнилось детство. Беззаботные деньки, когда маленькая Гермиона любила просыпаться раньше всех и бежать в комнату бабушки — оттуда лучше всего был виден рассвет. Вместе с бабушкой они лежали и любовались. А мир преображался у них на глазах, становился ярче, насыщеннее, интереснее. И летнее солнышко с трепетом протягивало к нему свои руки-лучики. И Гермиона знала: ощущение счастья и радости, которое наполняло её в эти моменты, она никогда не сможет выразить словами. Никогда не сможет поделиться им с кем-то. Уж слишком оно воздушное, хрупкое, нежное. Слова придадут ему вес, приземлённость — и волшебное чувство станет лишь тенью себя самого. Поэтому раннее утро для них с бабушкой всегда было временем тишины. Только они вдвоём и рассвет — все слова позже.

Как же давно это было! И как же давно Гермиона не находила времени на то, чтобы проснуться раньше и, отодвинув все тревоги на второй план, просто ждать рассвет.

Но ничего: сейчас она выяснит, что случилось внизу (если там вообще что-то случилось), не открыта ли дверь — и сразу же пойдёт смотреть рассвет. Как раз успеет.

А потом они все уйдут отсюда. Рон вчера несомненно был прав: их просто не могут не найти. «Дырявый котёл» — слишком популярное место. Да и как иначе попасть в Косой переулок, если не через «Дырявый котёл»? А значит, нужно просто немного подождать и всё обязательно будет в порядке. Их найдут.

Гермиона дошла до лестницы, ведущей на первый этаж, и остановилась. Часть ступенек было видно, остальные же терялись в темноте. Она сунула руки в карманы мантии, но палочки там не оказалось.

«Наверное, оставила в сумке», — решила Гермиона. Она старалась не колдовать в доме у бабушки, и за два года привычка постоянно носить с собой палочку сошла на нет.

— Ты чё тут шастаешь? — раздался за спиной хриплый шёпот, Гермиона отпрыгнула в сторону и чуть не слетела вниз по лестнице, когда её в последний момент схватили за руку и потянули наверх.

Она оказалась носом к носу с раздражённым Теодором Ноттом.

— Ну? — буркнул он, отпуская её.

Гермиона недовольно поджала губы. С какой стати Нотт вёл себя так, будто она должна перед ним отчитываться? Гермиона сложила руки на груди, но решив наконец, что Нотт не стоил того, чтобы тратить на него время и нервы, ответила холодно и лаконично, под стать самому Нотту:

— Шум внизу. Шла проверить. Ты?

— Топот слонихи. Шёл проверить, — ухмыльнулся Нотт.

Усилием воли Гермиона заставила себя промолчать. Они больше не в школе. Если он не умеет по-человечески разговаривать — это его проблемы и абсолютно точно не её вина. Она молча обернулась и пошла вниз по лестнице. Нотт так же молча последовал за ней.

Что, не всё сказал?!

Они прошли освещённую часть лестницы и дальше продолжили спускаться медленнее, осторожнее. Ступеньки были узкими, в темноте и не разглядеть, куда ступаешь.

Гермиона внутренне негодовала. У Нотта наверняка была с собой палочка! Но нет, он не мог наколдовать Люмос и упростить жизнь и себе, и Гермионе. Да и она тоже сделала глупость: вместо того, чтобы злиться на Нотта и показывать характер, вернулась бы лучше в комнату за палочкой. Не мучилась бы сейчас. Но теперь Гермиона этого сделать не могла: не хотела выглядеть глупо в глаза Нотта. И попробуйте доказать, что в её жизни не изменится ровным счётом ничего от того, выставит она себя перед ним идиоткой или нет. Понять-то она поймёт, да и сейчас это знает, но поступать по-другому не станет. В том и беда.

Увлёкшись самобичеванием, Гермиона потеряла бдительность и оступилась на последней ступеньке. Тихонько пискнула и выставила руки вперёд, готовясь смягчить падение, но его не последовало: Нотт молча поймал её за талию и довольно грубо отодвинул в сторону. А через несколько секунд спросил:

— Разве вчера кто-то гасил свечи?

— Я ушла сразу за Невиллом. Я не видела.

Тем не менее горела только одна свеча — на ближайшем канделябре. Её мягкого света было слишком мало, и бар утопал в предрассветном полумраке. От неё Нотт зажёг остальные две на том же канделябре и взялся за следующий. Удивлённо посмотрев на него, Гермиона взяла одну из горящих свечей и направилась зажигать канделябры по другую сторону от лестницы. Между лопатками тут же начало жечь от пристального взгляда Нотта.

Что за чёрт?! Ну с ней-то всё понятно, а он почему не мог зажечь свечи с помощью волшебной палочки? Язык чесался спросить, но Гермиона молчала: Нотт не внушал доверия, и ей совсем не хотелось, чтобы он знал, что у неё нет с собой палочки. Но что с ним не так? Почему он так себя ведёт? В школе Нотт таким не был.

Сверху послышался приглушённый звук приближающихся шагов.

Гермиона продолжала двигаться и зажигать свечу за свечой. Так они с Ноттом обошли весь бар каждый со своей стороны, и снова сошлись почти посередине — у дальней стены, что напротив лестницы.

Шаги приближались и, расправившись с последней свечой, Гермиона повернулась на звук. Краем глаза она заметила движение: видимо, Нотт тоже повернулся.

По ступенькам почти бесшумно спускалась Кортес. Добравшись почти что до конца, она подняла взгляд на Гермиону с Ноттом и вдруг застыла. Её глаза расширились, и она поднесла руку ко рту, будто пыталась сдержать крик.

Гермиона изумлённо приподняла брови.

Вполне возможно, что с точки зрения Кортес открывшаяся взору картина была немного странной: двое волшебников возле канделябров со свечами в руках. Но не более того. Может, она решила, что они встречаются, и это её так шокировало? Гермиона хотела спросить, но не успела: справа от неё Нотт резко втянул ртом воздух и сделал шаг назад. Она повернулась в его сторону, и боковым зрением заметила что-то красное на стене, перевела взгляд.

Сердце ухнуло вниз, Гермиона отпрыгнула назад и едва не налетела на один из столиков. Свеча в её руках погасла.

На серой стене между двумя последними зажжёнными канделябрами, прямо напротив ведущей на второй этаж лестницы, была нарисована кроваво-красная девятка. К горлу тут же подступил ком, и Гермиона хотела было отвернуться, но не могла: взгляд невольно спускался вниз вместе со стекающей с кончика девятки алой каплей.

Так вот что увидела Кортес: двух волшебников с зажжёнными свечами и это. Тошнота стала более ощутимой, изображение перед глазами начало выцветать и меркнуть, доносившееся с улицы птичье пение отдалялось и отдалялось… Гермиона усилием воли заставила себя отвести взгляд и скорее упала, чем села на ближайший стул.

Перед глазами продолжало темнеть…

Когда мир вокруг снова обрёл резкость, Нотт внимательно изучал девятку, а Кортес сидела на ступеньке лестницы и массировала руками виски. Только тогда Гермиона ощутила, как неприятно липнет ночнушка к полностью вспотевшей спине, и невольно поёжилась.

— Девять? — пробормотал Нотт, склонив голову набок.

— Вчера нас было десять.

Теперь на Гермиону внимательно смотрели и Нотт, и Кортес. Вздохнув, она повторила то же самое, что говорила вчера своим друзьям про книгу Агаты Кристи и схожесть их ситуации. Нотт прищурился и так пристально вглядывался в лицо Гермионы, что ей пришлось взять в кулак всё своё самообладание, чтобы не начать ёрзать на стуле под его внимательным взглядом и не отвести глаз. Они не разорвали зрительного контакта даже тогда, когда Кортес заговорила:

— Ты хочешь сказать, что сегодня ночью?..

— Я хочу сказать, что мы даже не знаем, настоящая это кровь или нет, — получилось более резко и холодно, чем хотелось бы, но Гермиона не могла сдержаться: закончи Кортес эту фразу, происходящее начало бы казаться куда реальнее. Даже несмотря на то, что голос у Кортес был тихий, мягкий. Приятный.

Нотт вопросительно приподнял бровь. Мол, и как ты предлагаешь это проверить?

— Есть специальное заклятие, которое позволяет определить, настоящая кровь или нет. Также с его помощью можно отличить кровь человека от крови животного или волшебного животн…

— На кой нам теория, всезнайка? Знаешь как — делай.

Именно этого Гермионе сейчас и хотелось больше всего: выяснить, что за жидкость на стене, тем самым утерев Нотту нос, и посмотреть на него сверху вниз с той же дозой пренебрежения, с которой он произнёс свою последнюю фразу. Зачем хамить в ответ, если можно доказать своё превосходство на деле?

Ну почему, почему она не вернулась за волшебной палочкой раньше?

— Теодор, — голос Кортес звучал как всегда тихо, но теперь ещё и твёрдо, — если ничего не можешь сделать, будь добр, не хами тому, кто может.

Нотт фыркнул, но не ответил. На его лице отразилось изумление: он не ожидал ничего подобного от стеснительной Кортес. А кто ожидал?

— Гермиона, так у тебя получится определить, кому принадлежит кровь?

— Конечно. Я только схожу за палочкой.

Гермиона встала со стула. В голове только-только начала формироваться мысль о том, что они будут делать, если кто-то из их десятки в самом деле мёртв, когда два внимательных взгляда убили эту мысль в зародыше.

— В чём дело? — спросила наконец Гермиона, когда ни Нотт, ни Кортес не сказали ни слова, но и глаз от неё не отвели.

И после её слов, словно по мановению волшебной палочки, эти двое так же молча уставились друг на друга.

Ну да, ребят, давайте поиграем в гляделки. Кого-то, возможно, убили, но ничего! Мы же никуда не спешим, правильно? Играем в гляделки, да!

Когда Гермиона уже отчаялась дождаться ответа, Кортес перевела на неё взгляд своих зелёных глаз и заговорила:

— Я проснулась очень рано и услышала шаги. Я так понимаю, что ваши, — она махнула рукой в сторону Гермионы и Нотта. — Я хотела сразу же выйти и узнать, что происходит. Уже взялась за ручку двери, когда поняла, что в кармане мантии палочки нет. А я точно помню, что вчера оставила её там. Но палочки нет ни в кармане, ни в номере.

— Аналогично, — буркнул Нотт и сложил руки на груди.

Нет, этого просто не может быть! Нет.

Гермиона, неверяще помотав головой, кинулась к лестнице. Кортес встала со ступенек и посторонилась, но Гермиона даже не поблагодарила её — молча пронеслась мимо.

Дежавю.

Такое уже было. Было в тот день, когда она проснулась спиной к каменной ограде, открыла глаза и увидела пустошь. А потом добровольно, ни о чём не догадываясь, пошла навстречу собственному пеклу.

Такое уже было. И тогда Гермиона запаниковала, а впоследствии позволила сбить себя с толку. Ничего хорошего не начиналось с пропажи волшебной палочки.

Когда Нотт и Кортес вошли в её комнату и закрыли за собой дверь, Гермиона не обратила на них никакого внимания. Её одеяло уже валялось на полу, рядом с ним — вывернутая наизнанку сумка и ключи. Кровать и кресла были сдвинуты в сторону, а сама Гермиона рассеянно разглядывала интерьер, не зная, где ещё искать пропажу.

Шкаф. Нужно посмотреть в шкафу. Но на пути вырос Нотт и ощутимо тряхнул её за плечи.

— Её нет, Грейнджер.

Серьёзные карие глаза Нотта были совсем близко.

«Уйди, Нотт. Просто уйди».

— Нужно искать выход, а не палочку. Её нет.

Но как же?.. Как же так? Что?..

— Грейнджер, — он снова её встряхнул.

Она на миг закрыла глаза. Глубоко вдохнула. Открыла. Отцепила от своих плеч его руки.

— Если кто-то мёртв, нужно найти тело, — твёрдо сказала Гермиона.

Кортес кивнула:

— Пройдёмся по комнатам, заодно и расскажем остальным.

— Нет, — гаркнул Нотт и схватил её за руку, останавливая.

— Нет? — переспросила Кортес.

— Мы выясним, что произошло. Втроём. И посмотрим на реакцию остальных.

Гермиона фыркнула:

— С каких пор ты у нас за главного?

Нотт моментально отпустил Кортес и снова оказался нос к носу с Гермионой:

— Нравится втыкать палки в колёса? Специально нас тормозишь или как? Тебе есть что скрывать. Я прав, Грейнджер? — прошипел он, с подозрением сузив глаза.

— Нет.

Он не отреагировал, по всей видимости, ожидая продолжения, но Гермиона прекрасно понимала: скажи она хоть слово — и он тут же сделает её своим главным подозреваемым, ведь это будет выглядеть так, будто она оправдывается.

Гермиона смотрела ему в глаза уверенно и открыто. Мол, мне нечего скрывать, но ты думай, что хочешь.

— Хорошо, — сказал Нотт наконец и вышел в коридор.

— Мы все на нервах, — развела руками Кортес и махнула головой в сторону двери, за которой скрылся Нотт.

— Это не оправдание.

— Но всё же лучше, чем ничего.

Гермиона пожала плечами и достала из своей чёрной сумочки небольшой блокнот и ручку.

— Идём? — спросила у Кортес. Та молча направилась к выходу.

Когда они вышли в коридор, Нотт стоял возле открытого десятого номера и жестами подзывал подойти ближе.

— Это моя комната, — полушёпотом сказала Кортес. — В чём дело?

Нотт досадливо махнул рукой. Видимо, он подумал, что раз в комнате никого нет, значит… Нет, стоп. Она не хочет думать, что это значит.

Гермиона молча записала, что десятая комната принадлежит Кортес.

— Тогда идём дальше. Не шумим, заходит кто-то один, — шепнул им Нотт и, не дожидаясь ответа, тихонько приоткрыл дверь девятой комнаты.

Они прошли уже восемь номеров с конца (если считать их комнаты тоже) и везде всё было в порядке. Когда остались только первая и вторая, Нотт на миг заколебался.

— В чём дело? — тихо спросила Гермиона, стараясь унять дрожь в руках. Осталось две комнаты — и они выяснят, что произошло этой ночью. И произошло ли?

Нотт одарил её недовольным взглядом исподлобья и ничего не ответил.

— Он переживает за Малфоя, — полушёпотом ответила вместо него Кортес. — У того первый номер.

Нотт что-то недовольно прошипел в ответ и наконец вошёл внутрь. Гермиона прикусила губу и скрестила пальцы на левой руке. В этот миг она как никогда хотела, чтобы дурацкая девятка на стене и пропавшие палочки оказались чьей-то глупой шуткой.

Рука дрогнула, когда выводила два последних имени на листе. Получилось у неё следующее:

Левый ряд

1. Малфой
3. Нотт
5. Рон
7. Гринграсс
9. Невилл

Правый ряд
2. Лавгуд
4. Гарри
6. Моя
8. Джинни
10. Кортес

Нотт вышел в коридор и тут же наткнулся на два вопросительных взгляда.

— Живой, — сказал он коротко и направился к следующей двери.

Гермиона выдохнула.

— Что? — спросила она, заметив внимательный взгляд Кортес. — Малфой — мой друг.

— Сюда идите, — полушёпотом позвал Нотт. Хотя прозвучало это скорее как приказ.

Второй номер, как определила методом исключения Гермиона, должен был принадлежать Луне Лавгуд.

— Возле кресел, — подсказал Нотт. И Гермиона машинально перевела взгляд в указанном направлении. Сперва она заметила валяющиеся на полу знакомые серёжки-редиски, и только потом — кровь. Немного. Несколько капель тут и там, недалеко от серёжек.

— Мы не можем быть уверены, что это в самом деле кровь, — тут же высказала своё мнение Гермиона. — А даже если и кровь, без волшебной палочки не определить, кому она принадлежит.

— Ладно. Есть способ определить, кровь ли это вообще?

— Если наш… — Гермиона запнулась, не зная, как его или её назвать, — «художник» превратил в кровь воду или другой напиток, то через двадцать четыре часа, жидкость посветлеет и станет насыщенно розовой.

— Стоит проверить, если мы не найдём тело.

Гермиона молча кивнула. С одной стороны, это было глупостью: возможно, кровь принадлежала животному, Луна жива, а «художник» зачем-то инсценировал её смерть. Тогда жидкость не поменяет цвет, и все начнут себя накручивать. Но с другой стороны: нужно взять образец на случай, если «художник» захочет убраться. Тогда они хотя бы будут знать, что сделали всё возможное, чтобы докопаться до истины.

— В хранилище должны быть чистые флакончики для зелий, — сообщила Кортес.

Они снова оказались в коридоре, спустились по лестнице, внимательно осмотрели бар. Никто не сказал ни слова — все трое молчаливо согласились искать тело. Но в баре всё было в порядке. На кухне и в хранилище — тоже. За исключением одного.

— Часть продуктов нарезана, ножи пропали, — объявила Кортес.

— Зато у кого-то появилась коллекция ножей и волшебных палочек, — мрачно буркнул Нотт.

В ванной для персонала тоже ничего странного не обнаружилось. И в конце концов, троица, прихватив пустой флакончик, вернулась во второй номер.

Кортес села на кровать. Гермиона вытащила пробку и постаралась мысленно настроиться на то, что сейчас ей нужно будет собрать во флакончик то, что вполне вероятно может оказаться кровью. Она не успела даже наклониться, когда Нотт забрал у неё флакончик и молча опустился на колени. Рвано выдохнув, Гермиона с облегчением присела на кровать рядом с Кортес.

— Пробку, — сказал Нотт через некоторое время и протянул руку. Получив желаемое, он закупорил флакончик и положил на стол. Жидкости там было совсем мало — только на дне.

Нотт, ни слова не говоря, прошествовал в ванную, которая была в каждом номере, и через несколько секунд оттуда донеслось журчание воды.

— Это было мило с его стороны, — прокомментировала Кортес.

Гермиона поджала губы. Может, это и было мило, но она прекрасно обошлась бы и без такой милости, и без Нотта вообще, — слишком много крови он ей сегодня испортил.

— В твоих «Десяти негритятах» тоже так было? — спросил вернувшийся из ванной Нотт.

— Как?

— Тела убитых исчезали.

— Нет. Тела были.

— Как персонажи умерли?

— По-разному, — пожала плечами Гермиона. — В соответствии со считалочкой, но я не вспомню её дословно.

— Убийцу не нашли?

— Нет, это было идеальное преступление.

— Мотив?

— Убийца работал юристом. Люди, которых он собрал на острове, были в той или иной степени виновны в чьей-либо смерти. Но их так и не привлекли к ответственности. В первый же день он предъявил им обвинения, а потом... — она замолчала, обводя своих слушателей многозначительным взглядом. — Дело не смогли раскрыть, пока не нашли письмо в бутылке. В нём убийца объяснял, что произошло. Сам он застрелился.

— Нам это ничего не даёт.

— Мне кажется, она жива, — вмешалась Кортес. — «Художнику» была бы выгодна паника. Увидев тело, мы бы запаниковали. А так… Происходящее странно и подозрительно, но…

— Но с другой стороны, — перебила Гермиона, — что, если «художник» хочет усыпить нашу бдительность? Мы будем думать, что всё в порядке, потому что доказательств смерти Лавгуд у нас нет. Даже если окажется, что кровь настоящая.

— Зато мы знаем, что отсюда можно выйти. Иначе куда делась Лавгуд? — буркнул Нотт, сложив руки на груди.

Все притихли, обдумывая ситуацию. В глубине души Гермиона надеялась, что происходящее — шутка. Что до обеда произойдёт ещё что-то из ряда вон, а потом их отсюда выпустят. Иначе почему зелье показало, что у отправителя приглашения были чистые намерения?

— У тебя синяк на правом виске, Кортес. Вчера его не было. Откуда? — разрезал тишину голос Нотта.

Кортес пожала плечами:

— Пыталась аппарировать, меня отбросило защитным полем, и я ударилась головой о ножку кресла.

Гермиона уставилась на неё в неверии:

— Ты пыталась аппарировать через защитное поле? Да тебя могло разорвать на куски! Разве ты не знала?!

— Уже выяснила.

Это было странно. Если Кортес понятия не имела о возможном риске, то почему не предложила аппарацию вчера, когда все сидели в баре?

Гермиона прочистила горло. Нужно было что-то сказать и немедленно. Потому что если Марсела Кортес и в самом деле «художник», лучше не подавать виду, что догадываешься, и…

— Чё будем делать с флакончиком? — почти что скучающим тоном спросил Нотт. На миг их с Гермионой взгляды встретились, и он едва заметно ей кивнул.

«Мерлин, что ты за человек, Теодор Нотт?! Во что играешь?»

— Я бы задала вопрос по-другому: расскажем ли мы про флакончик до того, как станет понятно, настоящая кровь или нет? — поддержала Гермиона.

Нотт кивнул:

— Мы можем сказать, что он у одного из нас. И посмотреть на реакцию.

— И если моя теория верна, «художник» попытается выяснить, у кого он, и уничтожить его, чтобы мы и дальше продолжали во всём сомневаться.

— У него есть палочка.

— Аргумент. Но, думаю, он не станет её использовать без крайней необходимости. Иначе у нас больше шансов его вычислить.

— Мы не можем знать, станет или нет.

— Что мы вообще сейчас можем знать?

Нотт снова согласно кивнул. Но Гермиона не могла отделаться от чувства, что его внезапной покладистости верить не стоило, — он что-то задумал. Он определённо что-то задумал. Что?

В груди защемило от плохого предчувствия. А карие глаза Нотта внимательно следили за ней исподлобья. Холодные. Расчётливые.

— Нужно убрать здесь всё и посмотреть на реакцию… — не успела Гермиона договорить, как Нотт вырвал из её блокнота лист, вытер с пола оставшиеся следы крови и спрятал серьги-редиски под подушку.

— Ш-ш-ш, — Кортес приложила палец к губам. — Кто-то идёт. Слышите шаги?

Нотт быстро спрятал флакончик в кармане мантии — и дверь открылась.

— Вы почему не спите? — спросил Невилл, сонно щурясь.

— У нас чрезвычайная ситуация, — ответила Гермиона.

Невилл, нахмурившись, закрыл за собой дверь и прошёл вглубь комнаты.

— Что случилось?

Про себя Гермиона отметила, что на пол, где меньше минуты назад лежали серёжки, он не посмотрел ни разу — только на лица собравшихся.

— Убийство, — мрачно ответил Нотт.

Невилл побледнел, но взгляд его был сфокусирован исключительно на Нотте. Если Невилл имел какое-то отношение к происходящему — он себя не выдал.

Появившаяся через пару минут Гринграсс отреагировала куда более эмоционально. Она раз пять повторила, что их всех убьют, и только потом выслушала всю историю до конца. Судя по всему, Гринграсс была уверена, что Луна мертва. И ничто не могло убедить её в обратном.

— Вы мёртвого поднимете, — с порога объявил Малфой, закрыл за собой дверь и посмотрел на собравшихся. — И что вы, собственно говоря, делаете в номере Луны без Луны?

— С чего ты взял, что это её номер? — спросила Кортес абсолютно беззаботно.

Она настолько хорошо притворялась, или её в самом деле не трогало происходящее?

Малфой закатил глаза:

— Не поверишь — вчера увидел, когда заходил в свой номер напротив.

— Возможно, её убили.

В отличие от Невилла и Гринграсс, Малфой окинул комнату беглым взглядом, но и он особого внимания пространству перед креслами не уделил. В смерть Лавгуд не поверил и минут десять спорил с Гринграсс, убеждая её, что прямых доказательств у них нет. Наколдовать кровь — раз плюнуть. Чего уж там, даже бездыханное тело — не доказательство, Напиток Живой смерти никто не отменял. Без волшебных палочек нельзя ни-че-го доказать или опровергнуть.

Гермиона была готова подписаться под каждым словом, но Гринграсс только качала головой, отстаивая своё мнение.

— Что случилось? — спросил с порога Рон, одним своим появлением прекращая долгий нелепый спор. Синяки у него под глазами стали более выразительными. Взгляд — более серьёзным.

При упоминании убийства Рон молча поднял вверх указательный палец — мол, подождите, — вышел из комнаты и через несколько секунд вернулся назад с блокнотом.

На этом моменте, кто-то как будто нажал на «Стоп» — и мозг Гермионы начал воспринимать происходящее в полусонном режиме. На часах было девять утра, но, казалось, за едва успевший начаться день произошло больше, чем за последние два года жизни Гермионы Грейнджер.

Хотелось посидеть в тишине и собраться с мыслями. Записать все факты и постараться понять, что за чертовщина происходила и почему. Но вместо этого Гермиона ловила на себе странные взгляды Джинни. Поражалась неожиданно эмоциональной реакции Гарри (с ним определённо нужно было поговорить: он ходил из угла в угол, словно неприкаянный, — как бы снова не начал винить себя в том, что кто-то умер (а это ещё не факт!) из-за него). Слушала, как Нотт в своей грубой манере рассказывал всем про флакончик. А после обсуждала утренние происшествия с Роном:

— Я поняла, что позади что-то есть, только по реакции Кортес… Нет, не могла заметить раньше. Было темно, когда мы только спустились в бар… Я держала в правой руке свечу. Получается, что закрывала себе обзор рукой... Мне нужно было поднять свечу немного выше уровня глаз, чтобы зажечь канделябр. То есть, меня ещё и частично слепил огонь… Теоретически, я могла бы заметить, когда шла от предпоследнего канделябра к последнему, но я не смотрела.

— Нотт, тогда как мог не заметить ты? Ты-то себе обзор правой рукой не закрывал, правильно?

— Я левша. И стоял справа от Грейнджер.

После этого большинство захотело спуститься вниз — поглядеть на уродливую девятку.

Их шаги отдалялись, голоса становились всё тише. И Гермиона, отстав от остальных, юркнула в свой номер. Осмотрелась — утреннее солнце бережно ласкало разбросанные в беспорядке вещи. Но мрачное настроение преображало лучи в стервятников, пировавших на поле брани. Превращало солнце в насмешливо ухмыляющегося врага...

Гермиона моргнула, сбросив наваждение. Быстро прибравшись, она зашла в небольшую ванную комнату и ополоснула лицо водой, но уходить не спешила: некоторое время с недовольством вглядывалась в собственные испуганные глаза, которые отражало небольшое круглое зеркало. Ох, если бы в карих радужках могли храниться ответы на её вопросы!

Ситуация полностью вышла из-под контроля, и Гермиона то и дело ловила себя на мысли, что было бы намного легче, знай они наверняка, жива Луна или нет. Убил ли её «художник»? Если да, то почему? А если нет, то что у него в голове? Зачем затеял этот цирк?

— Гермиона? Ты здесь?

— Иду!

Когда она вышла из ванной, Рон, Гарри и Джинни уже сидели на кровати. Рон переписывал из её блокнота, кому принадлежит какой номер. Остальные заглядывали ему через плечо.

— Узнали что-то новое?

Рон помотал головой:

— Нет, но мне не очень верится, что ты могла не заметить девятку, когда…

— Но…

— Ш-ш-ш, я не договорил, — Рон наконец оторвался от записей и посмотрел на неё. — Нотт сказал, что левша. Но если это не так, то у него была отличная возможность наколдовать девятку, пока он держал свечу в левой руке. Таким образом, ты не заметила число, потому что его ещё не было на стене.

Гермиона помотала головой:

— Нотт в самом деле левша, Рон. Я помню, как на уроках он всегда сидел по левую сторону от Малфоя, чтобы им обоим было удобно писать. Разве что Нотт стал амбидекстром.

Рон вопросительно приподнял брови.

— Человеком, который с одинаковой эффективностью может использовать и правую, и левую руку. Я сама когда-то пыталась этому научиться, но так и не осилила ни одно тяжёлое заклинание. Всё время были какие-то побочные эффекты, — Гермиона поморщилась, вспоминая, как при попытке превратить воду в яблочный сок, получила не только нужный оттенок, но и ворох проблем в придачу. Почти сразу после трансфигурации стакан с жидкостью треснул, и от пролившегося «сока» на библиотечном столе появилось большое чёрное дымящееся пятно. При попытке его убрать Гермиона случайно «убрала» все слова из находящейся на этом же столе библиотечной книги. Спустя пару часов получилось исправить и то и другое, но половина библиотеки утопала в дыму, а у самой Гермионы нещадно слезились глаза. Ей несказанно повезло, что дым не успел добраться до миссис Пинс, а студентов в тот воскресный вечер в библиотеке почти не было.

— Вы с Ноттом какое-то время стояли спиной к Кортес. У неё была возможность наколдовать всё что угодно, — выдвинул Рон новую версию.

Гермиона задумчиво помотала головой:

— Не аргумент. Ночью такая возможность была буквально у каждого.

Рон вздохнул.

— Ты кого-то подозреваешь? — спросил он наконец.

— И да и нет. Что, если «художник» не здесь, не один из нас? Мы не можем выйти, но, возможно, он может зайти.

— А чтобы мы так не думали, он использовал сценарий, который такого варианта не допускает, — продолжил вместо неё Рон.

— Если «художник» — один из нас, он будет в восторге от этой теории, — вклинилась Джинни и сложила руки на груди в защитном жесте.

— Ладно, — согласился Рон, — кто из нашей десятки мог это сделать? Гарри, есть идеи?

Гарри поднял взгляд и прочистил горло. За время обсуждения он не сказал ни слова, что было очень нетипичным. Обычно в таких ситуациях он брал на себя роль лидера, и остальные, независимо от того, соглашались они с его решениями полностью или только отчасти, всё равно следовали за ним. Сейчас же Гарри выглядел совершенно разбитым. Его лицо было болезненно бледным, и он постоянно ёрзал на стуле, явно размышляя о своём.

— Я не могу сказать, что кого-то подозреваю. У меня не вызывают доверия Нотт, Гринграсс и Кортес. Но мы толком их не знаем, так что… — Гарри пожал плечами.

Рон кивнул, записал что-то в свой блокнот и повернулся к Джинни. Та покачала головой.

— Нотт, Малфой. Нотт потому, что он слишком пристально за всеми наблюдает. А Малфой потому, что выглядит слишком спокойным.

— Он всегда так выглядит, — не удержалась Гермиона, но ответа не получила, только ещё один внимательный взгляд Джинни.

— Гермиона?

— Вам не понравится то, что я скажу, Рон, — предупредила она, поджав губы. Ей совсем не хотелось делиться мыслями о том, кто вызывал у неё сомнения, но она надеялась, что хотя бы это выведет Гарри из его странного состояния.

— Но ты всё же скажи, — поторопил Рон. Да и Джинни теперь не сводила с неё глаз.

— Во-первых, Кортес. Она здесь работает, значит, знает это заведение от и до. У неё была возможность, — начала Гермиона с более простого. — А во-вторых, — она сделала паузу, колеблясь.

— Во-вторых?..

— Во-вторых, Невилл. Уверена, он часто приходил сюда к Ханне. И мог замещать её не раз и не два.

Рон вздохнул. А Джинни, казалось, смотрела теперь на Гермиону с толикой облегчения. Гарри только пожал плечами.

— Я думал об этом, — признался Рон. — Но знаешь, мы вместе работаем в Аврорате, часто общаемся… Я не могу быть объективным, но я не верю, что Невилл станет разыгрывать убийство или ещё хуже — совершит его. Хотя ты права: и Невилл, и Кортес теоретически имели возможность.

— Рон, — перебила Гермиона, — мне неприятно такое говорить, но у Невилла есть ещё и мотив. Он встречался с Луной — это раз. И мы не знаем, почему они расстались. Вполне возможно, он до сих пор на неё злится. У него есть повод ненавидеть Нотта — мы вчера слышали, что у них конфликт из-за мороженого. У него есть повод ненавидеть Малфоя, тот нещадно дразнил его в школе. Плюс мы не знаем, не было ли конфликтов у Невилла и Кортес. Я не говорю, что Невилл — «художник», но факты явно играют против него.

— Думаешь, кто-то хотел его подставить?

— Не знаю, Рон. Я уже ничего не знаю.

Но хуже всего было другое: Гермиона не просто не знала чего-то, она ещё и понятия не имела, как получить нужную информацию.

— Ладно, разберёмся, — снова вздохнул Рон. — Я и сам подозреваю Кортес по той же причине, что и ты, Гермиона. И Малфоя. Он ненавидел и меня, и Гарри, и Джинни, и Луну, и Невилла.

— Но…

— Не надо, Гермиона. Допустим, он друг тебе, но не мне.

«Допустим» неприятно резануло слух. Она общалась с Малфоем уже год и старалась сделать всё, чтобы трое очень близких ей людей — Гарри, Рон и Малфой — не испытывали ненависти друг к другу. И что? Чем всё кончилось? Тем, что Рон не только не подружился с Малфоем сам, но и сомневался в её дружбе с ним.

— Нет, даже не начинай, Гермиона, — поднял руки в останавливающем жесте Рон, хоть она не успела ещё и рта открыть. — Мы всё равно останемся каждый при своём мнении.

Гермиона демонстративно поджала губы. Но Рон только покачал головой и перевёл тему. Рассказал, что произошло утром в баре. Как все согласились, что если уж «художник» решил следовать сценарию Агаты Кристи, то лучше держаться вместе. И поскольку Луна пропала ночью, было решено встретиться ближе к вечеру. Нотт предложил собираться по группам. Волшебницы в баре. Волшебники — наверху. За что Гермиона его мысленно поблагодарила: чем меньше компания — тем больше шансов разговорить каждого.

— Так что спускайся где-то в девять в бар, — подытожил Рон. — Может, вам с Джинни удастся что-то выяснить. Заодно и понаблюдаете за Кортес, — он встал и сладко потянулся. — До вечера.

— До вечера, — ответила Гермиона и откинулась на спинку кресла.

Вскоре комната опустела. Только из коридора и бара доносились взволнованные голоса, которые Гермиона безуспешно пыталась игнорировать. Она потёрла ладонями глаза. Ей нужно было выспаться. Сейчас одиннадцать утра — значит, она провела на ногах семь часов. По ощущениям — куда больше.

Гермиона устала. Очень устала.

Но мыслей в голове было слишком много. Разве они позволят уснуть?

Во-первых, попытка привести Гарри в чувство с треском провалилась. Он должен был отреагировать на её обвинения — слово «друзья» для него не пустой звук. Так в чём же дело? Как так получилось, что Гарри ни слова не сказал в защиту Невилла?

Нет, с ним непременно нужно поговорить. И чем скорее — тем лучше.

Да и не только с ним. С Роном тоже. Ни до войны, ни во время войны Гермиона не видела, чтобы он был таким уставшим. Рон не только работал в Аврорате (где уже несколько месяцев числился одним из лучших стратегов), но и помогал Джорджу с магазином. После войны он, казалось, решил взвалить себе на плечи всё, что только можно было взвалить. Да что там взвалить! Рон каким-то чудом умудрялся тащить эту ношу уже два года.

И Гермиона не сомневалась: он чувствовал себя виноватым. Похоже, собственная совесть вынесла ему приговор и заставила отбывать наказание. Так было неправильно. Такой Рон был неправильным. Рон — это искренние улыбки и непринуждённость. Сейчас же его веселье казалось скорее защитной реакцией на происходящее. Вынужденное. И немного фальшивое. Со щепоткой усталости. Ему нужно было бросить магазин. Вот только сам Рон вряд ли с этим согласится…

И Джинни. За вчерашний вечер и сегодняшнее утро Гермиона получила от неё рекордное количество странных, нечитаемых взглядов. Значит, с Джинни тоже нужно было поговорить тет-а-тет.

Но больше всего хотелось пообщаться с Кортес. У неё были все шансы оказаться «художником». На убийцу она не тянула, но и доказательств того, что Луна мертва, нет. Так что Гермиона очень надеялась, что сегодня вечером у них с Джинни получится выведать у Кортес хоть что-нибудь. А потому нужно обязательно хорошо выспаться — вечер обещал быть тяжёлым.

Гермиона сняла мантию и положила на кресло. Она уже было собралась нырнуть под одеяло, когда заметила, что из кармана мантии выкатился знакомый флакончик.

Зловредный Нотт! И когда только успел его подкинуть?!

Что ж, ладно. Гермиона пожала плечами, подняла флакончик с кресла и сунула в свою чёрную сумку, к одиноко лежащим там ключам от бабушкиного дома.

Она ещё успеет встать задолго до девяти вечера и со всем разобраться.


* * *

Гермионе снился город. Никогда пустошь или кинжал — их она больше не боялась. Но город снился часто. Как и теперь: она видела стену, которая становилась всё уже и уже, выше и выше. Но Гермиона шла по ней, потому что позади раздавались шаги. Кто-то догонял её. Кто-то шёл быстрее, чем она. Кто-то не желал ей ничего хорошего. Старался идти тихо, чтобы не спугнуть — но она слышала.

Шаги приближались, а стена становилась всё тоньше и выше. Чей-то голос крикнул, чтобы она прыгала. Потом ещё один. Якобы у неё нет другого выхода, только прыгать.

Но Гермиона не будет прыгать — она же не самоубийца, в конце концов! Вот только теперь ей не ступить ни шагу вперёд — стена была даже уже каната. Не отступить назад — шаги приближались. А голоса внизу, как заведённые твердили одно-единственное слово: «Прыгай!»

Гермиона проснулась и резко села на кровати, тяжело дыша. Рядом что-то упало на пол — и она вскрикнула. Сердце — вскачь. Святой Мерлин! Это ещё что такое?!

— Прости, я не хотела тебя напугать, — тихо сказала Джинни, поднимая с пола чёрную сумку Гермионы. Так тихо, что было почти не слышно из-за сумасшедшего стука крови в ушах.

— Что ты здесь делаешь, Джин?

— Я хотела посмотреть твои записи. Так и не запомнила, кому принадлежит какая комната, — Джинни натянуто улыбнулась.

— Блокнот прямо на столе перед тобой — не в сумке.

— Ой, спасибо! И как я не заметила?! Я вечером верну, — Джинни схватила блокнот и направилась в сторону выхода.

— Ты могла взять блокнот Рона. Он всё у меня переписал.

— Да, но я забыла, какая у него комната, — Джинни неловко пожала плечами и вышла в коридор.

Правда, Гермиона ей совсем не поверила. Глубоко вздохнув, она откинулась на подушки и застонала. После сна усталость только усилилась, и не хотелось делать ничего, лишь закрыть глаза и лежать на кровати. И уж точно не думать о странном поведении Джинни.

Вздохнув, Гермиона медленно встала. Потёрла глаза ладонями, размяла шею, руки, ноги, но бодрости не прибавилось. Оставалось только надеяться, что душ и кофе после него способны творить чудеса.

Гермиона открыла шкаф, чтобы взять полотенце, да так и застыла. В шкафу были не только полотенца, но и одежда. Аккуратная стопочка футболок, такая же — брюк, несколько мантий. На другой полке — нижнее бельё и носки. На следующей — ночнушка, пижама, несколько резинок для волос и мягкие домашние тапочки. Всё светло-серое.

Ох, как это мило со стороны «художника» — позаботиться о том, чтобы у них не было проблем с одеждой! Поражённая догадкой, Гермиона даже пересчитала количество футболок — девять. Ну конечно девять! Вот оно: прямое доказательство того, что в скором времени отсюда не выбраться.

Она схватила полотенце и со злостью захлопнула дверцу. Вздохнула, недовольно поджала губы, мысленно досчитала до десяти. Принимая поражение, снова открыла шкаф и потянулась к нужным ей вещам. Переодеваться после душа во вчерашние определённо не захочется, так смысл упираться? Вряд ли «художник» решит убить кого-нибудь с помощью мантии.

Несолидно. Да и зачем их тогда столько? Хватило бы одной.

Если вдуматься, то в какой-то степени «художник» был даже... заботливым. Отобрал ножи и палочки, но порезал часть продуктов и оставил чистую одежду. И не просто один комплект — много одежды, пусть незамысловатой и одинаковой. Ткань под руками была не из дешёвых.

«Художник» почему-то пытался обеспечить комфорт своим пленникам. Зачем эти пустые хлопоты, если в конечном итоге он собирался всех убить?

Значит, им ничего не грозило? Значит, Лавгуд в порядке?

Ещё раз вздохнув, Гермиона поплелась в ванную комнату. И вышла оттуда только через два часа, полтора из которых она провела сидя на поддоне душевой кабины вместе со своим мыслями. Правда, пользы от этого не было никакой.

Часы показывали восемь вечера, и Гермиона, недовольная собой, нахмурилась, смотря на них. Она ведь должна была поговорить с Гарри! И это как минимум. Да и поведение Джинни становилось всё более странным. Зачем ей вдруг понадобились те записи?

«И записи ли?» — подумала Гермиона, вспомнив свою упавшую на пол сумку. Побледнев, она подошла к креслам и остановилась. А что, если там в самом деле не окажется флакончика? Как тогда поступить?

Дрожащими от волнения руками Гермиона осторожно потянула за замочек. Ключи были на месте. Флакончик — разбит. Жидкости на осколках почти не осталось, зато на чёрной подкладке можно было различить несколько пятен.

Гермиона бессильно опустилась на соседнее кресло и мысленно застонала. Джинни уронила сумку — флакончик разбился.

Допустим. Но кто поверит, что Джинни прокралась в комнату к спящей Гермионе, потому как срочно захотела выяснить, где чей номер?

Но рассказать правду — подставить Джинни. Не могла же та в самом деле быть «художником»! Или?..

Что же делать?!

Гермиона не помнила, какой номер принадлежал Джинни, и займись она поисками сейчас, кто-то может заподозрить неладное…

Самая большая проблема, что о флакончике знали все. Теперь придётся объясняться.

Что говорить?

Казалось, часы воспользовались моментом и намеренно сделали пакость. Иначе как объяснить, что они показывали без пяти девять?

Гермиона накинула на плечи серую мантию и вышла из комнаты. Она понятия не имела, что ей теперь делать.

Сказать, что флакончик исчез? Что?..

Мужская рука преградила ей путь — и Гермиона вскрикнула от неожиданности, нога соскользнула с узкой ступеньки, но Нотт не дал ей упасть. В третий раз. И теперь она стояла спиной к стене, а он нависал над ней.

— Грейнджер…

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — тут же перебила его Гермиона. — Дело в том, что… — она набрала в грудь побольше воздуха и протараторила на одном дыхании: — Флакончик разбился.

Какое-то время Нотт молчал, вглядываясь в её глаза, а Гермиона тщетно пыталась успокоиться. Колючий взгляд её визави совершенно этому не способствовал.

— Разбил-ся? Сам? — насмешливо уточнил он наконец.

— Нет, — Гермиона запнулась и прочистила горло. — Он был в сумке. Рядом сидела Джинни. Я хотела проверить, всё ли в порядке, и... Короче говоря, я попросила Джинни бросить мне сумку. Но… В общем, Джинни бросила, но я её не поймала.

— Уизли может подтвердить?

Гермиона нервно сглотнула перед тем, как ответить:

— Да, конечно.

— Ничё те нельзя доверить, Грейнджер, — буркнул он.

— А я не просила мне доверять! — крикнула она в ответ.

Нотт хмыкнул и пошёл наверх. И Гермиона закрыла лицо руками, как только он скрылся из виду.

«Паршивая импровизация, неужели Нотт и правда поверил?» — подумала она в отчаянии. Но сказанного не вернуть. Оставалось только успокоиться и взять себя в руки.

Когда Гермиона наконец собралась с мыслями и спустилась в бар, там было пусто.

— Мы здесь, — послышался голос из кухни.

Первым, что увидела Гермиона, когда вошла, была большая тарелка с бутербродами. Вокруг неё сидели Джинни, Гринграсс и Кортес, рядом с ними стояли стаканы с соком. Место напротив Джинни было свободным.

— Мы уже собирались подняться за тобой, — сообщила Гринграсс, но Гермиона только рассеянно кивнула.

— У меня для вас нехорошая новость, — и она пересказала всю ту ложь, что родилась во время разговора с Ноттом.

Джинни неловко заёрзала на стуле, но не произнесла ни слова. Кортес никак не отреагировала. Её лицо — нечитаемая маска вежливого интереса, но у Гермионы мурашки по коже пробежали от прямого взгляда насыщенно зелёных глаз. На какой-то миг ей даже показалось, что Кортес была в тот момент в её комнате и знала даже больше самой Гермионы.

— По-моему, и так понятно, что произошло с Лавгуд, — сказала Гринграсс. — Не волнуйся, возьми лучше бутерброд. Этот эксперимент всё равно был бесполезен.

Бутерброд Гермиона взяла, но перестать волноваться не получалось.

На какое-то время за столом воцарилась тишина. Все молча жевали бутерброды и ждали, когда кто-то другой заведёт разговор.

— А вы заметили, что «художник» собрал представителей всех факультетов? — наконец начала Гринграсс.

«Это её способ борьбы со стрессом — слова. Много слов», — догадалась Гермиона.

Все кивнули в ответ. И Гринграсс продолжила:

— Без Лавгуд не осталось никого из Когтеврана. Зато есть три человека со Слизерина, пять с Гриффиндора и один — точнее, одна — с Хаффлпаффа. Может, у него задум такой: убрать относительно нейтральных людей с Хаффлпаффа и Когтеврана, а потом стравить Слизерин с Гриффиндором. Тебе стоит быть очень осторожной, Кортес.

Ответили ей не сразу. Кортес тщательно прожевала бутерброд, запила соком, вытерла губы салфеткой и только потом заговорила:

— Возможно, у него совсем другой замысел, Астория. Например, убрать сперва тех, кто на курс младше, — голос у неё был ровным, ни один мускул на лице не дрогнул. Её тихие слова не прозвучали ни как оскорбление, ни как угроза. Но сразу стало не по себе.

Тогда Гермиона впервые подумала о том, что Марселу Кортес не зря назвали в честь бога войны. Так что же, выходит, вчера они её недооценили?

Гринграсс заметно побледнела:

— Прости, я не хотела тебя обидеть. Это всего лишь теория.

— Вот и у меня всего лишь теория. Тебе нечего переживать, — тепло улыбнулась Кортес.

Гринграсс выдавила улыбку в ответ. Было очевидно, что слова Кортес заставили её задуматься и занервничать.

Казалось бы, что за глупости? В школе да и вчера вечером Кортес выглядела такой хрупкой, ранимой девушкой. А зная Дафну Гринграсс, можно было предположить, что и её сестра такая же пуленепробиваемая. Но нет, всё оказалось с точностью до наоборот: Астория была куда впечатлительней Марселы Кортес.

— Что ж, — Гермиона прочистила горло, — раз уж мы здесь застряли на целую ночь, давайте хотя бы по-человечески познакомимся.

Кортес снова улыбнулась:

— Тогда предлагаю начать с главного вопроса. Подозреваете ли вы кого-нибудь из тех, кто сидит сейчас с вами за одним столом? — она обвела изучающим взглядом всех присутствующих. — Идея моя, так что я и начну, — после этих слов она перевела взгляд на тарелку с бутербродами. — Подозреваю.

Вопрос «Кого?» чуть не сорвался у Гермионы с языка, но она промолчала: иначе на этот вопрос придётся отвечать и ей самой. Что тогда получится? «Знаешь ли, Кортес, на самом деле я подозреваю тебя. И когда ты здесь сидишь, такая спокойная, собранная, уравновешенная, и рассказываешь о своих подозрениях тарелке с бутербродами — я начинаю подозревать тебя ещё больше».

Вот только Кортес может оказаться ничего не понимающей пешкой. И что тогда? Они никогда не смогут нормально работать вместе, чтобы найти «художника». Кому от этого станет легче?

— Подозреваю, — согласилась Гермиона, гипнотизируя свой стакан сока.

— Нет, — отрезала Гринграсс. И обвела взглядом присутствующих. В глазах — вызов.

— Подозреваю, — сказала Джинни. Она не смотрела ни на еду, ни куда-то ещё. Она смотрела прямо перед собой. Гермионе в глаза.

На кухне вмиг всё стихло. Словно перед бурей. Словно в ожидании первых порывов разрушительного ветра.

Гермиона почувствовала, что у неё начинают краснеть щёки. В её сторону молча повернулась удивлённая Астория Гринграсс.

Кортес же не отрывала глаз от Джинни и рассеянно поглаживала тонкими пальцами краешек стола. Её лицо скрывала маска доброжелательности и учтивости. Будто ничего из ряда вон сейчас не происходило.

— Почему? — спросила Кортес почти скучающим тоном.

— Кое-кто вчера вечером довольно долго смотрел на Луну. С очень недовольным выражением лица. И раньше с ней часто ссорился.

— И всё? — уточнила Кортес.

Джинни замялась. Она явно хотела добавить что-то ещё, но не стала. Только помотала головой.

Гермионе казалось, щёки горели оттого, что ей залепили пощёчину. Она соврала ради Джинни — и теперь та едва ли не прямым текстом объявила двум девушкам, с которыми толком и не общалась никогда, что подозревает Гермиону в убийстве. Ну или чёрт знает в чём, если убийства всё же не было.

— С чего ты взяла, что она смотрела на Луну? Она могла смотреть в её сторону и думать о своём. Да и от «часто ссорились» до желания убить довольно далеко, — пожала плечами Кортес.

— Вот именно, — кивнула Гринграсс. И снова начала говорить о чём-то несущественном, но Гермиона её больше не слушала. То, что сказала Джинни, — самая настоящая глупость. Но сам факт того, что она это сказала… Мерлин, как же больно! Скажи то же самое Гринграсс или Кортес — было бы не так. Но Джинни…

— Я сейчас вернусь, — пробормотала Гермиона, встала со стола и выбежала из кухни. Закрыв за собой дверь, она вытерла ладошками набежавшие на глаза злые слёзы.

Нет, никуда Гермиона не вернётся. Да пошли они все! Наверняка теперь и Гринграсс, и Кортес тоже подозревали её. Неважно, что они говорили — она бы сказала то же самое. Кто захочет злить предполагаемого убийцу? Но это было очень обидно! И вдвойне обидно, потому что абсолютно несправедливо.

«Чёрт бы побрал тебя, Джиневра Уизли! Да и этих двоих тоже!» — прокляла в сердцах и кинулась в сторону лестницы.

— Гермиона.

Она застыла, но не обернулась.

Почему именно сейчас?! Почему тогда, когда в уголках глаз снова начали собираться слёзы?

Кортес обошла её, и теперь они стояли лицом к лицу. Какое-то время молчали и только оценивающе смотрели друг на друга. Потом Кортес снова заговорила. Так же тихо и спокойно, как всегда. Как будто кого-кого, а её происходящее совсем не трогало.

— Так значит, ты её выгораживаешь, а она тебя топит?

Гермионе показалось, что в живот вонзили нож и повернули, — настолько неожиданным и болезненным был вопрос. Она ощутила, как округлились её глаза, слегка приоткрылся рот. И неуверенно-неубедительно замотала головой, хватая ртом воздух и не зная, что сказать.

Больно.

— Не отнекивайся, мне уже всё понятно, — мягко улыбнулась ей Кортес. — И по её реакции, и по твоей. Я хочу поговорить с тобой завтра утром. Шестой номер, правильно?

— Нет, послушай, Кортес…

— Так шестой или нет?

— Шестой, но…

— Только не говори, что ты и сейчас собираешься её выгораживать.

Осознав, что именно это она и собиралась сделать, Гермиона притихла. Да, от обвинений было больно, но они не превращали Джинни в «художника».

— И мы здесь застряли, так что… — Кортес протянула ей правую руку. — Марсела. Можно просто Марс.

— Гермиона. Просто — нельзя.

Кортес тепло улыбнулась.

— Я пойду, — сказала она, когда молчание затянулось, и сделала шаг в сторону кухни. — И ты приходи.

Гермиона кивнула, хоть и знала, что не придёт. Она глубоко вдохнула и начала подниматься по лестнице.

Что теперь?

Вполне вероятно, что её подозревали Кортес и Гринграсс.

Бесспорно — Нотт.

Точно — Джинни. Значило ли это, что и Гарри с Роном подозревали её?

Если да, то шестеро из восьми запертых здесь людей считали её «художником».

А Малфой? Она вчера сказала ему, что сомневается в Луне. Что, если и Малфой после этого начал её подозревать?

Так что тогда? Семь из восьми?

Или и Невилл тоже? Восемь из восьми, да? Можно уже кричать «Бинго»?

Ей нужно было с кем-то поговорить. Мерлин, ей срочно нужно было с кем-то поговорить! Иначе она просто сойдёт с ума.

Гермиона остановилась и прислушалась. Голоса доносились из четвёртого номера — значит, туда ей и надо. Глубоко вдохнув, она подошла к нужной комнате и толкнула дверь.

— Привет, ребята, — поздоровалась Гермиона — и на неё уставились пять пар глаз.

Нет, она не могла этого сделать. Не могла рассказать, что только что произошло на кухне. Не могла попросить Гарри, Рона или Малфоя поговорить с ней. — Я… — она прочистила горло и неловко переступила с ноги на ногу. — Я позже зайду.

И прежде, чем кто-то успел отреагировать, она захлопнула дверь и ринулась к себе в комнату. Оказавшись внутри, замерла, тяжело, отрывисто дыша.

Плохо. Как же всё плохо!

Кто-то потянул за ручку её двери, но Гермиона вцепилась в неё с другой стороны и крикнула:

— Оставьте меня в покое!

— Что случилось? — послышался из-за двери голос Рона.

— Ничего. Я не хочу ни с кем говорить.

Гермиона паниковала. И её паника становилась всё сильнее, когда она ловила себя на мысли, что Рон может сказать, что он солидарен с Джинни. И не только Рон. Но и Гарри. И Малфой. Мерлин, пожалуйста! Только не эти трое! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Она не вынесет этого. Просто не вынесет.

— Открой, пожалуйста, дверь, — это уже Малфой.

Было очевидно: если бы Рон с Малфоем захотели, то вошли бы без разрешения. Каждый поодиночке был сильнее неё, а сейчас они по ту сторону двери вдвоём.

— Нет. Я не хочу, — ответила она.

— Хорошо. Ты можешь впустить кого-то одного? — вкрадчиво спросил Малфой. — У тебя ведь что-то произошло. Если поговорить об этом — станет легче. Да и…

Гермиона отпустила ручку и отошла от двери.

Дьявол! Он слишком хорошо её знал. Знал, что нужно сказать, чтобы она капитулировала. Смысла слушать дальше просто не было — он выиграл в тот момент, когда с его языка сорвалось первое слово убеждения.

Дверь за её спиной открылась и захлопнулась.

— Стой там, — сказала Гермиона сорвавшимся голосом, только сейчас осознав, что у неё по щекам стекают слёзы, а руки дрожат.

— Да где угодно. Только объясни, что происходит.

— Малфой… — всхлипнула Гермиона, но слёзы лились теперь с глаз ручьём и она не смогла договорить. — Малфой, ты… Ты подозреваешь меня, Малфой?

— Нет.

— Но я говорила… Говорила вчера про Луну, Малфой… Говорила, понимаешь? — фразы звучали отрывисто из-за сбившегося дыхания и слёз.

— Это ничего ее значит. Никто тебя не подозревает.

— Меня подозревают… все! — крикнула Гермиона в отчаянии и всхлипнула.

— Помнишь, ты меня учила, как правильно дышать, чтобы успокоиться? Считаем до четырёх — вдох, до двух — задерживаем дыхание, снова до четырёх — выдох. Давай мы сейчас вместе проверим, действует ли этот способ, хорошо? — теперь голос Малфоя звучал ближе. Совсем близко.

— Я буду считать. Ты готова?

Гермиона кивнула. Ей в самом деле нужно было успокоиться, иначе она наговорит или натворит такого, о чём будет жалеть. Нужно было мыслить здраво, чтобы доказать всем, что она ни в чём не виновата.

— Раз, два, три, четыре… — голос Малфоя звучал успокаивающе. Медленно. Размеренно. Убаюкивающе.

— Раз, два…

— Раз, два, три, четыре, — они с Малфоем одновременно выдохнули.

— Раз, два… — Гермиона вытерла лицо руками. Слёз больше не было.

— Раз, два, три, четыре, — одновременно вдохнули.

— Раз, два, — ладонь Малфоя легла на её солнечное сплетение. И тугой клубок беспокойства, что сформировался там за последнее время, начал потихоньку распутываться. Таять от прикосновения горячей мужской ладони. Исчезать, как исчезает боль от ожога под действием холодной воды.

Малфой больше не считал. Или считал, но про себя, как это сейчас делала Гермиона. Они дышали синхронно, слаженно, словно единый организм. И это было невероятное ощущение — интимнее поцелуя.

Гермиона прикрыла глаза и наклонилась назад.

Они стояли посреди её комнаты, ощущая тепло друг друга, мысленно отсчитывали время вдоха и выдоха. Молчали. И в тот миг Гермионе хотелось только одного — чтобы это никогда не заканчивалось.


Глава 3. III

Полночь.

Гермиона сидела в мягком кресле, лениво поглаживая обивку, и краем глаза наблюдала за расположившимся слева от неё Драко Малфоем.

Комната была погружена в приятную глазу полутьму. Блаженно расслабляющую, неминуемо вызывающую желание говорить о прошлом и будущем, мечтах и стремлениях, страхах и надеждах… Полутьму, порождающую атмосферу доверия.

И Гермиона хотела поговорить, довериться. Хотела узнать, что случилось у него за последний месяц. Сказать, что скучала. Думала, он расхотел быть её другом. Признаться, как написала с десяток писем, которые так и не дошли до адресата, потому что, а вдруг ему уже не надо? Как злилась на него, выбрасывая их в корзину для мусора. А потом на себя, потому что рискнула раскрыться, привязаться. Поверить, что он не просто случайный путник в её жизни. Что он останется.

Конечно, дальше первого пункта не зашло бы. Гермиона не позволила бы себе ничего больше. Но в мыслях, фантазиях она вольна делать всё что угодно.

В реальности же у неё есть три проблемы, аккуратно записанные в личный дневник, и до сих пор нерешённые:

1. Профессия.
2. Город.
3. Малфой.

В дневнике, кроме них, ничего и не было. Пустой блокнот — и три строчки. Написать больше она бы не рискнула, не посмела, побоялась бы. А потому за этими словами скрывалось целое море тысячу раз обдуманного, но всё ещё пугающего до дрожи в коленях.

Не могла Гермиона доверить такое дневнику.

С первым пунктом всё очевидно: переводы не были пределом мечтаний, потому что этих самых мечтаний, собственно говоря, никогда и не было. Последним в списке желаемого значился несомненно важный и нужный пункт «Закончить Хогвартс» и… всё. Никаких планов. Как будто с окончанием учёбы заканчивалась жизнь.

На самом деле Гермионе хотелось попробовать себя в десятках разных занятий. Связанных и никак не связанных с магией. И чем шире становился её кругозор, тем сильнее новое, неизведанное манило к себе.

Гермиона бы и рада остановиться на чём-то одном. Может, не навсегда — хотя бы на время. Но как выбрать? Как выбрать, если хочется всего и сразу? Не получится разорваться на тысячу Гермион и удовлетворить все желания, все стремления. Хотя о чём вообще разговор, если даже в Хогвартсе она не могла определиться, какие предметы изучать?

Кто-то скажет, что никакая это не проблема. Один раз собрался, решил — и вперёд, к цели. И будет несомненно прав. Возможно, так сделала бы и сама Гермиона, если бы её мысли не поглощала ещё одна, куда более серьёзная проблема, вписанная аккуратным округлым почерком сразу после первой.

Второй пункт должен носить другое название, хоть и был, безусловно, связан с городом. Но вопрос слишком деликатный, потому и название обтекаемое. Иначе попади кому-то в руки её записи — ничем хорошим это не закончилось бы.

Так вот: когда Малфой помог Гермионе справиться с беспокойством из-за пустоши и самого кинжала, осталась только одна проблема — город. Глупо, кинжал уничтожен, а значит, города нет и быть не может. Вот только… город был.

В мыслях.

И что ещё хуже — во снах.

В самых ярких, в самых правдоподобных кошмарах, которые только ей снились.

Живой. Настоящий. Устрашающий.

Одним словом — город.

Ощущение его невидимых глаз, впивающихся взглядом в затылок. И страх. Город знал все слабости, переживания, провалы… Город умел их использовать. Умел делать больно. Умел убивать.

Иногда Гермионе казалось, что город попросту не мог исчезнуть, не мог не довести начатое до конца. И в каждом связанном с ним сне Гермионе твердила, что не будет ему подчиняться, она — не самоубийца. Не была — и никогда не будет. Но в конце город выигрывал. Всегда.

Конечно, Гермиона понимала, что проблема не в городе, а в ней самой. Она слишком зациклилась на нём — вот и всё. Пора бы уже что-то с этим делать.

Но делать страшнее всего. Потому что если всё плохо сейчас, то кто сказал, что из-за её действий не может стать хуже? Что если в конечном итоге она снова окажется в такой же безвыходной ситуации, как с Малфоем на болоте? Когда Гермиона ступала в вязкую трясину, она в самом деле думала, что умрёт. Думала, Малфой — дух города или что-то вроде того, потому и завёл её на болото. Чтобы погубить. Вот только окончательный выбор она сделала сама — никто её не тянул. Шагнуть вперёд — решение Гермионы.

Самоубийственное решение.

Она пожалела почти сразу же. Даже готова была на какой-то миг поверить, что они и в самом деле выживут. Даже поцеловала этого духа-Малфоя: отчасти чтобы успокоиться, отчасти в надежде, что она ему понравится, а потому убивать он её не станет. И пусть всё закончилось хорошо — факт оставался фактом: Гермиона сделала тот шаг. Сама. Сделала, потому что морально не выдержала. Сломалась.

Город выиграл.

И теперь она боялась, что может сломаться снова. Только тогда жалеть о содеянном будет поздно. И некому.

Мёртвые не жалеют.

Ещё год назад Гермиона прочла книгу о кинжале от корки до корки. Она знала цель города: довести вошедшего внутрь до самоубийства. И даже вспоминать не хотела о проведённом там времени. Но города больше не было — только содеянный им вред. Только каждодневные мысли, что с ней, Гермионой Грейнджер, не всё в порядке. Только боязнь совершить глупость во второй раз.

На этом «веселье» не заканчивалось. Из-за постоянных переживаний по поводу и без начались проблемы со здоровьем: частые головные боли, аллергия непонятно на что, постоянная усталость и море мелких неприятностей из той же оперы. Время от времени появлялась разной степени близорукость, которая, хвала Мерлину, исчезала через несколько часов, но была сущим кошмаром и пугала больше всего остального вместе взятого.

Иногда Гермиона представляла, что она — небольшая электростанция и электрик в одном лице. Вот только электростанция в ужасном состоянии: постоянно какие-то неполадки, что-то искрит, горит, взрывается, замыкает, постоянно нужно чинить если не одно, то другое. Изменить ситуацию можно только полностью обновив оборудование. Вот только денег на всё сразу не хватало, и растерянный электрик никак не мог взяться за дело.

А всё потому, что Гермиона просто устала брать на себя ответственность и принимать решения. Устала от того, что её жизнь превратилась в одну сплошную череду препятствий с момента, когда родители заметили, что с их ненаглядной умницей-дочкой «что-то не так».

Ранее Гермиона считала, что магия призвана решать проблемы, делать жизнь легче. Но не будь магии — не было бы в её жизни ни города, ни Волдеморта, ни пыток в Малфой-мэноре… Ни Гарри, ни Рона, ни Драко.

Как же справлялся Малфой? Снились ли ему подобные сны? Не было ли проблем со здоровьем у него?

Спрашивать страшно — он обязательно задаст встречные вопросы. А Гермиона не готова отвечать.

Закусив губу, она повернулась в сторону Малфоя — своей третьей проблемы.

Его лицо отчасти скрывала полутьма, но Гермионе не нужно было видеть, чтобы воскресить в памяти всё до мельчайших подробностей. Чересчур бледный, почти болезненный цвет лица, глубокие серые глаза в обрамлении длинных ресниц, узкие губы, острые скулы, неестественно светлые волосы. Он был похож на скульптуру из белого мрамора. Скульптуру одарённого мастера, изображающую кого-то несомненно очень важного, стоящего на постаменте с закрытыми глазами. Почему с закрытыми? Да потому, что в серых глазах Малфоя всегда было столько эмоций, впечатлений, жизни, в конце концов, что никакой мастер, даже будь у него трижды золотые руки и море таланта, не смог бы передать хотя бы крошечную часть того огромного спектра…

От таких мыслей хотелось взвыть. Как же так?! Как она не уследила? Как позволила этому произойти?

Да, она была по уши влюблена. Да, в Драко Малфоя. И да, это огромная проблема.

Уже хотя бы потому, что Гермиона понятия не имела, что чувствовал к ней сам Драко Малфой. Казалось бы, ну и где тут проблема? Почему нельзя намекнуть Малфою о своей симпатии, и если он даст понять, что чувство взаимно, сесть и по-человечески поговорить? Идеально, правда?

Нет.

Во-первых, потому что она не собиралась делать ни шагу в сторону Малфоя, пока не решит две предыдущие проблемы. Как можно вступать с кем-то в серьёзные отношения, если сама с собой ужиться не можешь? Ладно, вступить, допустим, можно. Но как такие отношения сохранить?

Во-вторых, нельзя было выбрасывать из уравнения их ни разу не общих друзей.

Гермиона боялась, что стоит ей начать встречаться с Малфоем, как это тут же положит крест сперва на дружбе с Роном, а со временем и на дружбе с Гарри. Даже если тот и начнёт отбиваться руками и ногами — на него будут давить и Рон, и Джинни, и все Уизли. Кто такое выдержит? И с кем она тогда останется?

Поэтому сперва Гермионе нужно было, чтобы и Гарри, и Рон привыкли к мысли, что Малфой — её друг. Тогда если у неё с ним всё сложится — они хотя бы отреагируют спокойнее. И дружбу, скорее всего, удастся сохранить.

Если же хоть на секундочку задуматься ещё и о друзьях и родителях Малфоя, то картина получалась и вовсе мрачная.

В-третьих, увы и ах, но приходилось брать в расчёт общественное мнение.

За последний год статьи с их с Малфоем совместными фотографиями мелькали в прессе ровно четыре раза. И ровно четыре раза Гермиона была с Малфоем в магловской (даже не в магической!) части Лондона. Ничего особенного в статьях не написали: только беспочвенные спекуляции на тему «Как Драко Малфой пытается восстановить свою репутацию за счёт героини войны».

Малфой очень переживал по этому поводу. Сам ничего такого не говорил, но Гермиона видела, как он краем глаза следил за её реакцией на статьи, нервно теребил краешек мантии, не мог ни секунды спокойно усидеть на месте. Тогда они серьёзно поссорились. Все четыре раза. И почему? Да из-за ерунды! Малфой был на взводе, Гермиона пыталась его успокоить, но слово за слово и… Получите — распишитесь, ссоры из ничего. И молчание на неделю-две — бонусом. Что значит «Не заказывали»? Товар возврату не подлежит, пользуйтесь на здоровье.

Так что же получалось? Начни они сейчас встречаться, какая вероятность того, что их отношения не разрушатся до основания из-за реакции друзей или очередной глупой статьи в прессе? Может, они и прошли в жизни через многое, но было ли у них время научиться строить отношения? Был ли опыт?

Впоследствии они могут потерять и друг друга, и близких людей.

Ради чего?

Игра свеч не стоила. А Гермиона была слишком предусмотрительной, чтобы взять на себя такой неоправданный риск.

— Ты смотришь на меня уже пятнадцать минут, Грейнджер, — спугнул безрадостные мысли хорошо знакомый, слегка растягивающий гласные голос. — Но рассказать так ничего и не хочешь, нет?

Гермиона опустила взгляд и положила руки на подлокотники. Он сидел совсем близко. Его ладонь была совсем близко. Коснуться бы, взять за руку…

Малфой смотрел на неё. Гермиона не могла этого видеть, но кожей чувствовала его взгляд.

И сожалела. Ох, это полынно-горькое чувство — сожаление! Всегда рука об руку идущее с мыслями о том, как было бы лучше и правильно. Всегда с оттенками самобичевания и разочарования в себе.

Гермиона сожалела. Сожалела, что позволила ему успокаивать её, держать в своих объятиях, дышать в унисон. Сожалела, что теперь её тянуло к нему ещё больше.

Ведь куда уж больше?

Провести бы подушечками пальцев по слишком светлой коже. Легонечко. Почти невесомо.

Ласкать взглядом хорошо знакомое, любимое лицо. Всматриваться в бездонные серые глаза.

Она могла бы просидеть так вечность: в одной комнате с ним, не отрывая взгляд. Не двигаясь. Не думая ни о чём, кроме него.

Кроме них.

Их кресла стояли совсем близко, почти соприкасались. Их ладони на подлокотниках — совсем близко, почти соприкасались.

«Как же так получилось, милый, что милым ты стал после семи лет вражды и магической войны в придачу? Как же так получилось, что я, выпускница Гриффиндора, боюсь даже шаг сделать в твою сторону? Я — одна сплошная проблема. И так боюсь всё разрушить…»

Гермиона была перфекционисткой по натуре. Ей всегда казалось, что она должна быть идеально надёжной, начитанной, мудрой, внимательной, предусмотрительной… Идеальной дочерью, внучкой, ученицей, подругой. И сейчас, с её точки зрения, она могла стать только обузой.

Новая волна сожаления и стыда заставила невольно поёжиться, покраснеть, вцепиться ладонями в мягкую обивку кресла.

Хорошо, здесь темно.

Гермионе казалось, что она обманывала Драко. Что он не знал её настоящую. Не знал, какая она была испуганная, дёрганная, понятия не имеющая, как себе помочь. А потому стоило только Малфою протянуть к ней руку — Гермиона отступала. Стоило намекнуть на что-то большее (если это и в самом деле были намёки) — Гермиона отшучивалась и переводила тему.

— Грейнджер? — он накрыл её ладонь своей и легонько сжал. В глазах — беспокойство.

Раньше она часто называла его ёжиком. Он ощетинивался иголками-шпильками, как только разговор заходил в опасное русло. Иногда ощетинивался и просто так, без повода, по давней привычке. Но в этот миг он был кем угодно, кроме ёжика. Спрятал все свои иголки, смотрел открыто, прямо в глаза. И Гермиона знала: что бы она не сказала ему сейчас — он не станет подшучивать или издевательски улыбаться. Его глаза не потеряют свою серьёзность, тон будет доверительно тихим, слова — рассудительными.

Малфой располагал к откровенному разговору, полутьма располагала к откровенному разговору.

И казалось, всё исчезло — остался только шестой номер «Дырявого котла», два человека в нём и тишина в качестве стража.

И горячая ладонь на её ладони. Стиснуть бы её крепко, забраться к нему на колени, коснуться губами его тонких губ, запустить руки в неестественно светлые волосы. Обнять, прижаться покрепче и… признаться во всём. Во всех страхах и переживаниях. Вот только… не спугнут ли его такие откровения?

— Грейнджер? — повторил Малфой, и видение перед внутренним взором потускнело и исчезло.

— Я… — её голос прозвучал хрипло. И она умолкла, прочистила горло.

Сказать ему о Джинни? Как?! И пусть Гермиона ничего плохого не сделала, но ей всё равно было стыдно и неприятно.

— Я… хотела спросить, что не так с Ноттом.

— С Ноттом? — переспросил Малфой, давая ей шанс изменить ответ.

— С Ноттом, — упрямо повторила Гермиона.

Малфой покачал головой.

— Ну как хочешь, — сказал он. И конечно же имел в виду не Нотта — а её нежелание обсуждать происходящее. — С Ноттом, так с Ноттом. Что ты помнишь о нём со школы?

— Как минимум, то, что он не был грубым придурком, — с вызовом ответила Гермиона и недовольно поджала губы.

В её воспоминаниях Нотт разительно отличался от себя нынешнего. Да, он был таким же импульсивным, но в конфликты встревал редко, учился прилежно, говорил по-человечески и часто улыбался. И если бы в школе Гермиону спросили, с кем она скорее найдёт общий язык, с Ноттом или с Малфоем, то она несомненно поставила бы на первого.

Малфой вздохнул.

— Я не буду вдаваться в детали, и если Тео спросит, то я тебе ничего не говорил.

Заинтригованная, Гермиона кивнула.

— Мы начали близко общаться на шестом курсе. Оказалось, что у Теодора серьёзный конфликт с отцом из-за возвращения Сама-Знаешь-Кого. Тео не хотел участвовать в грядущей войне, предлагал бежать из страны и не…

— Почему он не убежал с матерью? — пожала плечами Гермиона.

Малфой сжал губы в тонкую линию и покачал головой. Мол, нет, это не вариант.

— Убежал бы, если бы она не умерла ещё до того, как он пошёл в Хогвартс. Тео очень много о ней говорил. В первую очередь о том, что она не одобряла действий отца. И пусть считала чистокровных лучше других волшебников и маглов, но истреблять никого не хотела. В этом Теодор был с ней солидарен, так что после смерти директора он, не дожидаясь начала войны, сбежал в магловский мир.

— Как же След? — уточнила Гермиона.

— Тео на год старше. У него день рождения в конце декабря семьдесят девятого.

Гермиона задумчиво кивнула:

— И что дальше?

— А дальше всё было бы хорошо, если бы кое-кто ходил на Магловедение. Но кое-кто не ходил. И вот что получилось, — Малфой начал загибать пальцы. — Палочкой воспользоваться он не мог, потому что в магловском мире следы магии очень заметны, — это раз. В магловском мире он несовершеннолетний, но это ещё полбеды, ведь документов у него не было в принципе — два. Плюс не было денег — три. И негде жить — четыре.

— В общем, он попал, — подытожила Гермиона.

— Угу. Через пару дней Тео наткнулся на «доброго дядю», который предложил ему помощь и с документами, и с проживанием, и с работой. «Доброму дяде» нужен был бармен, который мог втюрить посетителям наркотики. Закончилось всё тем, что Теодор и сам чуть не подсел, а потом едва не угодил в тюрьму за распространение. А через год его нашла сова с письмом о наследстве, оставшемся после смерти отца.

— Он любил отца?

Малфой кивнул.

— Когда Тео узнал, то надолго замкнулся в себе и после тягомотины с документами снова сбежал в магловский мир. Тогда он и научился делать мороженое, а через некоторое время его нашёл я. И по правде говоря, был до глубины души шокирован. Тео, которого я знал, и Тео, которого я встретил тогда, — это просто две огромные разницы…

— И ты остался с ним в магловском мире, чтобы помочь, — предположила Гермиона, и Малфой снова кивнул.

Это много чего объясняло. Малфоя нельзя было назвать экспертом по Магловедению, но знал он достаточно. Даже какое-то время увлекался магловской литературой и совершенно по-магловски снимал стресс — с помощью занятий спортом. Так что больше не походил на обтянутый кожей скелет, а стал поджарым молодым мужчиной.

Правда, раньше в глубине души Гермиона надеялась, что всем этим он увлёкся из-за неё…

Тем временем Малфой продолжал свою историю:

— Теодор очень долго не хотел возвращаться. И только три месяца назад как устроился в кафе-мороженое Фортескью. Я был так рад за него. Надеялся, он придёт в себя, снова станет прежним, всё-таки захочет закончить обучение в Хогвартсе, но нет.

— Может, захочет ещё.

— Надеюсь.

Нотта было жаль, но что если с ним всё намного хуже, чем думал Малфой? В конце концов, в «Дырявом котле» сейчас находились пять человек (даже шесть, Кортес тоже участвовала в битве за Хогвартс), которые были косвенно виновны в смерти его отца. Плюс Нотт мог винить Малфоя в том, что тот переметнулся на сторону победителей и помог Гермионе. Под вопросом оставалась только Гринграсс. Но и её присутствию здесь наверняка можно было найти логическое объяснение.

Горячая подушечка большого пальца нарисовала полукруг на тыльной стороне её ладони — и Гермиона шумно втянула носом воздух. Все мысли тут же улетучились.

Дьявол! И почему она всё ещё позволяла ему это делать?

Малфой медленно перевернул её руку и теперь чертил свои круги на открытой ладони.

Мерлин, если он не прекратит — она не сдержится и сама возьмёт его за руку!

Лучше бы ему прекратить.

— Джинни считает, что я — «художник», — призналась наконец Гермиона и кратко пересказала последние события. Она часто сбивалась и останавливалась на полуслове — большой палец Малфоя, едва ощутимо поглаживающий её ладонь, настраивал на совершенно другой лад. Казалось, он касался не ладони, а чего-то куда более сокровенного, личного. Самого естества?

И Гермиона старалась дышать глубоко и ровно — не получилось. Казалось, всё её тело едва ощутимо дрожало от сильных эмоций.

Только Малфой действовал на неё таким образом: будоражил в груди что-то приятно-болезненное, о существовании которого она даже не догадывалась. Как будто его взгляд, слова, действия просачивались сквозь барьеры полуправд и притворств и забирались глубоко-глубоко.

Грудь сжало. Хотелось прикрыть её руками, отгородиться.

Слишком интимно.

Гермиона уже давно должна была отдёрнуть ладонь и отодвинуться. Определённо должна была. Но с другой стороны, он всего лишь друг, который пытался её успокоить, правильно? Это абсолютно по-дружески, правда?

— У твоей Уизли есть куда более весомый повод ненавидеть Луну.

— Какой же? — удивлённо уточнила Гермиона, пытаясь сообразить, что же он имел в виду.

— Я несколько раз видел Поттера с Луной. И в Министерстве, и в Косом переулке. Нет, я не говорю, что между ними что-то есть. Хотя кто его знает? Но вот Поттера с Джиневрой Уизли я не видел ни разу.

Гарри и правда несколько раз упоминал, что видел Лавгуд и что у неё всё хорошо. Ну и что с того? Они же друзья. Да и встречи, со слов Гарри, были случайными. Смысл ему врать?

— Нет, — покачала головой Гермиона. — Глупости. Не стала бы Джинни ревновать к Лавгуд. А Лавгуд не стала бы уводить чужих парней.

Услышав последнюю фразу, Малфой хмыкнул. Гермиона приподняла в немом вопросе брови. Мол, ну и как это понимать?

— Проехали. Не в том дело. Чисто теоретически у Джинни есть мотив. И то, что она попробовала обвинить тебя, похоже на попытку перевести стрелки. Особенно после того, как ты почти что с поличным поймала её у себя в комнате.

Гермиона вздохнула.

— Ну вот. Именно поэтому я и не хотела говорить правду. Я уверена, что «художник» — не Джинни, а теперь ты её подозреваешь. А ведь у неё был повод сомневаться во мне. Я же не переговорила с ней заранее. Она ничего не знала о том, что разбила флакончик.

— Или знала, но сделала это специально.

— Малфой!

Он поднял свободную руку в успокаивающем жесте.

— Хорошо, я молчу. Молчу. Просто ты зря себя накручиваешь. В «Десяти негритятах» совсем другая история. Там персонажи не знали друг друга. Совсем. Мы — знаем. Причём давно. Чисто теоретически, мотив здесь может быть у каждого. Старые обиды, старые счёты, — с этими словами он наконец взял Гермиону за руку и переплёл её пальцы со своими. И она только слабо кивнула в ответ на его слова. Да, Малфой был прав, но из-за его действий Гермиона просто не могла мыслить здраво.

Он продолжать говорить. В основном о произошедшем за последние два месяца. И она даже отвечала ему что-то. Может, даже невпопад.

Гермиона чувствовала себя лёгкой, воздушной. До неприличия довольной, почти счастливой. Она держала его за руку, улыбалась. Одними уголками губ. Для такого нужна была сумасшедшая выдержка: ведь больше всего ей хотелось подняться, подпрыгнуть, затанцевать…

Она выписала себе индульгенцию: только до утра ей без малейшего зазрения совести можно держать за руку Драко Малфоя. Утром карета превратится в тыкву.

Или… нет? Это почти то же самое, что запрещать себе есть сладкое. Сперва ты без проблем продержался год, а потом как сорвался, так сорвался. От сладкого за уши не оттянуть!

***


Иголки. Кто-то втыкал в её спину и затылок иголки. Она пыталась увернуться, но не тут-то было. Спина пекла адски, убежать бы от этой боли. Убежать бы далеко-далеко…

Гермиона проснулась от того, что упала с кресла. Колени саднили. Всё тело ныло от сна в неудобной позе. Она застонала, выгибая спину и потирая ушибленные места.

Как она вообще могла засн?.. О! В соседнем кресле спал Малфой. И Гермиона невольно улыбнулась, смотря на него. Тихо, стараясь не шуметь, поднялась с пола. Её взгляд упал на часы над дверью — и сон как рукой сняло. Полвосьмого утра. Она влетела в ванную и пулей вылетела оттуда. Накинула на плечи мантию и рванула в коридор. Оказавшись возле лестницы, притормозила. А там и вовсе поплелась как черепаха.

Появилась ли на стене новая надпись? Восемь — или всё ещё девять?

Стена была чистой. Гермиона остановилась на лестнице и прикусила губу. «Художник» решил больше ничего не писать? Или?.. Постояв немного, она спустилась в бар. Сверху лестницы донёсся еле слышный скрип — Гермиона обернулась и, не отрывая взгляд от ступенек, начала на цыпочках отходить к дальней стороне бара. Вдруг краем глаза она заметила движение у себя за спиной, вскрикнула и резко обернулась.

«Движущийся объект» тоже вскрикнул от неожиданности, резко поднялся со стула, умудрившись опрокинуть стол, а вместе с ним и книжку по Гербологии.

— Чёрт, Невилл, напугал!

Сам Невилл выглядел таким же испуганным, как и она.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Гермиона, помогая ему вернуть всё на свои места.

— А ты?

— Пришла посмотреть на доску объявлений, — хмыкнула она, недовольная, что он не ответил прямо.

— Я тоже. Мы с ребятами не спали до семи утра, потом спустились посмотреть, нет ли надписи. И я остался проследить, не появится ли наш «художник», чтобы эту самую надпись оставить.

— Не очень-то у тебя получается следить, — не удержалась от упрёка Гермиона, и Невилл покраснел до кончиков ушей.

— Как и работать аврором, — добавил он, вздыхая, и поднял с пола книгу по Гербологии.

— Ты жалеешь? — тихо спросила Гермиона.

Невилл снова вздохнул, пожал плечами.

— Бабушка хотела, чтобы я был аврором. Но это не моё.

— Твоё лежит перед тобой, — Гермиона махнула рукой в сторону книги.

Невилл кивнул.

— Лежит, но… Бабушка так радовалась, когда меня взяли на работу не через три года курсов, а через один, — губы Невилла растянула печальная улыбка, которая почти сразу исчезла.

— И ты собираешься сдаться? — с жаром спросила Гермиона. Хоть и почувствовала себя лицемеркой — она ведь сдалась.

— Собирался, — согласился Невилл, — но когда Луна… — он запнулся, пытаясь подобрать подходящее слово, — пропала, я понял, что хочу преподавать Гербологию, хочу жениться на Ханне, хочу… Знаешь, много чего хочу. И жить в первую очередь.

— Так ты считаешь, что Луну?..

— Я не знаю, — покачал головой Невилл. — Просто у меня так давно не было времени подумать. Просто сесть и подумать, чем я занимаюсь. А здесь, сейчас, нечего делать — только думать. И… — он остановился, задумался, перебил сам себя: — У тебя бывает так, что ты говоришь с человеком, но это сложно назвать полноценным разговором? Ты просто вставляешь нужные фразы в нужном месте, но толком не слушаешь. Большая часть рассказа проходит мимо. Или когда ты ставишь чайник и вспоминаешь о нём через час? Или ловишь себя на том, что машинально засовываешь только что вымытую чашку в холодильник?

Гермиона согласно кивнула, хоть и не совсем понимала, к чему он вёл.

— А всё почему? Потому что голова постоянно забита другим. Тем, как могло бы быть, должно было быть. Неважно. Если я отсюда выйду, то в первую очередь уволюсь. И если бабушка не сможет одобрить моё решение, то что я могу поделать? Она хочет видеть во мне моего отца, вот только я — не он.

— Ты ещё совсем молодой. Как раз время что-то менять, — подбадривающе улыбнулась Гермиона, изо всех сил стараясь побороть зависть и искренне за него порадоваться. Как же хорошо быть человеком, который точно знает, чего хочет!

— Но слишком поздно может быть не только из-за возраста, — сказал Невилл, и у Гермионы не нашлось подходящего ответа. Он был прав, но лучше бы нет. Она снова молча кивнула, не отводя от него изучающего взгляда.

Невилл нервничал. Старался вести себя спокойно, но у него подрагивали пальцы. Тело было напряжено, словно туго натянутая тетива. Он то и дело хмурил лоб, поглядывал на дверь. И Гермиона могла с уверенностью заявить: даже во время разговора Невилл мысленно искал решение их общей проблемы. Но того не было. А время шло. И её собеседник становился всё более взволнованным.

Стоило бы сказать ему что-то хорошее, но что хорошего она могла сказать, когда сама была в таком же положении? С одной лишь разницей: она предпочитала верить, что Лавгуд жива.

Гермиона встала, пробормотала себе под нос откровенную ложь о том, что ей пора, и развернулась было, чтобы уйти, но в последний миг вспомнила, что сказала не всё.

— Невилл.

— Да?

Спрашивать или нет? Врать он никогда толком не умел. Вряд ли сумеет сейчас.

— Что ты знаешь про Кортес?

Невилл растерянно моргнул. Его выражение лица буквально кричало о том, что если уж кого подозревать просто нелепо, то это Кортес.

— Она ещё со школы дружит с моей Ханной. Два последних месяца до битвы за Хогвартс Марс с сестрой жили в Выручай-комнате…

— Жили в Выручай-комнате? — переспросила Гермиона.

Это было странно, они ведь никогда не записывались в Отряд Дамблдора. Так с чего бы рассказывать им о Выручай-комнате? С чего бы разрешать остаться?

Невилл кивнул.

— Да, жили. После того, как Алекто Кэрроу чуть не убила сестру Марселы — Лорену.

Молча подвинув стул, Гермиона села и наклонилась вперёд. Эту историю она ещё не слышала.

— Если в двух словах, то на седьмом курсе Марс время от времени вступалась за кого-то из наших. В своей обычной манере — спокойно, с едва заметной улыбкой и максимально корректно. Кэрроу зеленели от злости, потому что она не делала и не говорила ничего заслуживающего наказания, но так или иначе ставила их в неловкое положение. За это её пару раз оставляли после уроков.

Невилл вздохнул, наверное, вспоминая те дни, когда у Кэрроу оставался он сам. И Гермиона обхватила себя руками в попытке успокоиться и перестать представлять, что три года назад происходило в Хогвартсе.

— В таких случаях мы всегда ждали у кабинета. Сперва вмешивались, но быстро перестали, ведь тогда становилось только хуже. После таких… внеурочных занятий немало человек Кэрроу больше и слова поперёк не сказали, Марс же всегда выходила из аудитории с таким спокойным выражением лица, будто ничего из ряда вон не произошло, а кровь и синяки — это обычное дело.

— И когда Алекто не добилась ничего от старшей сестры, она взялась за младшую, — догадалась Гермиона.

— Хуже. Она отобрала у Марселы палочку и заставила смотреть.

Руки Гермионы против воли сжались в кулаки. Сразу вспомнились пытки в Малфой-мэноре, когда Гарри и Рон, безоружные и запертые в подвале, ничем не могли ей помочь. Раньше она не задумывалась над тем, что в тот момент чувствовали они. Теперь же стало понятно, почему Рон, который при прохождении курсов авроров с головой нырнул в обучение боевой магии, так часто повторял: «Я больше никогда не хочу чувствовать себя таким беспомощным».

Не дождавшись от неё ответа, Невилл снова заговорил:

— Обычно мы старались обходиться без преподавателей, — Гермиона понимающе кивнула. Стал бы кто-то из преподавателей слишком часто вмешиваться, его бы уволили, от чего ситуация в Хогвартсе только усугубилась бы, — но не в тот раз. Симус и я почти сразу нашли профессора Спраут, и когда мы ворвались в кабинет, то увидели, как беспалочковое заклинание Марс откинуло Кэрроу к дальней стене. Лорена лежала без сознания, у неё… — Невилл покачал головой, на несколько секунд прикрывая рукой рот, будто в попытке сдержать рвотный позыв. И Гермиона не хотела знать, что могло так потрясти человека, пережившего войну. — Неважно. Она была в плохом состоянии. После происшествия и Марсела, и Лорена остались в Выручай-комнате. Кэрроу написала заявление, чтобы Марс исключили за нападение на преподавателя. Снейп не подписал. Мы тогда так уд…

Но Гермиона пропустила концовку мимо ушей. По более чем уважительной причине.

— Подожди, Кортес владеет беспалочковой магией?

— У неё вообще очень хорошо с заклинаниями. Правда… — Невилл тяжело вздохнул, — это не помогло ей спасти сестру во второй раз. Лорену убили в битве за Хогвартс. Её не должно было там быть, она училась всего на пятом курсе. Видимо, сперва ушла со всеми, а потом прошмыгнула обратно.

— Как Колин Криви.

— Как Колин Криви, — согласился Невилл.

Гермиона попыталась придать лицу сочувствующее выражение. С одной стороны, ей было жаль Лорену, хоть они никогда и не были знакомы. Жаль Марселу, которая наверняка винила в произошедшем себя. Костяшки пальцев побелели от напряжения, когда ладонь снова невольно сложилась в кулак. Уж слишком сильно эта ситуация напоминала ей то, о чём она силилась забыть уже лет так десять… Но, с другой стороны, мысль о том, что Кортес владела беспалочковыми заклинаниями волновала её куда больше.

— Очень жаль, что из-за чьих-то опрометчивых решений страдают другие люди. Близкие люди, — сказала она наконец Невиллу. И тот угрюмо кивнул в ответ. — Я пойду, — с этими словами Гермиона едва ли не бегом кинулась в сторону ступенек. На миг ей послышались тихие шаги на втором этаже. Как будто бы кто-то отходил подальше от лестницы. Но она не была уверена. Возможно, всему виной игра воображения и нервозность.

Войдя в номер и прикрыв за собой дверь, Гермиона начала нервно расхаживать туда-сюда. Ей нужно было подумать.

В своё время она была абсолютно очарована мыслью о том, чтобы научиться использовать беспалочковую магию. Это же просто невероятно! Никакой зависимости. Потерял палочку — и всё равно можешь колдовать!

Окрылённая, Гермиона очень скептично относилась к детальным объяснениям того, почему беспалочковая магия на деле едва ли не бесполезна. Да что говорить — её не включали даже в программу обучения авроров. Гермиона лелеяла мысль, что существовал заговор, чтобы сделать волшебников уязвимыми и обеспечить процветание бизнеса изготовителей волшебных палочек. И конечно только неимоверно умная и догадливая Гермиона Грейнджер могла бы вывести всех на чистую воду.

Но заговора не было. И на практике беспалочковая магия оказалась намного сложнее, чем представлялось Гермионе.

Во-первых, для того, чтобы наложить заклятие, нужно сложить все пальцы одной руки вместе и постараться сконцентрировать в точке их соединения свою магию. Полностью сосредоточиться на этой точке и на эмоциях, с которыми связано заклинание, которое хочешь наложить.

В теории — просто и легковыполнимо, на практике же одна единственная посторонняя мысль была способна сбить весь настрой.

Во-вторых, даже одно заклинание в день — это много. Если использовать в качестве проводника магии волшебную палочку — проблем никаких, но если проводником выступает тело волшебника…

Когда после десяти дней тренировок Гермиона смогла буквально на несколько секунд засветить Люмос на кончиках пальцев, она чувствовала себя ужасно. Нет, ну конечно она была рада, что у неё наконец получилось, но тело ныло от усталости, мышцы болели, ноги и руки дрожали так, что было сложно передвигаться. Тогда она всерьёз испугалась, а потом и первый раз в жизни проспала. Браун едва разбудила её на следующее утро, но Гермионе казалось, что она не ложилась вообще.

Со временем стало легче, и после каждого беспалочкого заклинания появлялась только ужасная усталость.

В-третьих, сложное заклинание — смертельный приговор. То есть попытка наколдовать Патронус, Адское пламя, Дезиллюминационное, Непростительные, и любое другое заклинание повышенной сложности приводит к моментальной смерти. Энергия, необходимая для того, чтобы наколдовать подобное, буквально разрывает волшебника изнутри.

В-четвёртых, три даже самых лёгких заклинания с помощью беспалочковой магии за один день — опять-таки смертельный приговор. Два заклинания — сильное истощение. Так что больше одного беспалочкового в день — глупость.

В-пятых, на беспалочковое заклятие в среднем уходит пятнадцать-двадцать секунд, на заклятия с помощью палочки — одна-три секунды. Получается, в бою от беспалочковой магии мало пользы. Только если очень повезёт. А вот на обучение уходят годы. Гермионе понадобилось три.

Так разве не странно, что владеющая беспалочковой магией Кортес вдруг оказывается заперта с девятью людьми, у которых нет палочек? То есть попадает в едва ли не единственную возможную ситуацию, где у неё есть реальное преимущество.

Хорошо, никто не знает, что такое преимущество есть не только у Кор…

— Привет.

Гермиона едва не вскрикнула от неожиданности, когда за её спиной раздался спокойный женский голос. Она резко повернулась на каблуках и, немного замешкавшись, приветственно кивнула стоящей перед закрытой дверью Кортес.

И как она умудрилась так неслышно войти?

— Я предупреждала, что зайду.

Гермиона снова кивнула. Словно безропотный, загипнотизированный жёлтыми глазами удава мышонок, пойманный на горячем.

— Я могу присесть? — снова спокойно, подчёркнуто вежливо.

Очередной кивок в ответ. Кортес окинула Гермиону внимательным взглядом зелёных глаз и села в кресло. Её поза — обманчиво расслабленная, открытая. Взгляд — прямой. Задумчивое, но решительное выражение лица. Мягкая полуулыбка на губах.

Гермиона почувствовала себя не в своей тарелке. Она видела Кортес в школе — немного стеснительную, хрупкую девчонку. Видела Кортес позавчера — такую же, как в школе. И вчера — не очень-то стеснительную и совсем не хрупкую. Вопреки телосложению.

Она села на диван, а не в соседнее кресло, желая оставить себе побольше пространства для манёвра. У её непрошеной гостьи были все шансы оказаться «художником». Нельзя расслабляться.

Кортес упёрлась локтями в подлокотники и сложила ладони в замок. Казалось бы, закрытая поза должна была насторожить, но Гермиона только выдохнула едва слышно: чтобы наложить беспалочковое заклинание, все пять пальцев одной руки нужно сложить вместе. Положение рук Кортес такого не позволяло.

— Белый флаг? — уточнила Гермиона сухо.

И едва удержалась от того, чтобы хлопнуть себя ладонью по лбу, когда поняла, что и кому сказала. Вмиг стало жарко, и Гермиона вцепилась руками в кровать в тщетной попытке найти опору.

Знающе-понимающая улыбка в ответ заставила волосы на затылке встать дыбом.

— А мы воюем? — поинтересовалась Кортес, не переставая тепло улыбаться. Не фальшиво, не приторно сладко — в самом деле тепло. Так улыбаются достойному сопернику перед игрой. Говорящая улыбка: мол, не так уж и важен исход. Когда получаешь бесценный опыт, проигрыш приравнивается к победе.

Что ж, поздно оправдываться. А может, Гермиона была попросту слишком взвинчена после вчерашнего и теперь специально напрашивалась на открытый конфликт.

— Ты подозреваешь меня. И не говори, что нет. Так что вряд ли наши отношения можно назвать нейтральными.

— В плане подозрений у нас абсолютная взаимность. И не говори, что нет, — вернула шпильку Кортес.

— Забавно, что именно ты заговорила вчера о подозрениях, Корт… — та приподняла брови, и Гермиона нехотя исправилась: — Марсела. На Хаффлпаффе ценят дружбу, а твой вчерашний вопрос скорее убивает её, чем…

— Я — не Джинни, — заметила Кортес, слегка поджав губы.

Она права. Права! Если кто и виноват, то это Джинни. Кортес её не заставляла и не подговаривала, даже будь она трижды «художником». Гермиона не имела никакого права спускать всех собак на невинного человека.

Но осознать и перестать злиться — разные вещи.

— Прости, — буркнула Гермиона еле слышно.

— Лучше начистоту поговорить о подозрениях, чем… — Кортес замолчала и спустя пару секунд продолжила: — Иначе какая это дружба?

Гермиона подняла голову и прищурилась. Кортес не знала ситуацию от и до, но своими словами возводила стену между Гермионой и Джинни. Вчера она задала провокационный вопрос, ответы на который не принесли ничего хорошего. И вот сейчас — это. Если все перессорятся — «художник» окажется в выигрыше. Гермиона все сильнее и сильнее убеждалась, что перед ней сидела виновница происходящего в «Дырявом котле». И если это так, то несложно догадаться, кого завтра утром здесь уже не будет…

Кортес глубоко вздохнула, не отводя от Гермионы почти что гипнотический взгляд зелёных глаз. Можно ли читать мысли без легилименции? На тот миг Гермионе казалось, что да, запросто, её визави определённо могла.

— Я догадываюсь, о чём ты сейчас думаешь, — сказала Кортес без обиняков. — И не собираюсь оправдываться или разубеждать тебя.

Гермиона хмыкнула, приподняв брови в молчаливом «Да ладно?!», но Кортес никак это не прокомментировала.

— Но у медали две стороны. «Художнику» выгодно, чтобы мы подозревали друг друга. «Художнику» выгодно, чтобы каждый мог доверять только себе, держать свои мысли и догадки только при себе. Ты согласна сыграть по его правилам?

Нет, ну серьёзно?! Её действия как раз и приводят к тем последствиям, что по её же словам выгодны «художнику». Так к чему это всё?!

— Если мы не можем собраться и по-человечески поговорить сейчас, то только усугубим проблему. Все догадки и подозрения непременно вылезут наружу. Но не тогда, когда их можно будет спокойно обсудить, а в самый неподходящий момент. Потому что все нерешённые вопросы любят напоминать о себе в самые неподходящие моменты. Самым неудачным способом. Как думаешь, чем всё закончится? Ничем хорошим, правда?

Гермиона застыла, словно под Петрификусом. Перед глазами мелькнул город.

«Хватит, Кортес, молчи! Не надо о нерешённых вопросах».

Но из груди вырвался только еле слышный хрип. И Гермиона почти пропустила тот миг, когда маска ледяного спокойствия сползла с лица Кортес, обнажая холодную решимость. И ярость. Обжигающе горячую ярость. Не взгляд — дуновение ветра из Сахары. Холодный, как пустыня ночью, и горячий, как пустыня днём.

Миг. Кортес моргнула — и маска снова на месте.

«Она невольно зацепила свою же больную тему, когда заговорила о нерешённом», — догадалась Гермиона.

— «Художник» либо допустил ошибку, которая выдаёт его с головой, либо боится, что мы поубиваем друг друга, — перевела тему Кортес.

— Что ты имеешь в виду?

— Все ножи из кухни пропали. Абсолютно. Теперь не порежешь ни продукты, ни… что-то ещё.

— Если уж кому-то очень захочется порезать «что-то ещё», то здесь огромное количество стеклянных бутылок.

— Вот только они не бьются.

— Но…

— …очень даже бились до этого. Как и флакончики для зелий, и стаканы, и тарелки. Они теперь тоже не бьются.

Гермиона недовольно поджала губы. Так вот к чему всё шло. Флакончики для зелий не бьются, но флакончик в сумочке Гермионы почему-то разбился. А значит, Кортес намекала, что…

— «Художник» мог всё заколдовать и после вчерашнего дня. И нет, я не говорю, что ты — «художник». Но и это не всё. Вчера днём, пока все спали, я обследовала кухню и склад, пропали не только ножи, но и ножницы с волшебным скотчем. Может, ещё что-то, я не заметила.

Это был странный разговор, от которого у Гермионы начинала болеть голова. Они вроде бы выяснили, что подозревают друг друга. И что?

Гермиона ощутила прилив раздражения. Она терпеть не могла чего-то не знать. И потому сейчас больше всего ей хотелось сильно встряхнуть Кортес и потребовать от неё ответ на один-единственный важный вопрос, а не ходить вокруг да около и слушать о пропажах. Вздохнув, она потёрла руками виски и несколько раз глубоко вздохнула.

— Марсела, давай по сути, — сказала Гермиона резко, нетерпеливо.

Если она и была в чём-то уверена, так это в том, что делала ошибку за ошибкой. Ей лучше было просто молчать и слушать. Позволить Кортес расслабиться, а не… Что если в этом вся суть? Сегодня никто не пропал, потому что никто не догадался. Что если «художник» убирал тех, кто его раскусил? Что если это его… её безумная игра?

— Мне нужна твоя помощь, — сказала Кортес.

— Моя помощь?

— Именно, — Кортес без единого шороха встала с кресла и кивнула в сторону окна. Гермиона так же бесшумно поднялась с кровати и направилась в указанном направлении.

Защитные заклинания частично блокировали Подслушивающие: случись кому-нибудь притаиться за дверью — до него долетали бы только обрывки фраз. Сомнительная защита, но всё же. Интересно, что Кортес тоже об этом знала.

— Один нож у меня стоял отдельно. Я собираюсь сообщить об этом, но… не всем.

— И?

— Я скажу, что спрятала нож на складе. И если «художнику» так нужны все острые предметы, он придёт на склад…

— И ножа там не будет? — предположила Гермиона.

— Будет. И там буду я. Ты пойдёшь со мной сегодня в десять?

Гермиона не сдержала нервный смешок. «Художница» приглашала её на ночную прогулку с ножом и при свечах. С ума сойти!

— Марсела, ты…

— Я почти уверена, что он придёт ночью. Загасить свечи не проблема. А идти днём «художнику» незачем — это риск. Если повезёт, мы можем его поймать. Темнота — это не только его преимущество, но и наше тоже.

И что делать? Подыгрывать?

— У «художника» должна быть волшебная палочка, — пробормотала наконец Гермиона, силясь изобразить заинтересованность.

— А нас двое, и на нашей стороне элемент неожиданности. Ты уже знаешь, что я владею беспалочковой магией. А я теперь знаю, что ей владеешь и ты.

У Гермионы сбилось дыхание:

— Я не…

— Твоя правая рука, — коротко объяснила Кортес. И Гермиона с удивлением обнаружила, что в какой-то момент во время их разговора сложила все пять пальцев вместе, как будто собралась колдовать.

К щекам прилил жар. Казалось, её лицо горело. Всё тело в огне. Ей стало страшно. Впервые за весь разговор ей стало по-настоящему страшно. Кортес, глядя на неё, молча открыла окно. В комнату ворвался поток холодного воздуха, но и его было недостаточно, чтобы успокоиться.

— Как ты можешь быть уверена, что не пытаешься пригласить «художника»? — тихо спросила Гермиона, внимательно наблюдая за реакцией. Но без толку: ни один мускул на лице Кортес не дрогнул.

— Я не уверена. Но сегодня ночью мы это выясним. Ты пойдёшь со мной?

— Да, — ответила она хрипло. Если уж «художница» решила бросить Гермионе Грейнджер вызов, значит, придётся её переиграть на её же поле. Не то чтобы Гермиона знала, как это сделать. Но время подумать было.

— Я зайду в десять.

В дверь постучали. Гермиона с Кортес переглянулись, но с места никто так и не сдвинулся.

Спустя несколько секунд дверь отворилась, и внутрь вошёл Теодор Нотт.

— «Художник» — парень, — заявил он без предисловий. И Гермиона едва удержалась от того, чтобы не расхохотаться истерически от такого заявления.

Парень, ага, целых два!

— Это твоё чистосердечное? — шутливо уточнила Кортес. Нотт фыркнул в ответ, кончики его губ слегка приподнялись.

— Я вытер вчера следы крови страницей из твоего блокнота, — он перевёл взгляд на Гермиону.

— Так что, кровь настоящая или нет? Ты выяснил? — впервые в голосе Кортес явственно слышалось нетерпение, любопытство.

Да чёрт подери! Может, она и правда невиновна, а выводы Гермионы поспешны? Или это всё маска, притворство?

Нотт зыркнул на неё недовольно.

— Только вы двое видели, как я вытирал кровь, поэтому вчера…

— Ах вот оно что! — театрально вздохнула Кортес. Думаешь, что тебя от большой и чистой любви вчера некий Теодор Нотт так страстно прижимал к стенке и спрашивал о всяких глупостях, а на самом-то деле…

Гермиона едва сдержала смешок: выражение лица подтрунивающей над Ноттом Кортес выглядело очень забавно.

— Заткнись, — буркнул Нотт скорее за неимением достойного ответа, чем потому, что в самом деле разозлился. Его лицо покраснело, и он окинул Кортес коротким заинтересованным взглядом исподлобья. Она улыбнулась ему в ответ. Мягко, открыто. Обольстительно, но в то же время невинно. И пускай Гермиона не могла назвать Кортес писаной красавицей — сейчас она была очаровательна. А румянец Нотта стал ещё более заметным.

— Кажется, ты собирался рассказать нам о своей теории? — спросила Кортес, когда пауза затянулась. Выражение лица у неё — хитрое-прехитрое. Нотт открыл и закрыл рот, шумно втянул ртом воздух, но ничего не сказал. Выглядел он так, будто то ли собирался гаркнуть сердито, то ли в самом деле не отказался бы провести время в компании Кортес у ближайшей стены.

Гермиона не удержалась от ехидного:

— Я могу выйти на пару минут. Мне несложно.

Кортес заразительно рассмеялась, по-дружески сжав её плечо на одно короткое мгновение. Гермиона улыбнулась в ответ, но почти сразу сникла, сложила руки на груди в защитной позе.

Как получилось, что за всё время пребывания в школе она так и не нашла себе подругу, с которой можно было бы столь безобидно подшучивать над каким-нибудь условным Ноттом? Поговорить о ни разу не условном Малфое и…

— Может, хватит? — рявкнул Нотт.

— В нашей ситуации можно сойти с ума, если воспринимать всё всерьёз, — пожала плечами Кортес.

И Гермиона ощутила укол зависти: с её уст такие слова восприняли бы как наставление, поучение. Но в устах Кортес такое замечание звучало вполне органично и раздражения не вызывало.

— Мы тебя внимательно слушаем, Теодор.

— Я разорвал лист: одну часть оставил в кармане мантии, вторую спрятал в номере. Вечером, когда все собрались, я пытался привлечь внимание к тому, что у меня в кармане лежит нечто очень «ценное». Своим поведением — не словами. И почти сразу моё «сокровище» пропало. Вторую часть листа я нашёл чистой сегодня утром. Так что у нас четыре подозреваемых.

— Может, на кого-то наложили Империус, — сказала Гермиона, скрестив руки на груди. Если Нотт не врал, то «художником» мог быть один из её троих самых близких друзей, а уж это она никак не могла принять.

Нотт помотал головой.

— Я говорил отдельно с каждым. Я задавал провокационные вопросы. У всех был шанс хотя бы намекнуть, если что-то не так, но… — Нотт развёл руками.

Гермиона неловко попятилась и плюхнулась на диван.

— Почему мы вообще должны тебе верить? Кто сказал, что ты не?..

Нотт посмотрел на неё со злобой:

— Прекрасно. Я и сам найду «художника», — заявил он с непоколебимой уверенностью в голосе и вышел, громко хлопнув дверью.

— В десять, — скороговоркой напомнила Кортес Гермионе и тоже кинулась к выходу. — Теодор, подожди! — донеслось из-за закрытой двери.

Закрыв лицо руками, Гермиона откинулась на подушки. Нотт мог соврать, чтобы втереться в доверие. То же самое он мог сказать и мужской половине их сумасшедшего дома. Сказать, что «художник» — девушка. И таким образом перессорить между собой всех. Отличная тактика, разве нет?

Вздохнув, Гермиона осознала, что могла бы придумать тысячу оправданий, лишь бы ей не пришлось лицом к лицу столкнуться с вероятностью того, что кто-то из её близких друзей мог оказаться «художником».

Нотт ошибался. Точка.

Нотт просто не мог быть прав.

Раздался стук в дверь. Гермиона глухо застонала и поднялась с кровати. Да что же это за день такой, что и пять минут нельзя просто полежать и подумать?!

— Гермиона? Ты там? — послышался из-за двери голос Гарри. И ей вдруг очень сильно захотелось быть не «там». Чтобы он не мог войти и сказать нечто вроде «Я не хочу вмешиваться, но мы с Джинни встречаемся и бла-бла-бла», но означающее на самом деле: «Ты знаешь, Гермиона, я понятия не имею, права ли Джинни, но она моя девушка, так что наша с тобой дружба в прошлом. Забудь и про меня, и про Рона, и про Джинни. В конце концов, Уизли всегда мне были дороже, чем ты». И Гермиона обязательно его поймёт и ответит: «Да, Гарри. Но как только всё выяснится, мы же снова будем общаться?», что будет означать «Вот и всё». И половина маленького мирка, в котором Гермионе было так комфортно и уютно, полетит во все треклятые тартарары.

Широко улыбаясь, Гермиона открыла дверь.

— Привет, Гарри.

— Привет, — он, явно подавленный, невыспавшийся и уставший, удивлённо на неё посмотрел. — У тебя такое хорошее настроение…

«Хорошее? Полуистерическое…»

— Это значит, что ты что-то выяснила?

— Нет, и пытаюсь относиться к этому позитивно, — слукавила Гермиона, продолжая улыбаться. Она не расплачется, если он встанет на сторону Джинни. Не расплачется, не дождётесь.

— Отличное решение, — подытожил Гарри, хотя в зелёных глазах плескалось недоверие. — По поводу вчерашнего…

«Улыбка, а не оскал, Гермиона. Улыбка».

— Джинни так толком и не объяснила, почему она тебя подозревает и… Почему мы до сих пор стоим на пороге? — перебил сам себя Гарри, заметив вышедшего в коридор Невилла. — Привет.

— Привет, обед через пятнадцать минут, — сообщил Невилл.

— Спасибо, — ответила Гермиона, подняв голову и посмотрев на часы.

Невилл кивнул и направился в сторону лестницы. Проследив за ним взглядом, Гермиона вздохнула и отступила вглубь комнаты, позволяя Гарри войти в номер.

— Тебе-то она что-то объяснила? — уточнил он, когда они оба присели на краешек кровати.

— Ты имеешь в виду, кроме того, что я не так посмотрела на Луну? — не удержалась от язвительного замечания Гермиона.

Гарри хмыкнул.

— Мы с Роном полдня уже пытаемся её разговорить. Я ничего не понимаю, если честно, но…

«Вот и момент истины», — горько подумала Гермиона.

— …даже не думай, что никто из нас не пришёл раньше, потому что мы поверили, что ты «художник». Мы просто хотели добиться от Джинни хоть сколько-нибудь внятного объясн…

— На самом деле, у неё есть ещё одна причина, — признала Гермиона и рассказала, что на самом деле произошло с флакончиком. — Если Джинни не видела, что он там, или же не поняла, что она его разбила, то… — Гермиона многозначительно развела руками.

— Чёрт, как же это всё не вовремя! — Гарри привычным движением взъерошил свои тёмные волосы и вздохнул.

— Как если бы такое вообще могло произойти вовремя, — закатила глаза Гермиона.

— Не могло, просто… Я ещё никому об этом не говорил, так что ты тоже молчи, ладно? — и такое чувство, что они снова в Хогвартсе, и профессора Дамблдора больше нет, и Гарри всё тот же немного потерянный мальчишка, который понятия не имеет, что делать дальше. Зато твёрдо намерен действовать. Твёрдо намерен бороться до конца.

Гермиона коротко кивнула.

— Вообще Джинни должна была узнать первой… Короче говоря, тут такое дело… Ну… — Гарри выдохнул, смотря на Гермиону почти что с мольбой, и она ощутила, как у неё упало сердце.

Святой Мерлин, да что же Гарри натворил?! Не «художник» же он в самом деле!

— Гарри, ты меня пугаешь, — выдавила она наконец, не отводя от него обеспокоенного взгляда.

— Я хочу расстаться с Джинни, — выпалил он на одном дыхании.

Гермиона посмотрела на него ошарашенно, засомневавшись, что она не ослышалась.

— Но у вас же всё было хорошо. Разве нет?

Он пожал плечами.

— Сперва всё было плохо из-за смерти Фреда. А после становилось только хуже и хуже. И в общ…

— Подожди, давай вечером. Нет, лучше завтра утром. Нам пора спускаться вниз. Мне, кстати, тоже нужно с тобой кое о чём поговорить. И… иди сюда, — она порывисто потянулась к нему и заключила в свои объятия.

— Ты чего? — рассмеялся Гарри, хоть и обнял её так же крепко. — Решила, что мы тебя бросили, да?

— Да как ты мог такое подумать?! — тут же возмутилась Гермиона, ощущая, как к щекам приливает краска. Но Гарри в её ложь не поверил.

— А мы ещё считали тебя умной, — отстраняясь, закатил глаза он, и Гермиона легонько ударила его по руке.

***


Когда они с Гарри спустились в бар, где уже собрались все остальные, там царила тишина, нарушаемая только звяканьем вилок. После коротких приветствий, Гермиона села за стол между Гарри и Малфоем, и все продолжили изображать глубочайшую заинтересованность содержимым собственных тарелок.

В баре было холодно. Не потому, что было холодно за окном, или кто-то наложил заклятие. Из-за атмосферы недоверия.

Все сидели с отрешённым видом и только изредка поглядывали друг на друга. Гермиона невольно вспомнила слова Кортес о том, что переговорить всем нужно сейчас, иначе будет слишком поздно. Вот только уже было слишком поздно.

Гермиона посмотрела на Кортес, и когда их взгляды встретились, поняла: она пришла к тому же выводу. На долю секунды в её зелёных глазах отразилась паника — и Гермиона невольно распереживалась сама. Но уже через миг Кортес ей улыбалась, спокойная и уравновешенная, как обычно. Жаль, Гермиона так быстро приходить в себя не умела.

Слева от Кортес сидел Нотт. Он сжимал вилку так крепко, что, казалось, она непременно согнётся под его натиском. Его колючий, предельно внимательный взгляд исподлобья то и дело скользил то по одному, то по другому присутствующему.

Справа от Нотта — Астория Гринграсс. Она сидела словно на иголках, часто теребила завязки мантии, как будто собиралась вот-вот встать, открыть входную дверь и пулей вылететь из бара. Она ни на кого не смотрела и, очевидно, была сосредоточена на чём-то своём.

У Малфоя на лице было непроницаемое выражение. Гермиона не могла быть уверена, но в общем он казался спокойным.

Гарри снова выглядел озадаченным и очень печальным.

У Рона под глазами были огромные мешки, его белки глаз, как кровь с молоком — бело-красные. Он несколько раз вроде как хотел завести разговор, но, видимо, был слишком уставшим, чтобы придумать что-то стоящее, а потому молчал. Но за поведением окружающих наблюдал так же пристально, как и Теодор Нотт.

Джиневра Уизли время от времени бросала настороженные, полные подозрения взгляды в сторону Гермионы.

Невилл был сильно подавлен, и весь его вид буквально кричал: «Просто заберите меня отсюда! Срочно!»

Кто из этих людей был «художником»? И как они все умудрились потерять доверие друг к другу в первые же два дня взаперти?

Взгляд Гермионы снова упал на Джинни. Если посмотреть правде в глаза, то именно из-за её действий Гермиона не узнала на вчерашней встрече ничего полезного. Из-за действий Джинни сейчас выглядели такими вымотанными и уставшими Гарри и Рон, которые (на минуточку!) авроры, а значит, «художник» должен был их нейтрализовать в первую очередь. Так не сделала ли огромную глупость она сама, когда солгала, чтобы её «подруга» не попала под подозрение?

«С соком что-то не так», — эта мысль зародилась где-то на краю сознания, когда взгляд задумавшейся о поступках Джинни Гермионы упал на стоящий перед ней стакан. Возможно, проблема была в освещении, но слишком уж сильно апельсиновый сок отдавал синевой. Такой эффект могли дать несколько капель Успокаивающей настойки, но кто добавил их в её сок? Только в её ли? С одной стороны, Гермиона не отказалась бы от двадцати четырёх часов спокойствия, а с другой — настойка вызывала сонливость, которая была несовместима с запланированной на десять вечера встречей.

Мог ли кто-то ещё узнать про встречу?

Сидящая напротив Кортес смотрела настороженно. Было заметно, что сама она не понимала, в чём проблема, но по реакции Гермионы догадалась: что-то не так. Вслух Кортес так ничего и не сказала и к стакану тоже не притронулась.

Остальные «люди в сером» их «переглядок» через стол не заметили. А если и заметили, то никак себя не выдали.

В конце концов, напряжённое молчание начало порядком действовать на нервы. И Гермиона не выдержала. Она быстро доела яичницу с беконом и встала из-за стола. Никто и слова ей не сказал, когда она молча вышла на кухню, помыла тарелку и вилку, оставила стакан с соком на столе и поднялась к себе — спать. Ведь вскоре ей предстояла долгая бессонная ночь. Или короткая — если Кортес в самом деле «художник».


Глава 4. IV

— Я просто не понимаю, — Гермиона развернулась на каблуках и снова направилась в сторону шкафа, — что у этого «художника» в голове, — вернулась от шкафа к креслам. — Может, моя теория неправильная? Может, «Десять негритят» тут ни при чём? — обратно к шкафу.

Малфой, с ногами забравшийся на застеленную кровать, уже полчаса терпеливо, пускай и с видом приговорённого к смерти, переносил её мельтешение и мысли вслух.

— Тебе было бы легче, если бы сегодня кто-нибудь исчез? — не выдержал он наконец.

Гермиона остановилась, упёрла руки в бока.

— Да, потому что был бы понятен план «художника». И нет, потому что я не хочу, чтобы кто-то исчезал, — отрезала она с некоторой долей горячности в голосе. Вздохнула и снова продолжила хождение по комнате. — Я одного не могу пон… — щёлкнул замок, и Гермиона запнулась, взглянув на дверь.

— Привет, — на пороге, обхватив себя руками, стояла Астория Гринграсс.

В тот миг она казалась такой трогательно ранимой и хрупкой. Таких обычно хочется оберегать и защищать, закрывать широкой мужской спиной от всех проблем и неприятностей.

Таких никогда не понимала и, наверное, уже не поймёт Гермиона Грейнджер, которую всегда и повсюду тянуло на передовую. Всегда, но не сейчас. Она была готова бороться за то, во что верит. И пусть она верила в себя и в Малфоя, но не в себя с Малфоем.

Поэтому Гермиона улыбнулась Гринграсс, кинула Малфою дружелюбное «Я позже зайду», означающее, что нет, конечно же, она не зайдёт. И не дожидаясь ответа — не желая дожидаться, — ретировалась к себе.

Десять шагов — расстояние между их номерами. И Гермиона старалась не думать, что происходило в его комнате, пока она завязывала в тугой хвост волосы и переодевалась в пижаму. Никакой мантии. Слишком непрактично. Всегда был шанс за что-то зацепиться, а сегодня ночью она не могла рисковать больше, чем нужно.

Отвлекаться тоже не могла, но отвлекалась.

Астория… Идеальная девочка Астория. С идеальными прямыми волосами, идеальной осанкой, идеальной родословной, идеальным поведением.

Малфою должны были нравиться такие идеальные.

Нравились ли?..

Наконец собравшись на запланированную на десять вечера вылазку и запретив себе думать о Гринграсс, Гермиона закрыла дверцу шкафа. Слишком громко. Чересчур сильно. Вздохнула, проведя рукой по гладкой деревянной поверхности. Как будто в попытке извиниться. Попавшая под горячую руку дверца уж точно ни в чём виновата не была.

Обернувшись и задумчиво оглядев комнату, Гермиона заметила на кофейном столике свои блокнот и ручку.

Видимо, Джинни вернула, пока в номере никого не было. А может, и Гарри. Да, лучше, если Гарри.

Несколько секунд Гермиона неподвижно стояла возле шкафа, взвешивая все за и против только что сформировавшейся в её голове идеи, а потом решительно подошла к столу. Вырвала чистый лист с такой силой, что бумага затрещала. Отодвинула блокнот в сторону — и он проехался по кофейному столику, совершив твёрдую посадку на пол.

О нет, Гермиона совсем не злилась. Ни на себя, ни на ситуацию. И не думала про Гринграсс в комнате Малфоя. Нет! Просто не рассчитала силу. С кем не бывает?

Она взяла со стола ручку и, немного поколебавшись, написала незатейливое: «Если ночью со мной что-то случится, то, вероятно, виновата М. Кортес». И подписалась внизу.

Сложив лист вдвое, Гермиона придирчиво осмотрела комнату.

Куда его положить? Где лучше спрятать? И стоило ли прятать вообще, если она не уверена насчёт Кортес? Смогут письмо найти, если уж на то пошло?

Недовольно поджав губы, Гермиона раздражённо фыркнула. Затем подвинула кресло, забралась на него и сунула своё письмо-предупреждение на шкаф. Сердито зыркнула напоследок, как будто само письмо и виновато, что в гостиничном номере его негде спрятать. Мол, ах ты, бесполезный кусок бумаги, такую западню подстроил! И не стыдно тебе?!

Спустившись и передвинув кресло на место, Гермиона усилием воли заставила свои мысли переключиться на Марселу Кортес и предстоящую ночную прогулку. И чем ближе бескомпромиссная часовая стрелка подбиралась к назначенному времени, тем тревожнее становилось.

Часы — тик-так. И сердце в груди в одном ритме с ними. Испуганное, но храброе.

Гермиона Грейнджер не была бы Гермионой Грейнджер, не обладай она непоколебимой уверенностью в том, что выход есть всегда. И ей по силам его найти.

Какое-то время она задумчиво смотрела перед собой. Потом снова принялась наматывать круги по комнате. Взвешивая. Размышляя. Перебирая в памяти последние события. До тех пор, пока её взгляд не скользнул на чёрную сумку и остановился. Осколки! В ней же остались осколки!

Не теряя ни минуты, Гермиона открыла сумочку и выбрала самый большой осколок с заострённым концом. Аккуратно повертела его в руках, коснулась пальцем вершинки.

— Отлично, — пробормотала она, едва удержавшись, чтобы не зашипеть от боли, и поставила осколок на стол. Промыла в ванной кровоточащую ранку и вернулась обратно в комнату. Снова изучив содержимое шкафа, Гермиона выудила оттуда серый носок и тщательно завернула в него своё будущее оружие таким образом, чтобы его до половины скрывала плотная ткань, создавая импровизированную рукоять. Вторая же половина — своеобразный клинок — оставалась на виду. И, к счастью, была дьявольски острой.

Вздохнув, Гермиона покрутила своё оружие в руках. Держать неудобно: осколок от разбившегося флакончика был довольно маленьким. Да и на что она могла с ним рассчитывать? На ничтожно малое: этой «зубочисткой» можно разве что немного отвлечь. Выиграть время.

Не больше.

Возможно, она нервничала зря, и этой ночью ничего не произойдёт. Возможно, «художник» кто-то другой — не Кортес. Возможно, среди людей, которым сообщили о ноже, не было «художника».

Как бы ни хотелось с кем-нибудь посоветоваться, Гермиона этого делать не стала. Знай она наверняка, что Кортес виновна, тогда да, вне всяких сомнений, нужно подключать и Рона, и Гарри. Но после того, как Гермиона совсем недавно и совсем незаслуженно и сама оказалась под подозрением, она просто не могла без серьёзных доказательств обвинить другого человека.

Да и разговор могли подслушать. Если это сделает «художник», то он им с Кортес устроит и засаду, и неожиданность, и беспалочковую магию… Незачем так рисковать.

А подслушать мог не только он. В непривычной ситуации все вели себя немного нетипично, так что у «художника» и вовсе мог быть свой человек под Империусом — никто бы не заметил.

А может, он уже обо всём знал — и волноваться было поздно…

Отговорки. Хотела бы посоветоваться — пошла. Гарри мог побороть Империус, так что это вообще не проблема. Боялась, что могли подслушать, блокнот и ручка в помощь.

Тем не менее у Гермионы было странное предчувствие. Как будто приключение с Кортес ей просто необходимо. Зачем? Почему? Нужно — и всё тут.

Так было правильно. Или предчувствие подводило её очень сильно. Или никакое это не предчувствие, а желание проявить себя после двух лет условно инертной жизни.

Сейчас бы пригодилась небольшая подсказка. Но куда там, мысли разделились на два враждующих лагеря. Одна половина была убеждена в причастности Марселы Кортес к исчезновению Лавгуд, вторая — полагала, что «художник» кто-то другой. Интуиция загадочно молчала, но на ночной вылазке упрямо настаивала. Вот и пойми, что делать, как правильно…

Устало вздохнув и продолжая бездумно вертеть в руках своё новое оружие, Гермиона села на кровать. Она понятия не имела, хватит ли ей смелости ранить кого-то не с помощью палочки, а вот так. Осколком.

Сильно. До крови. Иначе отвлечь не получится…

Способна ли она на это? И кого именно ей придётся ранить?

Ко всему прочему, у Гермионы не было чёткого плана. Только парочка не очень-то связанных между собой идей из разряда «Что делать, если вдруг…»

Возможно, это даже плюс. Ведь где это видано, чтобы планы в самом деле реализовывались так, как надо? Нет-нет, план и реальность — едва ли не две стороны монеты.

Тем не менее время шло — плана не было. Зато было гриффиндорское упрямство, которое никогда до добра не доводило, а просто... было. В избытке.

Поэтому Гермиона не могла собраться с духом, пойти в десятый номер и сказать что-то вроде: «Не знаю, чем я думала, когда так самонадеянно согласилась на эту авантюру. Может, я просто объявлю всем, что ты «художник» и мы тихо-мирно разойдёмся по домам?»

Ах да, кроме упрямства, был ещё и защитный механизм, который усиленно генерировал шутки именно тогда, когда они меньше всего нужны.

А может, и больше всего. Может, выводы Кортес — правильные: в таких ситуациях не обойтись без юмора.

Так что Гермиона собиралась смеяться и импровизировать. Главное, чтобы кто-то другой не посмеялся потом над её импровизацией. И чтобы интуиция не подвела.


* * *


Когда часовая стрелка перевалила за девять вечера, Гермиона, серьёзная и сосредоточенная, сидела на кровати, сложив по-турецки ноги. Её глаза были закрыты, руки покоились на коленях. Напряжённую спину она держала идеально ровно.

«Зубочистка» была спрятана в правом рукаве мантии. Благо, в магическом мире едва ли не во всех предметах одежды с длинными рукавами были небольшие кармашки с внутренней стороны рукава — для волшебной палочки. И это несказанное везение, что они оказались и в подготовленных «художником» пижамах. Вот уж где такие карманы встречались поистине редко!

Лишнее доказательство того, что у «художника» была волшебная палочка. А заодно и подсказка, где он её хранил. Нужно подумать, как использовать это знание с пользой… Но позже. Сейчас Гермиону волновало другое: она не практиковала беспалочковую магию уже три года, так что предварительно успокоиться и настроиться на нужный лад было необходимо.

Гермиона старалась сфокусироваться на дыхании, позволить мыслям свободно приходить и уходить. Не останавливая их, не прогоняя. Признавая и признаваясь, что она ревновала, злилась, волновалась, боялась, любила. Мысленно соглашаясь с присутствием всех оттенков чувств. Стараясь прочувствовать и принять каждый. И как цвета спектра, смешиваясь, образовывали нейтральный белый цвет, так и переосмысленные эмоции, соприкасаясь, сменяя одна на другую, в конце концов, оставляли по себе только блаженное чувство спокойствия.

В дверь тихо постучали, и Гермиона медленно открыла глаза.

— Проходи, — ответила она негромко, мимолётно взглянув на часы. Полдесятого.

Ещё слишком рано.

Дверь неслышно отворилась, пропуская внутрь Марселу Кортес. Мантию, как и сама Гермиона, она надевать не стала. Только серую пижаму. Её волосы, как и у Гермионы, были собраны в аккуратный конский хвост. В руках — поднос с двумя чашками кофе. Ах, какой пленительный аромат! Вдохнув один раз — хотелось ещё и ещё. Казалось, даже чувствовался его горьковатый вкус на языке. Манящий, слегка отдающий кислинкой. Если в «Дырявом котле» всегда готовили такой восхитительный кофе, нужно было заходить почаще.

Не напиток — искушение.

Гермиона невольно сглотнула.

— Привет, — поздоровалась Кортес вполголоса и поставила поднос на стол. Её лицо было таким умиротворённым, будто она в самом деле пришла только ради чашечки кофе и приятной беседы. Наслаждаться вечером, не тревожась ни о чём.

Как у неё получалось сохранять спокойствие? Выглядеть такой расслабленной? Даже интересно, что могло бы вывести её из себя.

— Зачем? — спросила Гермиона лаконично, кивнув в сторону подноса.

Кортес подняла вверх указательный палец, призывая подождать, взяла со стола ручку и подняла с пола блокнот.

— Ничего, если я возьму?

— Ничего.

«Если кто-то зайдёт, будет отговорка, почему мы собрались», — написала она и повернула блокнот, чтобы Гермиона могла прочесть. Потом добавила: «В здании очень тихо, легко могут подслушать».

И через пару секунд ещё: «В курсе все, кроме Теодора и Астории. Я сказала, что спрятала нож на складе».

«Ты предлагаешь пойти прямо сейчас?» — написала Гермиона.

«Нет. В десять», — коротко ответила Кортес и, вопросительно приподняв брови, посмотрела на Гермиону. Та кивнула.

Звук рвущейся бумаги, огонь свечи — и через несколько секунду от небольшой вынужденной переписки осталась только горстка пепла.

Кортес села в кресло и потянулась за кофе.

— Я плохо разбираюсь в зельях, — сказала она, кивнув в сторону второй чашки. — Можешь не переживать.

— Не люблю кофе, — покачала головой Гермиона. Точнее, «не собираюсь на своей шкуре проверять, как ты разбираешься в зельях».

— Жаль. Так что, кстати, было в том соке?

— Успокаивающая настойка.

— Все так успокоились, что решили лечь спать пораньше? — попыталась пошутить Кортес.

И тут Гермиона просто не могла сдержаться:

— Вообще-то так оно и есть. Успокаивающая настойка обычно используется как при стрессах, так и при бессоннице. Она действует двадцать четыре часа, восемь из которых принявший её спит. Кроме того…

— Всё, хорошо, госпожа лектор, — мягко улыбнулась Кортес. — Я поняла. Но если тема следующего урока «Кто из присутствующих хорошо разбирается в зельях», то с удовольствием бы послушала.

— То есть ты не допускаешь, что «художник»… хмм… находится снаружи?

Кортес категорично помотала головой.

— Нет. Он же нас зачем-то здесь собрал. Мы для него, наверное, как подопытные крысы. А за ними же наблюдают, верно? Так что, полагаю, ему интересно будет за нами понаблюдать. И выйти из игры, инсценировав свою смерть, или что он там пытается инсценировать, под самый конец.

— Хорошая теория, — согласилась Гермиона, одобрительно кивнув. Если Кортес была права, то загадка становилась чуточку проще.

— Я долго над этим думала. Если «художник» не в «Котле», его могут заметить на входе-выходе. Он не узнает, что мы планируем делать. Да и какой смысл запирать нас, если он не видит, как мы потешно нервничаем и суетимся? — Кортес невозмутимо отпила кофе и откинулась на спинку кресла. Вот уж кто здесь «потешно нервничал и суетился» по полной программе.

— Так значит, ты хорошо разбираешься в людях?

Кортес какое-то время молчала, отрешённо смотря на Гермиону, а потом безразлично пожала плечами:

— Люди и сами в себе не очень-то хорошо разбираются, — с этими словами она поставила чашку на стол. Выразительно взглянула на дверь — на Гермиону. Снова на дверь.

Гермиона кивнула, встретившись взглядом с её насыщенно-зелёными глазами. Почти такими же, как у Гарри, только куда более серьёзными. И если приглядеться, можно увидеть опасный огонёк. Крошечный, почти незаметный. Но стоит отвернуться, отвлечься, проявить беспечность — и он окрепнет. Разгуляется, разрастётся до масштабов верхового пожара. Для которого даже самые высокие секвойи — ерунда, спички. И повсюду — жар, дым, искры. Всё, что не могло или не сумело сбежать, — сожжено, обуглено. Добро пожаловать в царство огня и смерти!

Мерлин, неужели такое можно рассмотреть во взгляде?! Нет. Конечно, нет. Всего лишь фантазия, разыгравшаяся от волнения.

— Я начну. Когда он появится, я начну, — заявила Кортес тихо, почти беззвучно. Но твёрдо. Пересекла комнату, открыла дверь и на цыпочках двинулась вперёд по коридору. Не давая времени остановить или возразить.

Гермиона, недовольно поджав губы, пошла следом. Не то чтобы у неё был план получше, но она терпеть не могла, когда её мнение не брали в расчёт.

Тем не менее «он»… Он — потому что «художник»? Или потому что Кортес что-то выяснила? Или поверила в теорию Нотта?

От неловкого движения осколок царапнул кожу запястья, и Гермиона прикусила щеку с внутренней стороны, чтобы не вскрикнуть от неожиданной вспышки боли. Капелька крови медленно поползла вниз по руке — и все мысли мгновенно улетучились.

В коридоре не было ни души. Горели свечи. Тихо, спокойная обстановка, как будто это был очередной до скуки обычный вечер в «Дырявом котле», а они с Кортес были самыми обычными девушками двадцати лет, которым абсолютно нечем заняться. Вот и приходилось выдумывать, как развлечься. Иногда получалось нечто странное. Как, например, сегодня.

Безмолвие начинало давить на уши. Никто не ходил, не шумел, не разговаривал. Никакого движения.

Только часы тикали. Неугомонные, упрямые часы. Если бы не они, можно было подумать, что на коридор наложили Заглушающее.

Гермионе стало тревожно от мысли, что, наверное, все, кроме неё и Кортес, спали. И видели третий сон, пока она, немного испуганная, но преисполненная решимости, вполне вероятно, совершала роковую ошибку.

Любопытство сгубило кошку. Ну и чёрт с ней! Гермиона была любопытней тысячи таких кошек. И если у неё был шанс узнать, кто же на самом деле «художник», она не могла от него отказаться. Так что полный вперёд! Поднять паруса!

На лестнице ей снова стало не до раздумий. Ступать нужно было осторожно, чтобы не упасть и чтобы ступеньки не скрипели под ногами. Прислушиваясь к лёгким шагам идущей впереди Кортес. Вглядываясь в темноту и нашаривая ногой каждую следующую узкую ступеньку. Аккуратно, лишь бы не соскользнула нога.

Сердце бешено колотилось в груди.

Шаг — удар.

Пальцы, крепко сжимающие перила лестницы.

Темнота. Кто-то снова погасил все свечи в баре. Кто? Когда успел?

Удар — шаг.

Хорошо, что Кортес шла впереди, — не нужно было бояться, что столкнут с лестницы.

Шаг. Удар. Шаг.

Почти ничего не было видно. Хоть и глаза привыкли. Вгляделась — темнота. Прислушалась — скрипы, шорохи.

Непонятные.

Где? За спиной? Впереди? Сбоку?

Каждый — прицельный удар по армии нервных клеток. Каждый — смерть.

И казалось, уснуло всё, кроме старого здания. А старое здание не давало уснуть никому. Оно шуршало, скрипело, стонало…

Пугало.

Больше прислушиваешься — больше услышишь.

Гермиона еле слышно выдохнула, когда лестница осталась позади. Теперь не нужно было так переживать за каждый шаг. Бояться оступиться.

Но звуки остались. И если задуматься о происхождении каждого…

Ух, мурашки по спине от одной лишь мысли! Не надо думать. Лучше — не надо…

Кортес хорошо знала «Дырявый котёл», а потому даже без света ступала уверенно. Гермиона старалась не отставать. И не прислушиваться.

Отставала и прислушивалась.

Благо, до склада — совсем ничего. Пройти через бар, след в след за Кортес. Пересечь небольшую кухню, через окна которой пробивался лунный свет. И монстры на стенах с упоением выплясывали воинственную хаку маори. Корча рожицы и угрожающе размахивая руками. Ещё немного — задели бы. Утянули бы в свой сумасшедший танец…

Обошлось.

На складе окон не было — монстров тоже. Недолго думая, Гермиона спряталась за ближайшим стеллажом слева от двери. Кортес ушла куда-то направо. Недалеко, потому что очень скоро её лёгкие шаги стихли, замерли. И Гермионе было немного не по себе от того, что видеть она её не могла. Только очертания стеллажей. Безразличных высоких стражников.

Пытаясь не шуметь, Гермиона повернулась спиной к стеллажу, закрывая тыл. Проверила «зубочистку» — на месте.

Выдох. Еле слышный.

Оглушительный в тишине.

И она застыла, испуганная. Прислушалась.

Всё в порядке? Не услышал ли её кто-нибудь?

Никак не узнать…

Глаза давно привыкли к темноте, но разглядеть хоть что-нибудь было задачей не из лёгких. Гермиона старалась не двигаться. Дышать как можно тише, почти бесшумно. Пальцы на правой руке предусмотрительно сложила вместе — и теперь старалась унять беспокойство, чтобы случайно ничего раньше времени не наколдовать.

Казалось, всё вымерло, заснуло, застыло. Нечему было разорвать пелену ночной тишины. Столь плотную, что Гермиона не могла избавиться от ощущения, что у неё заложило уши. И каждый натужный скрип заставлял вздрагивать от неожиданности. Сглатывать. Гадать, что это? Где? От чьих-то шагов? Или всего лишь очередная жалоба старых деревянных досок?

Время шло. По-черепашьи. Тянулось, словно резина.

Сколько она уже простояла? Пять минут? Двадцать? Полчаса?

По ощущениям — долго.

Достаточно долго, чтобы вычеркнуть Кортес из списка претендентов на лавры чокнутого психа, собравшего их всех в «Дырявом котле».

Иначе — зачем медлить? У неё была идеальная возможность избавиться от Гермионы прямо здесь и сейчас.

Значит, Кортес не была «художником».

Шея затекла. Ноги устали. Гермиона едва сдерживалась от того, чтобы сделать хоть пару шагов, потянуться, размяться.

Нельзя. Плавали — знаем. По закону подлости шум подействовал бы на «художника» быстрее заклятия призыва.

Гермиона до крови прикусила щеку с внутренней стороны. Ей нужно было на чём-то сконцентрироваться. На чём-то, кроме протестующих от неизменной позы мышц и неуёмного волнения. Боль — то, что нужно.

Из кухни послышались шаги. Сперва совсем тихие, но они становились отчётливее и отчётливее. Сердце забилось сильнее. Пульс — в висках.

Гермиона несколько раз сжала и разжала кулак правой руки, снова сложила вместе все пять пальцев.

Неизвестный приближался. И на какой-то миг Гермионе захотелось, чтобы он просто прошёл мимо. Куда угодно — только не на склад.

Шаги — ближе. Пульс — вскачь.

«Следи за дыханием. Следи, Гермиона».

Открылась дверь — неизвестный переступил порог. Стало светлее. Он принёс канделябр?

Гермиона вытерла вспотевшие руки о пижаму. Больно прикусила язык.

«Ни звука. Приготовься».

Неожиданная вспышка заклятия — неизвестного отбросило вглубь склада. Стук. Звук падения. Почти ничего не было видно, но, казалось, кто-то уронил стеллаж. Или не один? Гермиона выскочила из своего убежища — и едва не вскрикнула. Груда чего-то холодного и замороженного рухнула на неё, пригвоздив к полу. Ошарашенная, она только отстранённо удивилась, почему падать было совсем не больно. Она чувствовала на себе вес, но он не давил так сильно, как должен был. Что-то было неуловимо неправильным…

Не разъединяя сложенных пальцев, Гермиона отчаянно заработала руками. Ей немедленно нужно выбраться из холодного завала.

В паре-тройке метров от неё — крошечный огонёк. Свечи подожгли доску. Немного ближе — волшебная палочка. Не дотянуться.

Холодно. Как же холодно!

За огоньком — тело неизвестного. Справа — пытающаяся выбраться из-под своего завала Кортес. Палочка совсем близко от неё.

Руки начали дрожать от холода.

Неизвестный зашевелился.

Нет! Он же сейчас поднимется! Его ведь ничем не привалило.

Гермиона сосредоточилась.

Нельзя позволить ему завладеть палочкой снова.

— Гермиона! — крик Кортес донёсся до неё словно сквозь толщу воды.

Огонь сорвался с её пальцев. Между неизвестным и палочкой — пылающая стена.

Холодно. Всё ещё дьявольски холодно.

Гермиона пыталась ползти, отбрасывая холодные контейнеры в сторону. Видела, что Кортес выбиралась из своего завала. Они начали подниматься с пола почти одновременно.

Звук падения, шипение. Прореха в высокой стене огня. Неизвестный схватил палочку.

Вспышка света полетела в сторону Кортес. Гермиона рванула вперёд. Не понимала, кто она, где и что делала. Не чувствовала ног. Только безумный пульс в ушах.

Она врезалась в Кортес — и они полетели на пол.

Последнее, что Гермиона почувствовала: руки Кортес, изо всех сил вцепившиеся в неё. Тянущие за собой вниз. Жар огня. Струйку крови, стекающую по ладони, — осколок при падении вспорол кожу. И едва зацепившее спину заклинание.

Мир выцвел.

Исчез.

* * *


Гермиона что-то промычала во сне, пытаясь перевернуться на другой бок, но почувствовав, что рискует упасть, вцепилась руками в мягкую поверхность. Открыла глаза. Моргнула раз. Второй.

Она была на складе, в кресле. У неё над головой кружили крошечные наколдованные огоньки, почти не дающие света.

Спина вмиг неприятно вспотела, когда пришло осознание происходящего. Гермиона невольно взглянула вниз, почти что ожидая увидеть верёвки на своём теле. Но нет, всё было в порядке. Как и на самом складе. Будто не падали стеллажи и не горели деревянные доски пола.

Во внутреннем кармане рукава была пусто. Отодвинув в сторону ткань, Гермиона не увидела крови, которая определённо должна была остаться и на рукаве, и на коже. Ночью пекло адски, несмотря на адреналин и холод.

Несколько порезов на руке выглядели затянувшимися, будто заживали уже пару дней. Тем не менее не оставалось ни малейших сомнений, что изначально раны были довольно глубокими.

Боковым зрением Гермиона заметила движение справа и, молниеносно повернув голову на звук, увидела сидящую в кресле в паре метров от неё Кортес.

Ох, хвала Мерлину! Не «художник». Можно выдохнуть.

— Ты как? — спросила Гермиона хриплым ото сна голосом.

Кортес сонно протёрла руками глаза, осмотрелась.

— Ты его разглядела? — ответила вопросом на вопрос.

Гермиона покачала головой. У неё не было уверенности даже в том, он это или она. Маскирующие чары?

— Ты?

— Нет. Если бы только я не толкнула тот дурацкий стеллаж… «Художник» слишком поздно наколдовал щит. Мой Ступефай ему отбить не удалось, но меня саму щит откинул в сторону. Я впечаталась в один стеллаж, он при падении зацепил другой, ближе к входу, вот нас и засыпало с ног до головы контейнерами с рыбой под заклятием Заморозки.

Гермиона вздохнула и покачала головой, со стыдом смотря в пол. Нет, всё могло бы быть по-другому, если бы не её собственная глупость… Забрать палочку себе не получилось бы. Даже то относительно небольшое расстояние требовало больше движений рукой, чем она могла себе позволить, будучи заваленной ледяными контейнерами. Но окажись расстояние ещё меньше…

— Если бы я отлевитировала палочку тебе…

Кортес поморщилась и отмахнулась от неё.

— Перестань. Во-первых, ты не могла быть уверена, что мы с «художником» не заодно. Во-вторых, не факт, что в твоём положении получилось бы даже это. И что тогда? Энергия была бы потрачена, заклятие не подействовало. Так что… — Кортес помотала головой. — Зато мы можем вычеркнуть друг друга из списка подозреваемых.

Гермиона выдавила из себя улыбку.

— И ещё две фамилии, — поправила она.

Ответом ей послужил нечитаемый и даже немного растерянный взгляд, кажущийся чужеродным на лице Марселы. И отрешённый кивок. Мол, да, конечно, три.

И что бы это значило?

Что она скрывала?

Озадаченная, Гермиона невольно начала перебирать в памяти все моменты, связанные с Кортес. Утро первого дня, рассказ Невилла и… Взгляд Гермионы зацепился за почти сошедший синяк на правом виске. А мозаика под названием «Марсела Кортес» вдруг рассыпалась.

Невилл сказал, что она хорошо разбирается в заклятиях.

Марсела сама это доказала несколько минут назад, когда начала анализировать, почему левитация была бы абсолютно бесполезной. Плюс она владела беспалочковой магией, что само по себе весомый аргумент. Ах да, ещё и знала не очень-то известное свойство Защитных заклинаний частично блокировать Подслушивающие.

Тогда как она могла не знать, что те же Защитные заклинания могут буквально разорвать на части, если попытаться аппарировать изнутри объекта, на который они наложены?

Ну уж нет. Она просто не могла этого не знать.

— Так откуда, ты говорила, у тебя синяк? — как бы между прочим спросила Гермиона, стараясь говорить максимально небрежно, не выдавая интереса.

Кортес улыбнулась. Сперва одними уголками губ, потом чуть более заметно. И ещё. Как будто не могла сдержать своей непонятной Гермионе радости.

— Что ж, ты меня раскусила. Я рада.

— Рада? — переспросила Гермиона.

— У меня появился проницательный союзник. С чего мне расстраиваться?

— Так откуда у тебя синяк?

— Хмм… Знаешь ли, я не уверена.

Гермиона вопросительно приподняла брови.

— Я очень чутко сплю на новом месте. И в первый же день проснулась посреди ночи, потому что услышала шаги. Встала, подошла к выходу, прислушалась. Дверь вдруг резко отворилась — я не успела отскочить. Ну и… — Кортес показала рукой на синяк. — Меня, должно быть, вырубили, потому что больше я ничего не помню. Я и насчёт этого не уверена. Свидетелей нет, так что мне могли изменить память.

Гермиона недовольно сложила руки на груди:

— И почему ты не рассказала об этом сразу? — она сделала акцент на последнем слове.

— А почему ты не рассказала, что флакончик разбила Джинни?

— Я тебе этого не говорила, — прищурилась Гермиона.

— А какой ещё повод врать ради неё? У тебя на лице было написано, что ты в абсолютнейшем шоке от её подозрений. Да и с самого начала по вашим переглядкам было ясно, что правды в твоих словах нет. Скажешь, дело тут в чём-то другом?

Всю свою речь она умудрилась выдать флегматично-безразличным тоном, не повышая голос, не наращивая темп.

— Ладно, допустим, в этом ты права. Объясни свою позицию.

— Объясни свою, — невозмутимо пожала плечами Кортес.

Стараясь не выдавать раздражения, Гермиона очень коротко пересказала случившееся с флакончиком и Джинни, добавив в конце:

— Я не хотела, чтобы из-за этого её начали подозревать.

Кортес некоторое время молчала, задумчиво накручивая на палец тёмную прядь.

— Возможно, её в самом деле есть в чём подозревать, — наконец предупредила она очень серьёзно и тихо. — Я соврала по той же причине, что и ты. Никто ничего не видел и не слышал. Кроме меня. Как воспримут мои слова? Как попытку снять с себя подозрения?

Гермиона сперва хотела возразить, но остановилась. И правда, скажи Марсела об этой встрече раньше — и Гермиона в самом деле заподозрила бы неладное.

— Я прекрасно понимаю, что если я здесь работаю, то и подозрения в первую очередь упадут на меня. Так что… мы всё выяснили? — с улыбкой уточнила Кортес.

— Нет. Мы не знаем, нашёл ли «художник» твой нож.

— Кто сказал, что он вообще был? — хитро подмигнула ей Кортес.

И Гермиона, недоверчиво помотав головой, рассмеялась.

— Что ж, — ответила она наконец, — тогда предлагаю проверить местную доску объявлений и выспаться по-человечески, а не кое-как… — она показала на кресло.

Не дожидаясь ответа, Гермиона первая покинула склад. Она не могла разгадать Марселу Кортес. Мозаика не складывалась. Какого-то важного кусочка не хватало. Какого? Нужно попросить Невилла рассказать больше…

В баре всё было на своём месте. И главное — никаких надписей на стене. У Гермионы даже закралась мысль, что «художника» никогда и не существовало. Что если это место прокляли? И найти из него выход можно было только самостоятельно. Вот Луна и сделала это первой.

Такая теория не объясняла произошедшего сегодня ночью, но… Город тоже не был реальным. Город — иллюзия. Что если сегодня ночью они тоже видели иллюзию? Очень реалистичную, но иллюзию.

После города Гермиона была готова поверить во что угодно.

Кортес тронула её за рукав, жестом призывая посмотреть на столик в центре.

— Я не помню, чтобы кто-то оставлял там лист бумаги, — сказала она вполголоса.

Они с Гермионой переглянулись, но приближаться не спешили. Молча стояли и смотрели на белый прямоугольник на столе, как будто надеялись, что зрение их подводило и он в любую минуту мог исчезнуть.

— Ну что, посмотрим? — сдаваясь под натиском своего врождённого любопытства, вполголоса предложила Гермиона.

Кортес кивнула, и они, стараясь не шуметь, начали лавировать между столиками в направлении центра.

Лист бумаги был чист.

— Похоже, он из блокнота Рона. Надпись может быть с другой стороны, — деловито предположила Гермиона, внимательно всё осмотрев. Её голос звучал спокойно, но спрятанные в карманы пижамы руки немилосердно дрожали.

Если надпись в самом деле обнаружится, то не оставалось никаких сомнений, какая именно.

— Я сейчас, — и Кортес быстро и бесшумно шмыгнула обратно на кухню. Вернулась она, вооружённая лопаткой, очень быстро и с решительным выражением лица перевернула лист бумаги.

Сперва Гермиона заметила снизу красную цифру восемь и только потом написанный Роном список, кто в каком номере остановился. Две цифры были зачёркнуты теми же красными чернилами — два и девять. Номера комнат Луны и Невилла.

Не сговариваясь, они с Кортес побежали наверх.

Шаг. Ещё десять. И ещё. Почему лестница и коридор такие длинные?!

В девятом номере было пусто. Кровать — аккуратно застелена, в шкафу — идеальный порядок, вся мебель строго на своих местах. В ванной комнате дела обстояли так же — не было никаких следов чьего-либо пребывания. Стерильная чистота.

— И правда восемь, — тихо и слегка растерянно констатировала Кортес, сев на кровать.

— Странно, что не одна из нас, — мрачно заметила Гермиона и ещё раз прошлась по комнате. Заглянула под кровать. В шкаф. Передвинула кресла.

— Ищешь что-то конкретное?

— Нет, просто… — Гермиона запнулась. У неё появилась мысль, но делиться с Кортес она не спешила. — Знаешь, нам правда не помешает несколько часов сна, — выдавила она наконец.

— Бесспорно, — согласилась Кортес. И как только Гермиона расслабилась, добавила: — Захочешь поговорить начистоту, я в десятом. Сладких снов, — она мягко улыбнулась и прикрыла за собой дверь.

— С каких пор Хаффлпафф стал факультетом проницательных? — раздражённо пробормотала себе под нос Гермиона. В последний раз окинув беглым взглядом комнату, она тоже отправилась к себе, тут же юркнула под одеяло и закрыла глаза. Особо ответственная часть её личности захлёбывалась от негодования. Твердила, что нужно встать, разбудить остальных и что-то сделать, потому что Невилл пропал! И это ещё хорошо, если просто пропал!

Но у Гермионы не было ни желания, ни сил объяснять, почему она снова узнала обо всём первой. И почему это снова произошло в компании Кортес.

Она лежала с закрытыми глазами, надеясь уснуть. Расслабиться. Забыться на время. Лежала до тех пор, пока очередная идея не заставила её пулей вылететь из-под одеяла и настежь распахнуть окно.

На противоположной стороне улицы, через два магазина от «Дырявого котла», находился небольшой газетный киоск.

Закрыто.

Хлопнув себя рукой по лбу, Гермиона, оставив окно открытым, плюхнулась в кресло. На часах только шесть утра! Чего она ожидала?

Сегодня был третий день их вынужденного заточения в «Дырявом котле» — и если их искали, то, возможно, информация просочилась и в прессу. Национальный герой же пропал, в конце концов!

С другой стороны, объяви Министерство об исчезновении Гарри Поттера — начался бы хаос. Дело в том, что о хоркруксах общественности решили не сообщать (во избежание!), а потому часть магического населения Британии была всерьёз обеспокоена возможностью возвращения Волдеморта. Мол, один раз он уже «воскрес», так почему бы не сделать это и во второй? Вот уж точно, что благими намерениями…

Но это никак не помешало бы Малфоям искать Драко. Того самого, которого половина магического мира терпеть не могла, потому что... Как же так?! Пожиратель смерти — и не наказан?!

Гермиона была уверена: если об исчезновении Драко узнают — обсуждать эту тему не будет только немой. Пусть себе злорадствуют — суть не в том. Гермиона надеялась, что, подслушивая разговоры, сможет выяснить, искал ли кто-нибудь кого-нибудь вообще.

В дверь тихонько поскреблись.

— Я не сплю, — отозвалась Гермиона.

Щёлкнул замок — и знакомая мужская фигура проскользнула внутрь.

— Привет. Проветриваешь? — поздоровался Гарри, заняв соседнее кресло.

И Гермиона, пожав плечами, кратко пересказала ему свой замысел. В ответ она, окрылённая новой возможностью, получила только одобрительный, но немного рассеянный кивок. И ни слова ни полслова.

— В чём дело? — стараясь скрыть разочарование, спросила Гермиона. Пусть она и не придумала ничего гениального, но это уже что-то! Хотелось хоть немного поддержки, энтузиазма со стороны друга.

— Поговорил вчера вечером с Джинни, — грустно покачал головой Гарри.

— О… И… как? Хочешь?..

Он покачал головой, заставляя Гермиону замолчать. Хвала Мерлину! Она понятия не имела, что нужно было говорить. Они никогда не обсуждали друг с другом симпатии, влюблённость, отношения. Но не мог же Гарри пойти сейчас к Рону.

— Просто мы разные, — зелёные глаза с грустью посмотрели на Гермиону. — Вот и всё. Так о чём ты хотела поговорить?

«О, всего лишь о самом кошмарном опыте в твоей жизни, Гарри! Как ты живёшь с тем, что добровольно подписал себе смертный приговор, когда сдался Волдеморту? Снится тебе это? Или я одна такая ненормальная?»

Разве она могла задать подобный вопрос другу, который только что-то расстался со своей девушкой?

— Неважно, Гарри, — помотала головой Гермиона. — Ничего серьёзного.

— Ну да, ну да, Гермиона Грейнджер, которую я знаю, постоянно предупреждает меня о несерьёзных разговорах заранее, — он сложил руки на груди, посмотрел выжидающе.

И что же ему сказать?

— Знаешь… — начала она и запнулась. — Я так ни разу и не спросила, как Малфой умудрился выведать у тебя мой адрес.

Гарри хмыкнул.

— Он дал мне Непреложный обет, что никому не расскажет, где ты живёшь. И никому не позволит тебе навредить.

— Ты шутишь?! — совершенно искренне удивилась Гермиона, на миг даже позабыв, что хотела поговорить о другом.

— Нет. Странно, что он тебе не пожаловался.

— Гарри! — возмущённо окликнула Гермиона.

Он посерьёзнел.

— Когда я упёрся и сказал, что твой адрес можно получить только через мой труп, он заявил, что даст мне Непреложный обет. Я согласился только потому, что был уверен: Малфой сдрейфит. До сих пор не верится, что он этого не сделал.

И не успела Гермиона и рта открыть, чтобы выразить своё удивление, как дверь отворилась.

— У нас проблемы. Собираемся внизу, — коротко сообщил Рон. И тут же закрыл за собой дверь.

***


Несмотря на то, что за столом уже все собрались, в баре было тихо. Перед Роном лежал до половины исписанный блокнот, рядом — список, в который внёс свои коррективы «художник». Большая часть присутствующих то и дело бросала на этот список косые взгляды. Любопытные, задумчивые, злые, полные отвращения…

— У меня к тебе вопрос, Малфой, — заговорил наконец Рон. И, казалось, в баре стало ещё тише.

— Я — ваш главный подозреваемый, мистер аврор? — Малфой вопросительно приподнял брови, невозмутимо помешивая ложечкой свой чай. Его слова, действия — единственные источники шума в помещении, но сам он не испытывал из-за этого ни капли неловкости.

Рон проигнорировал встречный вопрос. Только лёгкий румянец, окрасивший веснушчатые щёки, выдавал его дискомфорт.

— Ты вошёл последним. Ты стоял ближе всего к выходу…

— Чем, полагаю, оказал всем остальным огромную услугу, — он оставил ложку в покое и развёл руками, — к ним у тебя нет никаких вопросов.

Гермиона нервно заёрзала на стуле. Она не хотела вмешиваться, но этот разговор ей совсем не нравился.

— И потому я хочу спросить, ты ничего не почувствовал, когда часы пробили семь? — продолжил Рон.

— Ты правда хочешь поговорить о моих чувствах? — насмешливо улыбнулся Малфой, откинувшись на спинку стула.

Дьявол! Неужели так сложно хотя бы один раз обойтись без провокаций?!

— Ага, — саркастически хмыкнул Рон. — Ведь не мог такой могущественный маг не почувствовать, как на здание наложили заклятие, которое без проблем противостоит магии целых десяти волшебников. Не мог, да? — губы Рона растянула хитро-довольная улыбка.

— И ты считаешь, что заклятие наложили как раз в тот момент, потому что... — Малфой сделал жест рукой, предлагая продолжить.

— Мы могли видеть «Дырявый котёл», иначе внутрь бы не попали. Но когда Невилл открыл окно и пытался привлечь внимание проходящих мимо — никто его не услышал и не увидел. Да и к зданию уже третий день никто не приближается.

— Что ж… Я ничего не почувствовал, — пожал плечами Малфой и отпил чаю.

— Ничего? — с нажимом уточнил Рон.

— Уизли, — Малфой поджал губы, — тебе не кажется, что я бы не стал ждать три дня, чтобы рассказать о таком?

— Будь на твоём месте кто-то другой, тогда да, именно так я бы и подумал.

— Ага, — медленно протянул Малфой. На его лице появилось задумчивое выражение: будто он как раз смекнул, что к чему. — Если тебе хочется скинуть напряжение, подравшись с кем-нибудь, то так бы сразу и сказал, — он начал медленно закатывать рукава. — Устроим дуэль на стульях или на бутылках? Или у тебя есть варианты поинтереснее?

Рон хмыкнул. То ли от возмущения, то ли пытаясь скрыть смех.

— Напомни об этом, когда мы выйдем отсюда и вернём наши волшебные палочки, — ответил он совершенно серьёзно.

— Уизли-Уизли, — хитро прищурился Малфой и наклонился вперёд. — Как рассудительно с твоей стороны! Прямо на тебя не похоже. Может, подменили? Подозрительно. Думаю, будет правильно, если твой отец узнает об этом.

Половину присутствующих накрыло волной смеха. Даже Рона, у которого только секунду назад на лице было написано: ещё одно слово — и бутылочно-стульевая дуэль таки состоится.

Что ж, пару очков в глазах Рона Малфой себе заработал. И несмотря на давящую неизвестность ситуации, в которой они оказались, на один короткий миг Гермиона почувствовала себя абсолютно счастливой.

Когда смех утих, разговор перетёк в более безопасное русло — кто и что слышал этой ночью — и вскоре зашёл в тупик. Оно и неудивительно: никому не было что сказать. Или же у всех была причина этого не делать.

Гринграсс сильно нервничала. И Гермиона даже не могла определиться, раздражало её это или вызывало сочувствие. В конце концов, в серьёзные передряги здесь попадали все, кроме Гринграсс. Ей было тяжелее, чем кому-либо.

Нотт преимущественно молчал, отвечал односложно. И казалось, злился на всех и вся, в том числе и на сидящую справа от него Кортес. Она тоже в основном молчала, обхватив себя руками. И выглядела абсолютно безобидной.

Что это, притворство? Или она и в самом деле распереживалась?

Джинни была будто бы и не с ними. Но Гермионе хватило и пары косых взглядов, чтобы понять: со вчерашнего дня ничего не изменилось. Джинни всё ещё её подозревала.

Гарри был подавлен, но всё равно пытался помочь Рону с «допросом». Как, впрочем, и сама Гермиона.

Малфой время от времени начинал валять дурака. Намеренно. Срезая острые углы. И это абсолютно не вязалось с его образом.

Гермионе оставалось только удивляться: то ли он правда очень повзрослел, то ли творилось чёрт знает что…

Они так ничего и не выяснили. А Гермиона не стала озвучивать ни одну из двух своих идей. Скажет, если из этого что-то выйдет…

***


Не вышло. Как она ни прислушивалась, её слуха достигали только отдельные слова — даже не фразы. Целых два часа — в никуда! Она не услышала ничего полезного. Расстроенная и взвинченная, Гермиона выбежала из своей комнаты в коридор.

Всего десять шагов до нужного ей сейчас номера. Всего десять шагов…

Она не стала стучать. Молча вошла и, ни слова не сказав хозяину, залезла с ногами в кресло.

— Не помешаю? — спросила она спустя несколько минут тишины.

Малфой прищурился, правый уголок его губ слегка приподнялся.

— Уже мешаешь, — он задумчиво кивнул для пущей убедительности, а затем похлопал по застеленной кровати рядом с собой. — А вот здесь не будешь мешать.

Гермиона грустно улыбнулась.

— Я просто хочу посидеть в тишине. С кем-нибудь.

— Лучше со мной, чем с креслом.

— Думаю, кресло с тобой не согласится.

— Значит, мне везёт, — самодовольно улыбнулся он и развёл руками, — ведь сегодня единственный день, когда я решил не брать в расчёт его мнение.

— Дискриминация по мебельному признаку? — в тон Малфою спросила Гермиона, ощущая, как тоска и раздражение потихоньку начали отступать.

Он сложил руки в замок и наклонился вперёд, положив на них подбородок. Хитро улыбнулся одними уголками губ, как будто собирался поделиться секретом.

— Не-а. Дискриминация по Грейнджер-признаку, — сказал тихо. — Не интересует мнение всего, что не Грейнджер.

— Только Нотту не говори. Он расстроится, — так же тихо посоветовала Гермиона.

— Ни в коем случае не скажу, — ответил Малфой громким шёпотом и в притворном ужасе округлил глаза. — Так что, я или кресло?

— Надо подумать… Ты в кресле? — отшутилась Гермиона. Не могла же она в самом деле забраться к нему на кровать. Хотя, чёрт побери, хотелось!

Когда Малфой ей ответил, его голос звучал тихо и хрипло. Душевно. Но в то же время уверенно, соблазняюще.

— Иди сюда. Здесь лучшее место, чтобы вместе сидеть и молчать.

Сглотнув, Гермиона всё же встала с кресла и пересела на краешек кровати. И в ту же секунду вскрикнула от неожиданности, когда две большие ладони легли на её талию и притянули поближе.

— Мы о конкретном месте договаривались, правда?

Не доверяя своему голосу, Гермиона только неопределённо пожала плечами.

Когда она так и не сделала ни единой попытки отодвинуться, он сложил ладони в замок на её животе, заключив Гермиону в плотное кольцо своих рук.

Так тепло и надёжно…

Она прикусила губу, будто в попытке сдержать поток признаний, готовый вылиться на такую домашнюю версию Драко Малфоя.

Нет, ей не нужно было приходить.

Вздохнув, Гермиона попыталась разжать его руки, но он не позволил.

— Я так долго тебя сюда заманивал, а теперь ты хочешь так просто уйти? Ага, как же!

— Или правдивая история о том, как на самом деле кровожадные драконы похищают принцесс.

— Ну, не такие уж они и кровожадные.

— И не совсем драконы, — тихо согласилась Гермиона, положив голову ему на плечо.

Снова прикусила губу, чтобы без «Я соскучилась. Так сильно по тебе соскучилась, что могу повторять это как мантру. Хоть тысячу раз в день». Но одно-единственное слово она сдержать не могла:

— Малфой…

— Хмм?

Она на секунду замолчала, задумалась. Сама не ожидала, что произнесёт его имя вслух.

— Знаешь, это эгоистично и неправильно, но я рада, что ты тоже здесь застрял.

— Значит, у нас новое общее хобби: застревать где-нибудь вместе, — хмыкнул он, заставляя Гермиону искренне улыбнуться в ответ.

— Ага. Только в следующий раз «художника» звать не будем. Он неправильно понял, в чём тут суть.

Малфой хрипло рассмеялся.

— Хорошо. Кого ещё звать не будем?

О, она бы ответила! Коротко и лаконично. Ни-ко-го. Никого звать не будем.

— Мы вроде бы как собирались молчать, — сказала она вместо этого.

— Но я запомню, на чём мы остановились.

Какое-то время они и правда сидели молча. И в комнате было слышно только их дыхание. Но желанного спокойствия Гермиона всё равно не получила.

Считал ли Малфой нормальным сидеть в обнимку на кровати, к примеру, с той же Гринграсс? Или?.. Потому что в понимании Гермионы такие посиделки были немного интимнее того, что можно позволить просто другу.

— Как дела у Астории? — не сдержалась Гермиона.

— У Астории? — переспросил Малфой.

— Ты прекрасно меня услышал. Она может быть «художником»?

— Это можно выдержать? — хмыкнул Малфой. — То у тебя Тео — «художник», то Астория. Чего же ты меня не подозреваешь? Я что же, по-твоему, неопасный ручной экс-Пожиратель смерти? — шутливо возмутился он.

Гермиона подняла голову, заглянула ему в глаза.

— Малфой, ты опасный? — спросила совершенно серьёзно.

— Очень, — ответил он так же серьёзно, не отводя взгляд.

Мерлин, она бы убила за возможность поцеловать его прямо сейчас! Ох, как же неистово билось сердце!

— Очень опасный, — повторил он. — Я, знаешь ли, и есть «художник».

Гермиона откинула голову ему на грудь и рассмеялась.

— Нарисуешь меня? — спросила, заглядывая в глаза.

— Ага, в жанре ню.

Она возмущённо толкнула его локтем в грудь и отвернулась.

— Наглец ты, Малфой!

Он рассмеялся.

— Скажи мне что-то, чего я не знаю. Спорим, нарисую?

— Кто же тебе позволит? — с вызовом спросила Гермиона.

Малфой хитро прищурился, не отводя от неё глаз.

И как он при этом умудрялся выглядеть совершенно невинно?! Как заигравшийся юный купидон, право слово.

— Так спорим или нет?

— Ты проиграешь, — отрезала Гермиона.

— Ты проиграешь, если я проиграю. Останешься без своей картины.

Гермиона покачала головой.

— Нет, не спорим.

И даже его плутовская улыбка выглядела абсолютно очаровательно. Дьявол!

— И к этому разговору мы тоже вернёмся.

— Нет.

— Вернёмся.

— Нет.

— Да.

— Не вер… Ой, ай, Малфой, а-ха-ха! Ну перестань, щекотно же! Малфой! Ха-ха! Пе-ре-ха-ха-стань! Малф!..


Глава 5. V

У каждого в жизни должен быть свой Малфой. Хотя бы потому, что после времени, проведённого в его компании, Гермиона успокоилась и нашла в себе силы снова устроиться возле окна и навострить уши.

Вспомнив слова Кортес об отговорках, она предварительно сделала себе чашечку кофе, что вместе с небольшим подносом стояла теперь на подоконнике. Уж лучше выглядеть чудаковатой девушкой, которая после пропажи однокурсника может со спокойной душой пить кофе и любоваться видом из окна, чем стать причиной, по которой «художник» заподозрит неладное и наложит на «Дырявый котёл» Заглушающее. То есть напрочь лишит их хоть какой-нибудь связи с внешним миром.

Стоять возле окна и прислушиваться к голосам внизу было довольно странно. Даже немного сюрреалистично. Она всё видела и слышала — уж неважно, насколько хорошо. А потому Гермиону не покидало ощущение, что оживлённый Косой переулок мог увидеть и услышать и её тоже. Казалось, достаточно крикнуть: «Эй, смотрите, я здесь! Вытащите нас отсюда!» — и снующие внизу волшебники в самом деле помогут.

Но нет, они никак не могли её заметить. Как не могли заметить и сам «Дырявый котёл». Было здание — нет здания. Никто ничего не помнил.

И Гермиона чувствовала себя совсем одинокой, хоть на улице и говорили, смеялись, стучали каблуками о мощёную дорогу, спорили, задумчиво стояли перед витринами или выходили из какого-нибудь магазина с выражением неподдельного восторга на лице. Гермиона не была частью этого броуновского движения — только сторонним наблюдателем. Как будто оказалась вдруг в ином измерении. Исчезла со всех радаров…

Интересно, призраки, застрявшие в магловском мире, тоже так себя чувствовали?

Но чёрт с ними, с чувствами, главное — результат. А он был. Теперь Гермиона знала, что волшебники обсуждали «новый указ Министерства». И что нужно «бежать из Англии» — если уж «власть снижала налоги» и «чуть ли не хватала предпринимателей за руки», то в скором времени стоило ждать «возвращения Сами-Знаете-Кого».

От такой логики Гермионе хотелось закатить глаза и раздражённо фыркнуть. Ну где же здесь связь? Останавливало только понимание того, что она и сама бы во всём искала подвох, если бы не знала наверняка: Волдеморт мёртв. Он никак не мог возродиться.

Гермиона взяла в руки чашку, сделала глоток кофе и ещё раз задумчиво посмотрела вниз.

Был ли смысл пытаться расслышать что-нибудь ещё? Никто не знал об их исчезновении. А шёл-то уже четвёртый день! Их не искали. Их абсолютно точно не искали. Почему?

Скорее всего, «художник» работал не один. Кто-то помогал ему замять всё это дело… А как иначе?

Гермиона могла предположить как, пускай и не была уверена, возможно ли такое в магическом мире. Так вот, если Фиделиус мог стереть из памяти расположение дома, то существовало ли заклятие, которое по такому же принципу стирало из памяти не здание, а человека? Десять человек, если быть точнее. Темномагическое, ведь…

— Нет,— ответили тихо. Чашка выпала из рук, ударилась о защитное поле, перевернулась, залив мантию Гермионы кофе, и приземлилась на пол — невредимая.

Очаровательно! Просто очаровательно!

— О! — удивлённо воскликнула Марсела Кортес, пряча улыбку в уголках губ. — Я постучала, вошла, и ты начала бормотать себе под нос. Я решила, что ты это мне. Ошиблась, да?

Гермиона неохотно кивнула. Увлечённая, она даже не заметила, когда начала говорить сама с собой. Пусть и негромко. Бдительнее же надо быть!

— Я-то думала, ты не любишь кофе, — продолжая улыбаться, сказала Кортес.

— Не люблю, — подтвердила Гермиона, с невозмутимым выражением лица подняла с пола чашку и поставила на стол.

— Но сегодня Всемирный день мазохиста?

— Нет. Я не люблю вкус кофе, только запах, — сказала Гермиона. Со всей своей излюбленной строгостью, за которой так легко было прятать ложь.

— Что ж, это объясняет, почему ты решила в нём искупаться.

— Ага, так оно и есть, — серьёзно ответила Гермиона, не отводя взгляд от своей собеседницы.

— А пятно-то какое получилось! — не унималась Кортес. — Прямо художественное. Кое-кто будет в восторге!

И спустя несколько секунд они обе прыснули от смеха. Затем Кортес сложила руки рупором и, изображая митингующую, воскликнула:

— Надписи кровью — прошлый век! Мы согласны испугаться упрямости того, кто сложит цифры из кофейных зёрен!

Гермиона снова рассмеялась, невольно представив, как сосредоточенный «художник» под покровом ночи складывает свой «кофейный паззл». Её отсутствующий взгляд мимолётно скользнул по опустевшей чашке, и тут Гермиона наконец смекнула:

— Он, должно быть, заколдовал все предметы, находящиеся в «Дырявом котле».

Кортес вопросительно приподняла брови.

— Чашка не разбилась. Мы были завалены тяжёлыми контейнерами с ледяной рыбой, но после этого не осталось никаких синяков. Даже если бы нас вылечили заклинанием…

— ...то дискомфорт остался бы как минимум до вечера, — продолжила за неё уже совершенно серьёзная Кортес.

Гермиона с энтузиазмом кивнула, и несколько секунд они смотрели друг на друга с таким восторгом, как будто только что сделали величайшее открытие.

— Мне кажется, с каждым новым фактом всё больше напрашивается вывод, что «художник» нас убивать не собирается, — сказала Кортес, и настроение в комнате вдруг изменилось. Сразу стало холоднее. Как будто ласковое солнце нежданно-негаданно зашло за тучу.

Гермиона нервно сглотнула. Они так и не разорвали взгляд — и она отчётливо увидела в глазах Кортес страх. Тот, который чувствовала сама.

Они определённо подумали об одном и том же.

Гермиона столько раз умирала в своих снах — не сосчитать. Но вполне реальная возможность надвигающейся смерти — другое. Она порождала естественное желание цепляться за существование руками и ногами. Бороться. Просто жить, в конце концов.

И, смотря на взволнованную Кортес, Гермиона с ужасом поняла: они бы выдумали что угодно, нашли любые доказательства, лишь бы удостовериться в том, что им удастся пережить это приключение. Что им ничего не грозит.

Разве эти доказательства были такими уж неоспоримыми?

Нет. Возможно, «художник» попросту позаботился о собственной безопасности. Вот и всё. Вот и полетела к чертям вся их теория.

Нервно прочистив горло, Гермиона перевела тему:

— Так с чего ты решила, что тёмная магия не может стереть из памяти существование отдельного человека?

— Я не решила, — помотала головой Кортес. — Я знаю.

Брови Гермионы невольно поползли вверх.

— Откуда?

— Тебе правда нужен ответ? — спросила Кортес почти спокойно, но всё ещё с вызовом в голосе.

Гермиона собралась было утвердительно кивнуть, но остановилась. Нет, она не хотела знать, почему Кортес разбиралась в тёмной магии. Уж точно не сейчас, когда голова и так раскалывалась от обилия информации. Не сейчас, когда Гермиона совсем недавно вычеркнула Марселу из своего списка подозреваемых.

Да и не призналась бы Кортес, что разбирается в тёмной магии, если бы была причастна к происходящему.

— Нет, — ответила Гермиона твёрдо. — Не хочу. Но ты уверена, что такого заклятия не существует?

Кортес кивнула.

— Меня очень интересовала эта тема. Если бы такое заклятие было, я бы его нашла. Даже не сомневайся.

Что ж, ещё один кусочек к мозаике Гермионы. Кортес очень хотела кого-то спрятать. Или спрятаться? А может, и не спрятать вовсе, а найти?

Один факт — много теорий. Нет, ну это просто великолепно!

— И… зачем оно тебе понадобилось? — не то чтобы Гермиона рассчитывала на правдивый ответ. Но любопытство не позволило промолчать.

Марсела помрачнела, отчего её лицо тут же преобразилось. Она будто бы вмиг постарела, посерела, сникла. Глаза, два ярких зелёных огонька, потухли.

— Когда очень сильно хочешь верить, что кто-то остался в живых, невольно начинаешь придумывать, каким образом он мог это сделать, — мрачно ответила Кортес. И улыбнулась так жутко и горько, что Гермиона тут же ощутила, как кожа на спине покрылась мурашками.

— Сестра? — спросила она тихо, упрямо прогоняя собственные воспоминания, связанные с этим словом.

Кортес покачала головой — и её привычная радушно-спокойная маска вернулась на место.

— Знаешь, почему я зашла? Обед через... — Марсела взглянула на часы, — пять минут, — она мягко улыбнулась, и Гермиона поняла: разговор окончен. Пытаться узнать ещё что-то бесполезно. Оставалось только поблагодарить Кортес — на что та коротко кивнула и вышла в коридор.

Так кого же она искала, если не сестру? Кого ещё она могла?..

Дверь снова открылась. Рон с удивлением посмотрел на внушительное пятно от кофе, но комментировать не стал, — молча протянул Гермионе сложенный вдвое лист пергамента и тут же вышел.

Ошарашенная и заинтригованная, она нетерпеливо его развернула.

«Через семь минут у меня».

Коротко и по существу.

Странное время он, конечно, выбрал. Все поймут, что… И тут Гермиону осенило: время не странное, время — идеальное! Когда «художник» обедает, он никак не может подслушивать. Воодушевлённая, она быстро переоделась в другую мантию и едва дождалась назначенного времени, чтобы выбежать из своей комнаты и нырнуть в номер напротив.

— Гарри постарается нас прикрыть, если что, — коротко сказал Рон вместо приветствия и показал на свободное кресло.

— Вы что-то выяснили? — сев на краешек и внимательно посмотрев на Рона, спросила Гермиона.

— Не совсем. Мы пытались понять, по какому принципу «художник» отправлял письма и выбирал будущих жертв, но… — Рон развёл руками. — Столько полезных заклятий вспомнили, пока тут сидели. Но что толку, если мы без палочек?

Гермиона наклонилась и подбадривающе сжала его руку.

— Мы отовсюду выбирались. И сейчас сможем. Даже без палочек.

Рон недовольно скривился, устало покачал головой.

— Ещё и эта Успокаивающая настойка вчера… Робардс бы нас уволил, будь он здесь. Я почти весь сок допил, пока понял, что он, оказывается, с добавкой!

— Справедливости ради, как раз в апельсиновом соке сложнее всего заметить Успокаивающую настойку.

— Но ты же заметила, да?

Гермиона кивнула.

— Почему не сказала?

— А что бы это поменяло? Он придумал бы что-то другое, — пожала плечами Гермиона.

Не яд же там был, в конце концов!

Рон досадливо поморщился и махнул рукой.

— Ладно, давай к делу. После попыток разобраться с фактами у нас появилось море возможных вариантов, — Рон показал рукой на свой до половины исписанный блокнот и задумчиво наморщил лоб, — ни в одном из которых мы не можем быть уверены до конца. Так что пока будем отталкиваться от мотива.

— Нотт? — коротко уточнила Гермиона.

Рон кивнул.

— Вчера мы с Гарри расспрашивали его и Кортес о том, как давно они работают в Косом переулке и как сильно испортились отношения между «Дырявым котлом» и «Кафе-мороженым Флориана Фортескью» после конфликта. Сегодня мы собирались поговорить с Невиллом.

— Но он очень «вовремя» исчез. Причём как раз после ваших расспросов.

Рон с энтузиазмом кивнул. Довольный, что его поняли. И, наклонившись ещё ближе, продолжил свой рассказ:

— Кроме того, где-то три месяца назад, когда я помогал Джорджу с магазином, я видел, как Нотт приходил покупать новую палочку.

— И это было после конфликта? — предположила Гермиона, смотря на своего собеседника горящими глазами.

— Увы, — вздохнул Рон. — Но интересно другое: Нотт работает в Косом переулке три месяца, Кортес — два с половиной. Конфликт произошёл два месяца назад. Но что, если у Нотта были какие-то разногласия с Невиллом, Ханной или Кортес до этого? Возможно, он мстил. Как вариант, он винит кого-то из этой троицы в смерти своего отца.

Гермиона покачала головой.

— Слишком много неизвестных, Рон.

— Но проверить-то стоит. Я же не говорю, что мы уверены. Но ты бы могла за ним понаблюдать.

— Я?

— Ты — друг Малфоя. Он — друг Малфоя.

— Ладно, сомневаюсь, правда, что это будет нужно после того, что я тебе расск…

Дверь в номер вдруг отворилась — они резко отпрянули друг от друга и вскочили со своих мест. Малфой замер на пороге, прищурился и начал с подозрением их разглядывать.

К несчастью, Гермиона была абсолютно уверена: выглядели они как пойманные с поличным воры. Да что там — они так увлеклись разговором, что сидели, почти соприкасаясь лбами. Мерлин и Моргана, лишь бы он не сделал неправильных выводов!

— Поттер сказал, что ты подвернула ногу, — обманчиво мягко произнёс Малфой.

Гермиона неловко улыбнулась и кивнула.

— Да, решила посидеть, пока пройдёт, — подтвердила она, стараясь выглядеть спокойно, невозмутимо. Как бы там ни было, ничего плохого или выходящего за рамки дружбы они с Роном не делали. И не собирались.

— Но до комнаты Уизли дойти получилось? — его голос был всё таким же мягким. По интонации нельзя было сказать, что Малфой обвинял их в чём-то, скорее был искренне заинтересован. Но Гермионе от этого легче не стало. Пусть он и не подавал виду, но в один миг будто бы отдалился от неё на тысячу миль.

Сердце испуганно ёкнуло.

— Она подвернула ногу в моей комнате, — Рон сложил руки на груди и теперь сверлил Малфоя недовольным взглядом.

Гермионе хотелось закрыть глаза руками и провалиться сквозь землю. Это было худшее, что вообще мог сказать Рон!

Во всяком случае, если судить по реакции Малфоя. Он обвёл Гермиону странным, изучающим взглядом. Как будто впервые увидел. Затем безразлично кивнул, словно происходящее вдруг стало казаться слишком незначительным, скучным. Недостойным внимания его царской особы. Будто он — могущественный дракон, которого неведомо кто, неведомо зачем вынудил наблюдать за копошением насекомых. Казалось, ещё секунда — и его лицо испортит гримаса пренебрежения и недовольства. Ну почему, почему он должен тратить своё драгоценное время на такую ерунду?!

Гермиона невольно поёжилась. Именно этот человек — с точно таким выражением лица, идеально ровной спиной, глазами-льдинками, сжатыми в тонкую линию губами — когда-то назвал её грязнокровкой и наговорил кучу колкостей, гадостей. Запоминал ли он их? Она — да. В школе перед сном они крутились в её голове с завидным упрямством. Заставляли жалеть, что нельзя наложить Силенцио на собственные мысли…

Кто-то заговорил, но она не расслышала. Только немного растерянно посмотрела на своих друзей.

— Теперь-то ты можешь идти? — повторил Малфой.

— Могу, но медленно.

— Отлично. Тогда спускайтесь, — ответил он бодро, развернулся на каблуках и вышел. Вот так просто: развернулся и вышел.

В груди кольнуло. Малфой развернулся и вышел только сейчас? Или он ещё не раз её так оставит, предъявив счёт за то, в чём она повинна исключительно в его мыслях?

Гермиона повернулась к Рону, понятия не имея, что сказать и стоило ли говорить вообще. Но заметив, что тот намерен прокомментировать уход Малфоя, тут же направилась к двери, жестом приглашая следовать за собой, и выдала первое, что пришло в голову:

— Как насчёт Кортес? Раз уж вы вчера и с ней говорили.

Рон фыркнул.

— А что насчёт Кортес? Да, у неё была возможность. И что? Просто посмотри на неё — типичная хаффлпаффка! Я даже не уверен, понимает ли она, как сильно мы вляпались.

У Гермионы чуть челюсть не отвисла от такого заявления.

— Рон! — воскликнула она негодующе. — Мы уже два года как не в школе! Как ты можешь до сих пор оценивать человека только по тому, на какой факультет его распределила Шляпа?! Разве ты не знаешь историю Гарри?

Выражения лица Рона стало таким искренне уязвлённым, что Гермиона мысленно прокрутила в голове весь их диалог, чтобы убедиться: её слова были абсолютно справедливыми.

— Факультеты здесь ни при чём, Гермиона, — ответил он сердито. — Понаблюдай за Кортес, сделай выводы. Если уж тебе так нравится кого-то осуждать, то хотя бы потрудись убедиться, что осуждаешь за дело. Ясно тебе? — он обогнал её и спустился в бар первым. И Гермиона, оказавшись там парой секунд позже, едва сдерживала гнев и раздражение. Она сухо поприветствовала собравшихся и заняла своё место между Гарри и Малфоем.

Гермиона не понимала, что произошло. Пускай Рон произнёс свои последние слова спокойно, он был разозлён. Даже очень. На его щеках до сих пор розовел лёгкий предательский румянец, с головой выдавая недавнее раздражение. Вот и Гарри заметил, вопросительно приподнял брови, глядя на Рона. Но тот только покачал головой. Мол, не хочу об этом говорить. Тогда Гарри посмотрел на Гермиону, но та только пожала плечами.

Она в самом деле ничего не понимала. Сперва на неё обиделся Малфой. Пускай он и будет всё отрицать, вздумай она заявить об этом прямо. Теперь на неё разозлился Рон. И за что?! Ну, скажите на милость, за что?! Они неправы. Оба.

На душе было противно. И как-то не очень хотелось во всём разбираться и объяснять свою позицию людям, которые даже не удосужились её выслушать. И хотя бы попытаться понять.

Но раз уж так сложилось, следовало хотя бы попытаться понять их. Рон предложил ей понаблюдать за Кортес? Ладно, она это сделает. Так, чтобы он увидел. А потом можно будет по-человечески поговорить.

Поэтому впервые за все дни вынужденного заточения Гермиона наблюдала не за всеми. Только за Кортес. И краем глаза — за отрешённым Драко Малфоем, но это не в счёт.

Кортес умела быть незаметной. Притворяться недалёкой. Примерять на себя роль слабой фигуры столь искусно, что, наверное, никто и не сомневался: такой она и была на самом деле.

И когда обед подходил к концу, Гермиона отметила про себя: она невольно запомнила эмоции каждого. Кроме Кортес. Пусть и потратила на неё куда больше времени, чем на остальных.

Малфой казался чересчур спокойным. Нотт был очень зол. Рон усиленно пытался вычислить преступника — казалось, ничто не могло проскользнуть мимо его внимания. Гарри был всё ещё подавлен. Джинни — очень недовольная, но решительная. Астория пыталась удержать на лице маску мнимого спокойствия, но всё так же сильно нервничала, как и днём ранее. Их эмоции чётко прослеживались в позах, эмоциях, жестах, словах… И только Кортес была в меру нервной, в меру спокойной, в меру серьёзной. Дружелюбной и доброй.

Одним словом — милой. Как чужой котёнок, случайно встреченный на улице. Услада для глаз, но как только исчезает из виду — сразу о нём забываешь.

Тот же Нотт был похож на агрессивного ротвейлера. Без поводка и намордника. Злющий, как мантикора. Попробуй забудь такую встречу!

Рон был прав: ярость Нотта очень хорошо вписывалась в теорию о мести. Неужели эмоции так сильно затуманили его сознание, что он и в самом деле заварил всю эту кашу?

Рон был прав и во второй раз: Кортес и правда вела себя как типичная хаффлпаффка. Почему? «Художник» и так уже знал, на что она способна. Так ради кого стараться? Мерлин, ну почему, когда дело доходило до Кортес, всегда возникали вопросы?!

Увлёкшись своими мыслями, Гермиона засиделась и вышла из-за стола одной из последних. Безучастная и расстроенная, она начала медленно подниматься по лестнице. Разговор с Роном и собственные наблюдения заставили её снова подозревать Теодора Нотта. И такое положение дел ей совершенно не нравилось. Нужно было поговорить с Ноттом, сделать выводы. Или на крайн…

— Есть минутка? — перебил её мысли женский голос.

И Гермионе захотелось взвыть от раздражения. Что у Гринграсс за привычка появляться в самые неподходящие моменты?! Или в жизни Гермионы Грейнджер просто не было подходящих моментов для появления Гринграсс?

— Конечно, — ответила она, выдавив из себя слабую улыбку. — Не то чтобы здесь есть чем заняться.

Гринграсс улыбнулась в ответ, нервно теребя пальцами, вне всяких сомнений, очень дорогое кольцо. Оно было инкрустировано двумя небольшими изумрудами, которые на свету будто бы горели изнутри.

— Что ж, — нетерпеливо произнесла Гермиона, когда пауза затянулась, — о чём ты хотела поговорить?

Гринграсс оценивающе на неё посмотрела. Смерила с головы до пят внимательным взглядом. И Гермиона внутренне напряглась, непроизвольно сложила руки на груди. В мыслях тут же предстали собственные растрёпанные волосы и огромные синяки под глазами. Ну и отсутствие украшений с изумрудами.

Стало как-то неприятно, неловко. Гермиона невольно почувствовала себя «бедной родственницей».

Вряд ли Гринграсс хотела добиться такого эффекта — за время их вынужденного заключения она была довольно милой. Но всё же…

— Я просто подумала, что раз уж ты — друг Драко, я — друг Драко… Что-то не так? — перебила сама себя Гринграсс, заметив, что Гермиона прикусила губу, чтобы не рассмеяться в голос. Уж больно популярной стала фраза про дружбу с Малфоем.

— Нет-нет, что ты, продолжай, — заверила она Гринграсс.

— Я хотела сказать, что мы могли бы узнать друг друга получше. Наконец нормально познакомиться.

Гермиона неохотно кивнула.

— Отлично. Завтра, например? — предложила она нетерпеливо. И сделала шаг в сторону, недвусмысленно показывая своё намерение уйти.

Гринграсс, немного обескураженная таким ответом, неопределённо пожала плечами. Было очевидно: она ожидала другой реакции.

— Хорошо, — согласилась наконец.

И Гермиона, кивнув ей на прощание, устремилась вниз по лестнице — искать Нотта. Только тогда у неё и возник вопрос «А какой, собственно, реакции ожидала Гринграсс?»

Немедленного согласия? Возможно, ей было здесь немного не по себе. Возможно, она хотела озадачить ворохом своих волнений и переживаний кого-то ещё. Ведь Нотт явно не был настроен общаться, а Малфой до сих пор ни разу не усомнился, что «художник» ничего страшного не задумал. Объяснял он это тем, что в противном случае никто бы об их комфорте не беспокоился…

Или же наоборот — Гринграсс хотела получить отказ. А после сказать Малфою, что одна очень нехорошая высокомерная зазнайка Грейнджер отказалась наладить с ней отношения.

Гермиона остановилась на последней ступеньке лестницы и сделала глубокий вдох. Это уже паранойя. Не успела она вычеркнуть Гринграсс из списка подозреваемых, как тут же начала искать в её поведении скрытые мотивы. Да что ж такое-то? Сейчас у Гермионы были совершенно другие планы!

Она быстро пересекла бар и потянулась было к приоткрытой двери на кухню, но раздражённый голос Нотта, доносившийся оттуда, заставил её остановиться.

— …тит! Не лезь в это, Кортес!

— Почему? — второй голос было намного сложнее расслышать. Ведь если Нотт скорее рычал, а не говорил, то Марсела оставалась привычно спокойной. — Ты что-то выяснил и не хочешь говорить, потому что думаешь, я могу проболтаться?

— Скорее — натворить глупостей, а не проболтаться, — буркнул он всё так же зло. Недовольно.

— Ну так ты скажи — и скоро поймёшь, что был неправ, — Марсела продолжала отвечать так же невозмутимо. Хоть через небольшую щель Гермиона могла видеть, как Нотт злобным коршуном нависал над её хрупкой фигуркой. Он был таким взвинченным, что, казалось, стоял бы здесь телевизор — без проблем мог бы работать на энергии, получаемой от ярости Нотта.

— Я прав.

— Ты упрям.

— Кто бы говорил! — рявкнул он.

— И совершенно не умеешь держать себя в руках, — произнесла она полусерьёзно-полуигриво — и Гермиона, услышав её тон, едва не поперхнулась воздухом от неожиданности. Дыхание Нотта участилось настолько, что его судорожные вдохи и выдохи можно было услышать даже здесь, за дверью.

— Не нарывайся, — сказал он холодно. — Ты меня не знаешь.

— Ты не даёшь мне шанса узнать, — пожала плечами она.

— Он тебе не нужен.

— Я так не считаю.

— Меня это не волнует, — буркнул он.

— Разве?

Какой-то миг Гермиона была уверена, что Нотт замахнулся, чтобы ударить стоящую перед ним Марселу. Его рука взметнулась так резко, порывисто — и Гермиона тут же потянулась к двери.

Предотвратить, вмешаться. Сказать этому мерзавцу всё, что она о нём думала.

Но это оказалось ненужным.

Его рука и правда скользнула по щеке Марселы — вот только прикосновение было нежным, бережным. И Гермиона отвернулась, чувствуя, что у неё не было никакого права смотреть на эту сцену. Как и на смягчившееся выражение лица Теодора Нотта, которого вмиг будто покинули все силы. Злобный ротвейлер проиграл котёнку. И мог рычать, скалить зубы, огрызаться, но по-настоящему навредить он уже не мог. Не хотел.

— Просто не лезь, Кортес. И в поиски «художника» тоже не лезь, — сказал он хрипло. — Не хочу, чтобы завтра пропала ты.

Даже в тот миг его голос был скорее раздражённым, чем ласковым или полным заботы. Создавал дисбаланс между словами и интонациями. Но Гермиона не сомневалась: произнести вслух нечто подобное было для Нотта огромным шагом. Уж слишком замкнутым и озлобленным он стал за эти годы.

Могла ли Гермиона всё ещё подозревать его?

Он боялся за Марселу — факт.

Будь он «художником», мог бы не бояться — факт.

Но она понятия не имела, как хорошо Нотт умел обманывать. И это, увы, тоже факт. Как и то, что Кортес почему-то засомневалась, называя этой ночью их с Гринграсс имена. Она вряд ли стала бы «покрывать» Гринграсс — они не были подругами. А вот Нотта… Что, если она не просто так над ним подшучивала? Что, если он ей нравился? Что, если она и сейчас подозревала его, но из-за своей симпатии никому в этом не признавалась? Что, если Нотт только что завуалированно ей угрожал?

Гермиона ощутила, что у неё разболелась голова. Вот уж поистине — горе от ума.

А проблема в том, что она совершенно не умела выбирать! Выбрать одну версию — означало отказаться от другой. Возможно, лучшей. Возможно, более правильной.

Гермиона вздохнула и снова повернулась лицом к кухне. Марсела, почему-то растерянная и потрясённая, стояла на том же месте. Её ладони упирались в стол. На какой-то миг на обычно спокойном лице отразилась боль и внутренняя борьба. Казалось, не будь стола, Кортес бы упала. Но она только наклонилась вперёд и рвано выдохнула.

А через пару секунд произошло то, к чему Гермиона уже успела привыкнуть, — преображение. Лицо Марселы вновь стало беззаботным, она выпрямилась и подошла к Нотту — помогать мыть посуду.

Хотя нет. С точностью до наоборот. Это же он ей помогал.

И какие теперь можно сделать выводы?

Гермиона недовольно скривилась: ей уже порядком надоели эти американские горки. Нотт — плохой, Нотт — хороший. Подозреваю, не подозреваю. Да и с Кортес не лучше. Гермиона даже про себя не могла определиться, кто та для неё — Марсела или Кортес? А то и вовсе сокращённо — Марс?

Кто она? Можно ли было ей доверять?..

Нотт с Марселой больше ни слова друг другу не сказали. Мыли посуду молча. Гермиона сперва думала зайти к ним, разговорить. Но атмосфера на кухне показалась ей особенной. Пускай так сразу и не объяснишь, что в ней такого было.

Влюблённость?

Нет.

Доверие?

Нет.

Уютное молчание?

Опять не то.

И только одно Гермиона могла бы сказать с абсолютной уверенностью: рядом с ними она была бы лишней.

Несколько тихих шагов подальше от кухни, неспешный подъём по лестнице и прямо перед ней — первая комната. Его комната.

Зайти?

Гермиона нерешительно переступила с ноги на ногу.

Он уже перестал на неё злиться, правильно? Ведь не на что! А если и злился, то лучше узнать об этом прямо сейчас.

Не откладывать.

Как только она наконец отважилась и занесла руку, чтобы постучать, — дверь отворилась. И Гермиона, не успев отреагировать, чуть не стукнула Малфоя кулаком по лбу.

— Не знаю, в чём я провинился, — хмыкнул он, уклоняясь, — но меры у тебя радикальные.

— О!.. Лишь бы действенные, — отшутилась Гермиона и улыбнулась, пытаясь скрыть неловкость.

— Предлагаю проверять действенность не на мне. Возьми Уизли. Их много — я один, — его лицо приняло забавное, притворно высокомерное выражение. И Гермиона даже не стала одёргивать его из-за Уизли. В конце концов, он же в самом деле шутил, а не пытался поддеть. Теперь-то она хорошо знала разницу.

— Ты куда-то идёшь?

— О да, — саркастично ответил он, закатив глаза. — Пора работать, пока из Отдела тайн не уволили.

— Думаешь, уволят? — спросила она обеспокоенно. — Это несправедливо! Ты же здесь не по своей воле!

А это была та ещё эпопея — попасть на работу в Отдел тайн. В первую очередь из-за нелюбви мистера Джонса, руководителя отдела, ко всем, кто был хоть как-нибудь связан с Сами-Знаете-Кем. Пускай мистер Джонс в конечном итоге и взял Малфоя на работу, — правда, только потому, что не смог найти достаточно убедительной причины для отказа, — но то и дело втыкал ему палки в колёса, стараясь вышвырнуть из своего отдела.

— Не думаю, что моего начальника волнует, по своей я здесь воле или нет, — флегматично пожал плечами Малфой. Хоть и выглядел немного грустным.

Вот же пекло! Гермиона терпеть не могла, когда он выглядел грустным. Как ни странно, это давало ему власть над ней. И нет, Малфой не жаловался, не вздыхал горестно, не говорил о плохом, ни о чём не просил. Просто смотрел на неё печальными серыми глазами. И от этого становилось щемяще грустно и ей самой. Больно. Гермиона осознавала, что сделала бы многое, лишь бы он перестал так смотреть. Лишь бы в серых глазах снова заплясали озорные черти.

Пауза затянулась, и Малфой вопросительно приподнял брови.

— Ты в порядке? — спросил он, когда Гермиона не отреагировала.

Чего-то не хватало. Чего-то важного. Как будто после того разговора перед обедом они больше не могли поймать одну волну. А их связь в один миг исчезла, прервалась. Оставляя по себе только пустоту. Непонимание. Как же так?!

Гермионе очень хотелось это изменить. Здесь и сейчас.

Немедленно.

И в то же время казалось, любые её слова, действия будут неловкими, неправильными, нелепыми, ненужными… Насквозь фальшивыми.

И отдалят их ещё больше.

Как будто строчки из другой истории. Может, хорошей. Может, лучшей. Но не их — чужой.

Гермиона переминалась с ноги на ногу, не зная, что делать и куда себя деть.

Так они и стояли друг напротив друга. В тишине. А потом в его взгляде что-то изменилось. Неуловимое, но значимое.

Она пыталась разглядеть, понять. Так долго смотрела в его глаза, что всё остальное в какой-то момент стало неважным. Глаза Драко Малфоя — заклятие, приковывающее внимание.

Две серые бездны. Сизый туман, в котором утопаешь и не видишь ничего больше. Мир как будто сужается. Меркнет.

Он потянул её за собой. Не словом, не жестом. Взглядом. Молча сделал несколько шагов назад, и Гермиона, будто заколдованная, пошла вслед за ним. Не разрывая зрительного контакта. Напрочь позабыв о возможности споткнуться о порог, а позже — жалея, что не сделала этого нарочно.

Малфой закрыл дверь — и они снова замерли друг напротив друга.

А Гермиона так не вовремя вспомнила, что в этой комнате вместе с ним была и Гринграсс… Захотелось взвыть. И убедиться, раз и навсегда убедиться: никакая Астория Гринграсс Малфою не нужна.

Или нужна, чтоб её…

Гермиона сделала шаг вперёд. Снова внимательно всмотрелась в серые глаза.

Малфой наблюдал за ней. Пристально и насторожённо. Не двигаясь.

О Мерлин, что, если она делала глупость?! Может, остановиться, пока всё не зашло слишком далеко?

Ещё шаг. Полностью сокращающий расстояние.

Малфой так же не двигался. То ли ждал действий от неё — из-за недоразумения с Роном. То ли ему это было совсем не нужно, но он не знал, как бы ей поделикатнее об этом сообщить.

Гермиона сглотнула. Нервным движением убрала за ухо мешающую прядь.

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — прошептала мысленно, — сделай хоть что-нибудь. Одно движение, Малфой, прошу!»

Но он стоял на месте. Не отводил взгляд. И она ненавидела его за это. За его дурацкую неуступчивость.

Гермиона неуверенно положила руки ему на талию. Вопросительно заглянула в глаза.

Мерлин и Моргана, ей ещё никогда в жизни так сильно не хотелось сбежать! Сорваться с места и пулей вылететь из «Дырявого котла». Лишь бы не чувствовать, как испуганно стучало о рёбра сердце.

Она могла сейчас потерять всё. И его дружбу. И доверие. И прогулки. И разговоры. И общие шутки…

Его.

В глазах Малфоя — торжество. И её дыхание сбилось, внутри всё сжалось от страха. Почему, почему он так отреагировал? В чём дело? Что?..

Его руки зарылись в волосы Гермионы, притягивая её к себе.

— Значит, не Уизли? — спросил он тихо, тяжело дыша.

— Нет, — прошептала Гермиона.

И все мысли, все вопросы и подозрения мигом улетучились из головы, как только его губы коснулись её губ…

Нет. Ему определённо не нужна Астория Гринграсс.

***


Близилась ночь. Гермиона сидела на кровати, обняв руками колени, и смотрела в окно.

Серело. Выцветали краски. И соседние магазины, что лишь четверть часа назад были видны отчётливо, с каждой минутой теряли всё больше оттенков цвета. Вскоре их очертания и вовсе стали расплывчатыми, диковинными. Неверный свет луны и звезд превратил магазины в невиданных доныне существ, зачем-то окруживших скрытый от их каменных глаз «Дырявый котёл». И они щурились в темноте, тщетно пытаясь его разглядеть, но нет. Не видели ни здания, ни его обитателей.

А Гермиона не стала зажигать свечи, чтобы этим существам помочь. Она сидела неподвижно, задумчиво положив голову на согнутые колени. И думала, думала, думала… Особенно о ночной вылазке, которую на этот раз собиралась совершить одна.

Никак не получалось избавиться от нервозности, от нового потока теорий, кто и почему мог быть «художником». И если сперва казалось — вот оно! Вот решение! Всё просто, как дважды два. Кто-то из них (подставить любое из девяти имён) — «художник»! Дальше шёл поток мыслей, подтверждающих эту догадку. И продолжалось это ровно до тех пор, пока Гермиона не находила вдруг недочёт, ошибку, нестыковку… А потом — теория летела в тартарары.

Гермиона сидела так уже несколько часов. Дожидалась ночи. И вот наконец дождавшись, выскользнула в коридор и молчаливой тенью направилась в бар.

Лестница больше не казалась такой пугающей. Если идти медленно и осторожно — не упадёшь. Пускай в таком темпе на спуск и ушло целых пять минут. Главное — получилось безопасно и тихо.

Дальше, двигаясь на ощупь и стараясь ничего не зацепить, Гермиона повернула налево и села на пол прямо за барной стойкой.

Темнота кромешная. Зато слышимость была прекрасной. Если «художник» решит открыть дверь — Гермиона услышит. Даже при наличии Заглушающего. Ведь на внешнее пространство оно не подействует. То есть, если в какой-то миг вокруг повиснет мёртвая тишина, а через некоторое время звуки начнут доноситься будто издалека, — дверь открыли изнутри. Если сперва послышится звук открываемой двери, а затем наступит тишина, — снаружи.

Гермиона устроилась поудобнее и закрыла глаза. Она хотела сосредоточиться на звуках. На каждом из тех шорохов, скрипов, которые так пугали её вчера, но были просто необходимы сейчас. Необходимы, чтобы мгновенно понять, в какой миг всё изменится. В какой миг они исчезнут. И наступит тишина.

Звенящая. Давящая на барабанные перепонки.

Очень скоро Гермионе начало казаться, что прошла вечность. Потом — целых две вечности. Вслед за ними — десять…

И вдруг стало тихо. Настолько тихо, что страшно дышать. Двигаться. Думать.

Но в голове всё равно оглушительно билась одна-единственная мысль: «Художник» — внутри. Внутри, чёрт бы его побрал!»

Гермиона услышала еле уловимый скрип двери. Справа. Он вышел. И она вдруг поняла, что если «художник» смог выйти, то в этот конкретный момент заклятий на «Дырявом котле» не было. Метнулась влево. Ко второму выходу. Не думая.

Выход был так близко. Свобода была так близко.

Совсем рядом.

Такая желанная. Будоражащая.

Гермиона уже схватилась за ручку и даже слегка приоткрыла дверь, когда вдруг явственно ощутила: кто-то стоял у неё за спиной.

Замерла, застигнутая врасплох. Вздрогнула. Сдавленно вскрикнула и повернулась. Сердце испуганно трепыхнулось, ухнуло в пятки.

Неизвестный направил на неё палочку и снял капюшон.

Гарри.

Её глаза округлились. Расширились. В каком-то отчаянном неверии уставились на знакомую фигуру.

Внутри что-то надломилось. В висках — пульсировало.

Гарри, Гарри, Гарри… Злобное, перекошенное лицо. Колючий взгляд. И ненависть. Ненависть.

Горячая. Жгучая. Будто лава. Будто ещё миг — и она выплеснется. Разольётся. Обожжёт. Сотрёт с лица земли своей невиданной мощью. Своей бурлящей яростью.

Внутри что-то царапнуло. Заскреблось под рёбрами.

Гермиона сглотнула. Бессильно отпустила ручку двери.

— Нет… — прошептала слабо. Еле слышно. — Нет, не может быть…

Лицо Гарри начало меняться. Волосы стали рыжими. Глаза — голубыми.

Рон.

Лицо побледнело. Волосы выцвели.

Драко.

А затем лица начали чередоваться с сумасшедшей скоростью. Нет, новых не было — только эти три. Гарри, Рон, Драко…

Осознание обрушилось на Гермиону, словно ушат холодной воды.

Она идиотка! Редкостная идиотка! И как только повелась на это?!

Гермиона снова судорожно потянулась к двери, но та с грохотом закрылась. Вот и всё. Слишком поздно.

Тут же исчез и треклятый боггарт. Оставил её наедине с настоящим «художником». Его фигура расплывалась. Получалось плохое, искажённое изображение. Вглядывайся хоть до рези в глазах — ни одной черты не запомнишь. Даже цвета сливались в один. Невнятный. Серо-чёрный.

Он показал палочкой на лестницу. И только тогда Гермиона поняла, что во время её попытки побега он успел зажечь волшебные огоньки. Предвидел, значит. Знал, на что она способна. Дьявол!

«Художник» показал ей на лестницу во второй раз, но Гермиона продолжала стоять на месте.

— Сочетание Петрификуса и левитации тебе понравится больше? — его голос не был ни мужским, ни женским. Ни холодным, ни тёплым. Ни злым, ни ласковым.

Словно начисто лишённым всего человеческого. Каким-то… демоническим. Действие заклятия — не иначе.

По спине пробежался холодок от этого абсолютно неправильного голоса.

— Я требую объяснений, — сказала Гермиона, упрямо приподняв подбородок. Сложила руки на груди.

— Ты их получишь. Когда-нибудь.

— Они нужны мне прямо сейчас, — заявила она с горячностью.

Но «художника» это не волновало.

— Прямо сейчас ты поднимаешься наверх. В идеале — своими ногами.

Шарики света переместились, чтобы освещать лестницу.

— Но… — стоило ей только открыть рот, как «художник» направил палочку на неё. Он не оставлял выбора. Явственно давал понять: сейчас она совершенно ничего не решала.

Его игра — его правила. И плевать на чьё-либо мнение. В частности — на её мнение.

И Гермиона, стараясь не показывать страх и недовольство, пошла вперёд. Она слышала его шаги за спиной и силилась держаться уверенно. Хоть ей и чудилось, что ещё миг — и в неё полетит заклятие. Хорошо, если безобидное. Хорошо, если не смертельное. Хорошо, если…

Да хватит уже! Хватит об этом думать!

Возможно, она сделала огромную ошибку, когда соблазнилась возможностью сбежать. Возможно, нужно было лучше подготовиться и попробовать завтра.

Но ведь у неё почти получилось! Гермиона даже приоткрыла дверь! Так близко… Как же до обидного близко!

— Они мертвы? — спросила она, остановившись возле первых номеров.

— Да. Или нет. Или пока нет, но скоро да. Кто знает?..

— Есть конкретная причина, из-за которой ты не хочешь отвечать на этот вопрос?

— Есть конкретная причина, из-за которой ты считаешь, что я отвечу?

Гермиона отдала бы многое, чтобы видеть его лицо. Нервничал он? Злился? Беспокоился? Верна ли её догадка, и для него важно, чтобы волшебники, запертые здесь, сомневались, убийца он или нет? И если это так, то почему?

— Тебе пора, — «художник» подошёл к шестому номеру и остановился.

И в этот миг в голове у Гермионы созрела рискованная мысль, которая, несмотря ни на что, показалась ей вполне стоящей.

— Что, если я не хочу к себе? — с вызовом спросила она и прищурилась.

«Художник» рассмеялся.

— Хочешь поиграть — давай. У тебя одна попытка. Больше не будет.

— Время? — деловито уточнила Гермиона.

Ладони вспотели. Сердце выскакивало из груди.

Он согласился! Неожиданно согласился! Она даже не надеялась. Всего лишь хотела узнать, как именно ей откажут.

— Минута.

— Если угадаю… — начала она и, неуверенная, прикусила губу. — Если я угадаю, что тогда?

— Есть только один способ выяснить.

И когда Гермиона ничего не ответила, он продолжил:

— Время пошло.

Ей повезло, что у неё отличная память. Перед мысленным взором тут же предстал список имён и номеров.

Гермиона не сдвинулась с места и опустила глаза в пол. Не хотела неосторожным взглядом выдать, кого подозревала.

Искушение открыть третий номер было огромным. Но если Нотт — «художник», если Нотт стоял сейчас перед ней, то разве после такого он позволил бы ей уйти? Чтобы выиграть — нужно было проиграть. Она и так своё получила. Выяснила, что «художник» уверен: она его не подозревает. Иначе не согласился бы сыграть по её правилам.

Затем возникла мысль войти в восьмой номер, к Джинни. И Гермиона поймала себя на том, что испытала бы какое-то извращённое, мрачное удовлетворение, если бы Джинни оказалась «художником».

— Десять секунд, — объявил безучастный голос. Кожа на спине покрылась мурашками. Гермиона сглотнула. И пошла вперёд.

В десятый номер. С удивлением осознавая, что в глубине души она решила, к кому пойдёт, ещё в первые пару секунд.

Кортес. Ну сколько можно её подозревать? Более того — так можно было вычеркнуть из списка подозреваемых ещё и Асторию Гринграсс, если уж Нотт оставался под вопросом. Так что Гермиона всё равно убила бы двух зайцев одним выстрелом.

— Десятый? — уточнил «художник», когда она остановилась. — Точно? Больше у тебя такого шанса не будет.

Гермиона неопределённо пожала плечами, но с места не сдвинулась. Она не была уверена, что через некоторое время не пожалеет о своём поступке. Но не сомневалась, что, учитывая все её нынешние догадки, поступить иначе просто не могла.

— В последний раз спрашиваю — уверена?

Было что-то жуткое в его голосе. И глаза Гермионы широко распахнулись. Ладони мелко задрожали — и она спрятала их за спину.

Фантазия живо нарисовала, как дверь открывается, но в номере никого нет. Они с «художником» заходят внутрь — и он снимает с себя чары. И вот перед Гермионой стоит Марсела Кортес. И её зелёные глаза всё такие же привычно спокойные, когда она посылает в Гермиону луч Авады…

— Уверена.

«Художник» молча толкнул дверь. И шарики света, повинуясь его приказу, чинно заплыли в десятый номер.

Вот сейчас, сейчас… Момент истины.

Гермиона слегка пошатнулась — «художник» придержал её за плечо. Как будто этот дьявол имел право так делать! Как будто мог безнаказанно её касаться!

Она вывернулась из захвата его цепких пальцев и шагнула вперёд. Напряжённая, как струна. Испуганная.

Дверь с тихим щелчком закрылась у неё за спиной. Гермиона вздрогнула, но так и не сдвинулась с места. Осмотрелась.

Шарики приглушённого света выхватывали из темноты спящую, укрытую одеялом Марселу Кортес. И что? Будить её?

Будить! В такой ситуации вариант «не будить» был ещё хуже.

Гермиона подошла к кровати и протянула руку, чтобы тронуть Марселу за плечо, но не успела. Та вдруг резко развернулась, при этом вытянув что-то из-под одеяла, и замахнулась. В последний момент Гермиона попыталась уклониться, но не удержала равновесие. Что-то мягкое стукнуло её по лбу — и она приземлилась на пол. Скорее от неожиданности, чем от силы удара.

Только приподнявшись на локтях и посмотрев на Кортес квадратными от удивления глазами, Гермиона наконец заметила, чем её ударили, и, истерически захохотав, снова упала на спину.

Страшное боевое орудие отчасти пострадало, надломилось. И выглядело теперь откровенно жалко. Но решительная и немного сонная Кортес всё ещё крепко сжимала его своими тонкими пальцами.

— Багет, — прохрипела Гермиона между приступами смеха. — Багет! Марс, багет! Я. Всё. Понимаю. Но багет!

Истерическое. Точно истерическое. Никогда ещё Гермиона не хохотала до слёз, лежа на полу в чужой комнате.

— Как ты до этого додумалась, сырнобагетная амазонка? — спросила она сквозь смех и неловко, пошатываясь, поднялась на ноги.

Кортес хмыкнула и положила пострадавшее в неравной борьбе хлебобулочное изделие на кофейный столик. Сонно протёрла руками глаза.

— Тебе повезло, что не замороженнорыбная амазонка. Вот из чего получилось бы неплохое оружие. Но эта дурацкая рыба дьявольски холодная, — пожаловалась Марсела.

— По-моему, даже с багетом получился отличный отвлекающий манёвр, — искренне, пускай и с долей неохоты, похвалила Гермиона.

— Спасибо, — тепло улыбнулась Кортес. — Вот только что ты здесь делаешь в... — она посмотрела на часы, — два ночи? И откуда взялись шарики света?

— Если совсем кратко, то возвращаюсь со встречи с «художником». Ну и свет оттуда же.

На лице Марселы появилось выражение шутливого одобрения.

— И как оно? Договорилась об иммунитете на сегодняшнюю ночь?

— Думаю, договариваться было поздно. Он выбрал кого-то ещё до встречи со мной.

— Кого? — тихо спросила Кортес, вмиг посерьёзнев.

Гермиона пожала плечами, стараясь за безразличным движением скрыть страх.

— Я не уверена, что хочу знать.

— Ладно. Так ты пришла обсудить свои приключения или как?

И Гермиона, неожиданно для себя самой, кивнула, села в кресло и от начала до конца пересказала свою историю.

— Он считает, что ты не подозреваешь его, — тут же подтвердила её мысли Марсела.

— Вот и я так думаю.

— И должен знать тебя достаточно хорошо. Иначе не был бы таким самоуверенным, — после этих слов Марсела мгновенно притихла, недовольно нахмурила лоб, как будто озвученная ею же теория не совпадала с чем-то ещё. — Так кто подходит по описанию? — спросила она наконец.

— Рон, Гарри, Малфой. Отчасти Джинни и Невилл, — честно ответила Гермиона. Ведь если это в самом деле могло им чем-то помочь…

— Забавно, — задумчиво произнесла Кортес.

И Гермиона вопросительно приподняла брови. Она не находила в этом ничего забавного. Абсолютно.

— Если убрать из списка Джинни, мы придём к тому же выводу, что и Теодор Нотт.

— Вот как? — ощетинилась Гермиона. — Тогда почему ты его подозреваешь?

Марсела вздрогнула. Вопрос определённо застал её врасплох. И поделом! Гермиона никому не позволит несправедливо обвинять близких ей людей.

— Я не подозреваю его, — ответила Марсела невозмутимо.

Солгала. Иначе не вздрагивала бы.

— Но знаешь, если разные люди разными способами пришли к одному и тому же выводу, то… — Кортес не стала продолжать, а Гермиона не ответила.

Ей не нравился такой вывод. Ей не нравился такой список подозреваемых. Она успокаивала себя только тем, что доказательств было недостаточно.

— Уже пять утра. Спустимся в бар? — спросила Марсела.

Гермиона внутренне подобралась. Спускаться в бар можно было только с одной целью — искать записку или смотреть на художества на стенах.

Идти не хотелось. Совсем не хотелось.

Но она молча встала и подошла к двери. Почти сразу услышала за спиной тихие, осторожные шаги Кортес.

А дальше — коридор, лестница и невыносимое желание вернуться. Но Гермиона всегда была сильнее своих желаний, потому упрямо шла вперёд. Шла до тех пор, пока они с Марселой не остановились перед столиком, на котором обнаружилось первое послание.

Теперь там же лежало второе. Благо свечи снова были зажжены, так что найти его не составило труда.

— Это из моего блокнота, — сказала Гермиона, не спеша переворачивать лист бумаги.

У неё было странное предчувствие. Нехорошее. Будто ей не стоило знать, какой номер указан на пергаменте.

— Из твоего блокнота… — зачем-то тихо повторила Марсела. — Ты понимаешь, что это значит?

Гермиона поджала губы.

— Он знал, что меня нет в комнате. Что же ещё?

— Если «художник» вырвал лист из блокнота Рона прошлой ночью, то… — она не стала продолжать. По выражению лица догадалась, что её уже поняли.

— Это не значит, что Рона не было в комнате, — сказала Гермиона твёрдо.

Марсела пожала плечами.

— Может, и не значит. Может, Рон сам его вырвал.

Не слова — удар под дых. Гермиона резко втянула носом воздух, невольно ухватилась рукой за спинку стула.

Равновесие. Нужно было удержать равновесие.

— Это очень серьёзное обвинение.

— Но смотри, как складно получается: Рон вроде бы как пытается расследовать это дело, изображает бурную деятельность и всё такое, чем частично отводит от себя подозрения. А тем временем…

Гермиона возмущённо фыркнула, упёрла руки в бока.

— Да ладно?! Мы даже не знаем, когда из его блокнота вырвали лист. Не зна-ем! Какие тогда могут быть подозрения?! — с жаром воскликнула она. То ли и правда пытаясь доказать нелепость такой теории, то ли силясь оправдать Рона в собственных глазах.

Нет, она не поверила, что он «художник». Но сомнения, чёртовы сомнения! Им только дай повод — прорастут через толщу уверенности быстрее стеблей бамбука.

Марсела мягко улыбнулась, но отвечать не стала. А спустя миг они обе снова повернулись к лежащему на столе листу бумаги.

Плохое предчувствие окрепло. И с каждой секундой становилось сильнее…


Глава 6. VI

Гермиона потянулась к лежащему на столе листу, медленно подняла. Как если бы сомневалась, стоило ли. Да и переворачивать не спешила.

Будто в руках — заключение врача. Пока не прочтёшь, не узнаешь диагноз — можешь считать, что полностью здоров. Если закрыть глаза на проблему, её будто бы и нет.

Сверху послышались шаги, и Марсела придержала Гермиону за руку. Мол, не открывай, лучше вместе посмотрим.

Но это вряд ли из уважения к неизвестному, который спускался по лестнице. От страха.

Звук шагов, а кроме — почти абсолютная тишина. Будто и птицы, и «Дырявый котёл», и весь Косой переулок, затаив дыхание, наблюдали за происходящим. Как любопытные соседи, прильнувшие к своим окнам в попытке разглядеть, что же опять не так в Датском королевстве. И про себя позлорадствовать, что у них-то всё хорошо, беда обошла стороной.

Взметнулось рыжее пламя волос — Джинни Уизли преодолела последнюю ступеньку. Её насторожённый взгляд тут же упал на вырванный из блокнота лист. Белый прямоугольник — их невольный вершитель судеб. Их несправедливый приговор.

— Вы смотрели? Что там? — вместо приветствия.

Даже их ссора сейчас не имела значения. Номер комнаты — важнее всего.

Посмотрев на Джинни, Гермиона с ужасом поняла, что точно знает, кого они сегодня потеряли. Очертания предметов смягчились, слегка расплываясь. Словно от внезапно приобретённой миопии.

Знакомое чувство. То же самое иногда происходило из-за мыслей о городе. Защитная реакция умноженная на магию. Гермиона не хотела чего-то видеть — волшебство исполняло негласный «приказ».

Цифра четыре, написанная рукой Гермионы, была обведена красным.

Гарри.

Номер комнаты Гарри.

— Ну, что там?! — нетерпеливо воскликнула Джинни, выхватив лист из рук Гермионы. Звук рвущейся бумаги показался оглушительным в тишине только-только занимающегося рассвета.

Джинни тоже что-то почувствовала. Или догадалась по выражению лица. Ведь импульсивность на грани грубости — не в её характере.

Мир закачался, закружился — Гермиона начала яростно тереть ладонями глаза. Стало так жарко, словно она не в прохладном «Дырявом котле» — в жерле вулкана. И прямо на неё мчался жгучий поток лавы. Сбежать бы. Но ноги будто бы приросли к земле. Не шли. Не слушались. И так жарко…

Ничего подобного не происходило с того дня, как она оказалась заперта здесь. А вот раньше — регулярно. Так что же, если почаще выбираться из своей скорлупы, нырять в новое дело с головой, то приступы прекратятся? Она снова станет нормальной? Гермиона ухватилась за эту мысль, словно за спасительную ниточку, возвращающую в реальность. Но мир продолжал кружиться, звать подозрительно знакомым голосом…

Марсела трясла её за плечи. Что-то тихо, но убедительно втолковывала, заглядывала в глаза. Зря старалась — слова, словно бумеранг, отбивались о стену непонимания. Возвращались к той, что их произнесла. К девочке-маске, девочке-спокойствию. Только она могла выглядеть одновременно взволнованной и мертвецки невозмутимой.

Перед глазами прояснялось. Позвоночник упирался в жёсткую спинку стула, ладони вцепились в край стола. С плеч исчезли руки Марселы, а сама она села на соседний стул.

— Джинни ушла, — объявила коротко. И только тогда Гермиона обратила внимание на поспешные шаги на втором этаже. Хлопнула дверь. Через пару секунд ещё раз — только громче. По звукам несложно было догадаться, что увидела Джинни. Принять — сложнее.

Утренняя свежесть холодила кожу. Придавала реальности этой совершенно нереальной ситуации. Гермиона не могла избавиться от навязчивой мысли, что осталось совсем немного — и сон закончится. Что пропал кто-то другой — не Гарри.

Марсела вздохнула, поджала губы в выражающем сожаление жесте.

— Знаешь, что?

Гермиона неуверенно помотала головой. Ей было всё равно. Зачем задавать глупые вопросы, когда так сложно осознать, что Гарри пропал? Что сегодня он не выйдет из своей комнаты. Не будет сидеть рядом, спрашивать, почему они снова поссорились с Роном…

— Пойдём выберем мне новое оружие, — и не успела Гермиона отреагировать, как её потянули на склад.

Марсела с непроницаемым выражением лица рассуждала, есть ли что-то удобнее багета, раз уж из-за чар «художника» серьёзно навредить никак не получится. Даже если взять тяжёлый предмет.

Можно только отвлечь, удивить.

В тот миг Гермиона была ей особенно благодарна. За отсутствие попыток успокоить, утешить. За несказанные пустые слова сочувствия. За неозвученные заверения в том, что всё будет хорошо.

Марсела говорила об абсолютнейшей ерунде. Говорила так, будто вопросов поважнее сейчас не было. Будто бродить между стеллажами с продуктами в пять утра — абсолютно нормально, все так делали. Гермиона поддакивала, глубокомысленно кивала. И чувствовала себя крошечным судёнышком, которое тянул за собой огромный фрегат имени бога войны. А за ними на полной скорости мчалась пиратская флотилия «художника»…

Свет свечей расчертил стены, стеллажи на жителей города света и города теней. Оставив за бортом запутавшихся — застрявших на границе. Таких, как Гермиона.

Внутри было пусто. Не верилось. Гарри — константа. Гарри — одна из осей координат в её жизни. Гарри — везунчик, который выживал даже тогда, когда не оставалось сомнений: шансов на спасение нет. Он просто не мог исчезнуть. Это так же противоестественно, как если бы Тихий океан вдруг за один день высох, а Гольфстрим стал холодным морским течением.

— Будем нюхать кофе? — шутливо предложила Марсела, притворно пригрозив очередным багетом, как рыцарь мечом.

Гермиона покачала головой. Не хотелось ни кофе, ни чего-либо съестного. А вот найти «художника» — очень даже.

— Давай просто посидим.

Марсела пожала плечами. Мол, пусть так. Но их представления о «просто посидеть» явно отличались. На кухонном столе появился сок, плитка чёрного шоколада и вазочка с печеньем. В ответ на выразительно-вопросительный взгляд Марсела только мягко улыбнулась.

— Думаешь, он хочет сперва «убрать» авроров? — тихо спросила Гермиона, потянулась к печенью.

За окном просыпался Косой переулок, жадно ловил первые солнечные лучи. Сдирал едва заметный налёт тумана. Вдыхал прохладный свежий воздух, а вместе с ним — весну. Такое красивое утро… С трудом верилось, что оно могло начаться с абсолютно отвратительной новости.

Марсела не спешила с ответом. Её изучающий взгляд, казалось, давно проник внутрь черепной коробки Гермионы и теперь целенаправленно выискивал там что-то важное для его хозяйки.

Запах весны смешивался с запахом чёрного шоколада — жизнерадостность и горечь, энергия для новых свершений и опыт неудач. Кухня — утонувший в аромате противоречий корабль.

— Не знаю, — медленно произнесла Марсела, видимо, наконец приняв какое-то решение. — Почему тогда начинать с Луны?

Хороший вопрос. Очень.

Гермиона и сама не видела логики. Чем «художнику» не угодила Лавгуд? Он думал, она смогла бы его раскусить? Или не понимал совершенно, а потому не хотел связываться?

К пропаже Невилла и Гарри вроде бы никаких вопросов — авроры, потенциально опасные. Но всерьёз расследованием занимался только Рон — не они…

— В том-то и дело, — вздохнула Марсела, правильно истолковав наступившее молчание. — Мы абсолютно не понимаем, почему он выбрал именно такую последовательность. Возможно, нам и не надо понимать. А те, кто исчез, просто оказались не в то время не в том месте. Но «художник» почему-то не выбрал нас. Тебя и вовсе дважды. Значит, последовательность важна, — она говорила тихо, отрывисто. Будто делилась секретом. Тем самым выдавая себя. Показывая, что для неё откровенные разговоры привычными не были.

— И ты собираешься это выяснить? — уточнила Гермиона. — Сложить загадку с десятью неизвестными и разгадывать?

— Есть идеи получше? — спокойно спросила Марсела, будто её совсем не задели нотки откровенного сомнения.

Сегодняшняя ночь натолкнула Гермиону на мысль — достаточно расплывчатую, не сформировавшуюся до конца, но, наверное, самую стоящую за всё время их пребывания в «Дырявом котле».

— Он навязал нам свою игру. Мы, послушно следуя правилам, пытаемся угадать, кто он. Зачем? Допустим, кому-то удалось докопаться до правды. Доказательства неоспоримы. Имя «художника» известно. Что дальше? У него есть волшебная палочка. У нас — ничего. Он знает, как открыть дверь. Мы — нет. Даже если нам очень повезёт и мы завладеем его волшебной палочкой, то не факт, что сможем отсюда выбраться.

— Хорошо. И что ты предлагаешь?

Ох, если бы она могла что-то предложить! Но, казалось, пропажа Гарри наконец мотивировала её взяться за дело со всем своим запалом.

— Достаточно, чтобы кто-то один выбрался и рассказал, что здесь происходит. Попросил о помощи, — ответила Гермиона, вспомнив о своей ночной неудаче.

— Если «художник», узнав о пропаже, не решит распрощаться со всеми сразу. И спасать будет некого.

Глубокий вдох. Сейчас правота Марселы только раздражала. Гермионе нужен был кто-то достаточно сумасшедший, чтобы не задавал вопросы и не просчитывал вероятности — делал. Потому что она сама из тех, кто задаёт вопросы и просчитывает вероятности…

— Но в целом — очень здравая мысль. Хотя… — Марсела прищурилась, улыбнулась лукаво, — а не работаешь ли ты на «художника»? Ему бы понравилась твоя идея.

— Забавно… — пробормотала Гермиона. Но когда Марсела вопросительно приподняла брови — ничего объяснять не стала, только задумчиво покачала головой.

То же самое, только немного в другой формулировке, она ранее слышала от Джинни. Так что же получалось? Марсела общалась с Джинни, и они обе подозревали Гермиону? Как выяснить?

Проследить?

Гермиона искоса взглянула на свою собеседницу — та смотрела в окно, бездумно выводя пальцами узоры на стакане с соком. Обеспокоенной не выглядела. Но могла ли Марсела выглядеть обеспокоенной, даже если бы проговорилась и знала об этом?

Печенье никак не помогало заесть горечь. В апельсиновом соке остро ощущались только кислые нотки. От возможного предательства Марселы Кортес в груди заныло так же неприятно, как от пропажи Гарри.

Прикипела к ней — и не заметила когда…

Или всё не так? Мог «художник» знать Гермиону настолько хорошо, что сам «подталкивал» её к выгодным для него выводам?

— Ты как? — взгляд Марселы — внимательный, цепкий, но не лишённый теплоты. От него, казалось, не спрятаться и ничего не спрятать. — Я что-то не то сказала?

Ох, дьявол! Ну как у неё это получалось?!

— Нет. Мне просто нужно подумать, — фальшиво улыбаясь, ответила Гермиона. — Я пойду к себе.

Марсела кивнула. Уголки её губ слегка приподнялись. Не оставляя никаких сомнений — этот серый кардинал в серой пижаме всегда знал, когда его обманывают. И почему-то Гермионе не хотелось думать, на что похожа жизнь человека, умеющего безошибочно ловить на лжи кого угодно…

Она встала со стула и вышла из кухни, плотно прикрыв за собой дверь. Её шаги — неуместные, неправильные в утренних спокойствии и неспешности.

— Кто пропал? — спросили грубо, отрывисто. Пробирающим до костей тенором. И только тогда Гермиона заметила неслышно спускающегося вниз по лестнице Теодора Нотта. Его аура нервозности облезлой чёрной кошкой бежала вслед за ним.

— А тебе не удалось подслушать? — так же грубо ответила вопросом на вопрос Гермиона.

— Только проснулся. Не собираюсь оправдываться, — буркнул он. Карие глаза метали молнии. Карие глаза сами были молниями. Огоньками электростанций. Но ослепляли не светом — эмоциями.

Гермиона фыркнула, не удостоив его ответом. Много чести.

— А ты, Грейнджер, как всегда, в центре событий, — последние два слова он произнёс со смертельной концентрацией яда. Северус Снейп воскрес бы, а потом сразу умер от счастья, услышь он своего ученика.

— Тогда зачем медлить? Объяви всем, что я «художник»! Иначе сядешь вместе со мной — за укрывательство. Ты, я, дементоры — романтика, да? — медленно, холодно, язвительно.

Нет, Теодор Нотт. Нет, миленький. Северус Снейп не только тебя учил.

— Понял. Где Кортес?

Гермиона тоже поняла. Она злилась из-за пропажи Гарри. Злилась на «художника». На себя. Нотт просто попал под горячую руку. Понял это и не подал виду. Не стал её подкалывать.

— На кухне, — буркнула сердито.

В ответ раздалось невнятное мычание. Снова тихие шаги вниз по лестнице. Дверь на кухню скрипнула и закрылась, оставив Гермиону наедине со своими мыслями, недовольством и чувством вины.

Было бы перед кем чувствовать вину! Он же вредный, грубый, злобный, вечно недовольный… Как Марсела только умудрялась с ним общаться?

Вздохнув и кляня себя за чрезмерную вспыльчивость, Гермиона поднялась в свою комнату и рухнула на кровать.

***

Пробуждение наступило от настойчивого стука в дверь. Гермиона посмотрела на неё со смесью раздражения и усталости, обречённо вздохнула. Висящие над дверью часы показывали без четверти одиннадцать. Голова ныла от ночных приключений, глаза жгло от недостатка сна. Мысленно проклиная неизвестного визитёра, Гермиона с неохотой откинула одеяло, натянула поверх пижамы мантию, распахнула шторы, села в кресло и объявила:

— Я уже не сплю.

Дверь отворилась. Джинни Уизли нервно топталась на пороге, хоть выражение её лица и было более чем решительным.

— Заходи, садись, — коротко пригласила Гермиона, невольно поджав губы и сложив руки на груди. Она не хотела этого разговора. Она ещё не проснулась. Да если бы и проснулась…

Раздался тихий щелчок закрывающейся двери, вслед за ним — осторожные шаги. Джинни медленно опустилась в кресло.

Неловкость и неуверенность стали настолько ощутимыми, давящими, что, казалось, в какой-то момент вошли в химический состав воздуха. Целители Мунго случайно не предупреждали, что это вредно? Если предупреждали, можно будет выставить Джинни за дверь не просто так — по уважительной причине.

Молчание тянулось, словно бесконечная жевательная резинка. Никто даже не шевелился, как если бы вся комната вдруг попала под заклятие оцепенения. Или могла взорваться от одного неверно сказанного слова.

Но чем дольше молчишь — тем сложнее начать разговор. Уж лучше с места в карьер. Ну, может, и не лучше, но терпение Гермионы заметно истощилось за время пребывания в «Дырявом котле».

— Я тебя слушаю, — сказала она сухо и заправила за уши вечно мешающие волосы.

Джинни коротко взглянула на неё, вздохнула. Поёрзала на стуле — неудобно. О, она просто не любила сидеть на одном месте — ей всегда было неудобно.

— В первый же день я подслушала небольшой, но довольно подозрительный отрывок разговора, — пристальный взгляд ярко-карих глаз, казалось, вознамерился поджечь кофейный столик. А солнечные лучи разводили костры в пламенных волосах.

— Чей разговор ты слышала? — холодно спросила Гермиона и засунула в карманы мантии отчего-то замёрзшие руки. Она чувствовала себя Снежной королевой Андерсена, случайно забредшей в чужую сказку. В сказку про Огненную королеву. Чувствовала не только сегодня — всегда.

Джинни была живой, яркой, деятельной. Рыжей искоркой неугасающего пламени. И что бы она ни ощущала — злость, тревогу, радость, — эмоции били через край мощным фонтаном. Она умела «заразить» других своими чувствами, словно вирусом. Она могла затмить своим присутствием большую часть знакомых Гермионы.

В ней не было тёплого, уютного спокойствия Марселы или учтивой доброжелательности Гринграсс. Джинни — океан разнообразных эмоций, водоворот чувств. Огонь. Живой огонь. От огня сложно отвести взгляд.

По сравнению с ней Гермиона то и дело чувствовала себя слишком холодной, сдержанной, правильной. Безэмоциональной…

Джинни прикусила губу, покачала головой в ответ своим мыслям, тем самым заставив длинные пряди заструиться пламенным водопадом.

— Я видела, как в твою комнату заходил Малфой. Я помню, Гарри… — пауза. Они обе вздрогнули, — говорил, что ты и… этот общаетесь. Но я не восприняла такую новость всерьёз. Поэтому… — Джинни развела руками.

— Поэтому?.. — уточнила Гермиона, недовольно поджав губы.

У всех Уизли проблемы с Малфоем — и хоть убейся.

— Я колебалась какое-то время, а потом подошла к двери. Удостовериться, что всё в порядке. Вы говорили про Луну. Даже не так — ты про неё говорила. Я тогда не придала этому значения, но на следующий день Луна пропала. И ты была одной из первых, кто это обнаружил. А твои жуткие взгляды в её сторону…

Это не было похоже на факты — на оправдания.

— И поэтому ты решила, что у меня не всё в порядке с головой? — невозмутимо спросила Гермиона, приподняв брови. Они говорили всего ничего, а она уже адски устала.

— Ты шептала «Десять», когда мы были в баре. Как будто в тот миг удостоверилась, что всё в порядке.

Джинни пыталась говорить рассудительно, но во взгляде то и дело мелькали вина и сожаление.

— Допустим, — согласилась Гермиона. — И почему ты решила рассказать об этом теперь?

Пришлось прикусить губу, чтобы скрыть улыбку. Фантазия не к месту нарисовала, как отважный отряд самоубийц, состоящий из пяти человек, обдумывает стратегию по обезвреживанию «художника» в лице некой Гермионы Грейнджер. А Джинни Уизли в это время предпринимает героические действия по отвлечению врага.

— Если кто-то исчезает, то всегда ночью. Так что я… — на веснушчатом лице расцвёл румянец, — попросила Рона проверить, спишь ты ночью в своей комнате или…

Гермиона крепко сжала подлокотники кресла. Злость, словно одно из взрывоопасных зелий Симуса, бурлила. И рвалась наружу.

«Проверить» — как мило! Как красиво мы умеем подменять понятия!

Не проверить — проследить!

О нет, теперь она не собиралась ничего объяснять. Джинни с Роном решились на «проверку» — пусть теперь сами думают, что делать с полученной информацией. Считают Гермиону «художником» — пожалуйста. Это уже их проблемы.

— Он заходил к тебе две последних ночи. Не злись на него — это моя вина. И… мне очень жаль, что мы тебя подозревали. Рон с самого начала говорил, что это всё глупости. И, конечно же, ночью ты будешь в своей комнате. Так и произошло…

Джинни говорила и дальше, но Гермиона, обескураженная, перестала слушать.

Рон лгал. Ради неё.

Или отчасти и ради себя? Если он был «художником», то мог видеть её и вчера, и позавчера ночью. Возможно, не хотел, чтобы в его грехах обвинили Гермиону, вот и…

Стоп, хватит. Нужно держать лицо, чтобы Джинни ни о чём не догадалась. Не начала задавать вопросы.

Но этот разговор навёл на очень интересную мысль, которая…

— Гермиона?

Она едва не подпрыгнула на месте, но тут же взяла себя в руки.

— Ты поэтому пробралась ко мне в комнату? Хотела найти доказательства? — спросила строго, маскируя свою отвлечённость.

Джинни виновато кивнула.

— И какой же у меня мотив?

Вина испарилась — осталась только подозрительность.

— Гарри, — как гром среди ясного неба.

Гермиона обескураженно фыркнула. Она не знала, как реагировать: смеяться, плакать, взывать к разуму, закатывать истерику. Заявление было настолько абсурдным, что…

— Ты шутишь? — переспросила Гермиона.

В ответ — вздох.

— Он проводил с тобой много времени. Мне всегда казалось, что между вами… — Джинни не договорила, махнула рукой. — А потом он начал общаться с Луной. Джордж пару раз их видел. Ну ты и разозлилась и на него, и на Луну, и на меня…

Хотелось взвыть.

— Отличный аргумент! Это ведь я ревную Гарри ко всему, что движется, правда?! — в словах — сарказм под плотной коркой льда.

Лицо Джинни медленно заливал румянец. Она начала говорить совсем тихо. Её голос стал хриплым от эмоций.

— Я злилась на него. Он бросил меня на год. И я вроде как должна понять, что он хотел как лучше. И я понимаю. Но злюсь. Он мог взять меня с собой, но нет. Он взял тебя, — запоздало добавила: — И Рона тоже. Но не меня, понимаешь?

— Джинни…

— Нет, не надо! Я знаю, что ты скажешь! Ах какая неблагодарная Джинни! Её хотели защитить, а она не ценит! Не нужна мне такая защита! Почему никто не спросил, чего хочу я?! Мне и квиддич особо не нравится. Всё из-за Гарри. Пора уходить из «Холихедских гарпий» и вообще… — голос сорвался. Она сидела, вцепившись руками в подлокотники, прятала глаза и тяжело дышала.

— Ты никогда не говорила этого Гарри, правда? — тихо спросила Гермиона, немного ошарашенная таким потоком откровений.

Джинни отмахнулась.

— Значит, в следующий раз…

— Уже поздно, — Джинни хмыкнула мрачно, перевела взгляд на окно и поджала губы. Всем своим видом пытаясь продемонстрировать независимость. Получалось только напускное безразличие.

— Ты этого не знаешь.

— Думаешь, они живы? — тихо, надломленно.

— У меня нет причин думать иначе, — слукавила Гермиона. Она, как и все остальные, сомневалась. «Художник» не нагнетал обстановку. Но и подсказок, живы исчезнувшие из «Дырявого котла» или нет, не давал. Хотелось верить в лучшее. Но реальных фактов не было — только надежда.

— Так мы?..

— Всё в порядке, — подтвердила Гермиона.

Джинни улыбнулась. Яркая, солнечная Джинни. И комнату освещало теперь не одно солнышко — два.

— Я пойду. А то там Рон один… И ты к нам приходи. Мы будем рады.

Гермиона выдавила из себя улыбку и кивнула. Хлопнула дверь.

Нет, не всё в порядке. И никакая ложь не могла этого изменить. Джинни Уизли вычеркнула своё имя из списка людей, которым можно доверять. А как иначе?

Пусть её и нельзя было в этом винить. Если кого и винить, то Люциуса Малфоя и Лорда Волдеморта. С них всё и началось.

После истории с дневником Джинни замкнулась в себе, а вскоре — изменилась. Резко повзрослела. Незаметная седьмая Уизли превратилась в девочку-пламя, девочку-веселье, девочку-настроение. Всегда в окружении новых друзей, знакомых. Всегда с улыбкой на лице. Жизнерадостная, весёлая, активная, лёгкая на подъём. Не девочка — мечта.

Гермиона тогда думала, какая же Джинни умница. Справилась, взяла себя в руки, оставила прошлое там, где ему самое место. Если бы! Она просто возвела между собой и проблемами надёжный щит.

Получается, Джинни была солидарна с Марселой Кортес — ничто не защищает лучше, чем веселье и смех. Вот только всё несказанное, необдуманное, непрощённое со временем накопилось — и проломило щит…

Безрадостный вывод заставил задуматься о собственных проблемах, а этого не хотелось категорически. Уж лучше пойти поделиться с Марселой той идеей, что пришла в голову во время разговора с Джинни.

Гермиона тут же воодушевилась, рывком поднялась на ноги, схватила блокнот, ручку. Выбежала в коридор.

В десятый номер она влетела без стука. Её буквально потряхивало от возбуждения. Марсела только невозмутимо изогнула бровь и жестом показала на кресло.

О нет, невозможно усидеть на месте, когда от новой идеи хотелось крутиться волчком и подпрыгивать. Или это всё влияние Джинни?

Вырвав из своего блокнота чистый лист, Гермиона написала лаконичное:

«Есть идея».

Марсела не стала отвечать, только смотрела выжидающе.

«Мы не будем искать встречи с «художником». Просто проверим комнаты, когда он уйдёт».

«Я в деле. Это нужно сжечь, чтобы не осталось следов», — коротко написала Марсела. Улыбка, растянувшая её губы, не обещала «художнику» ничего хорошего. А зажёгшийся в глазах огонёк воодушевления доказывал, что идею оценили по достоинству.

Получив кивок в ответ, Марсела взяла со стола канделябр и отправилась в ванную. Вскоре оттуда донёсся шум воды, уничтожающей последние доказательства сегодняшней договорённости.

Лучше, если у «художника» не будет причин полагать, что против него что-то замышлялось. Он и так слишком изворотливый…

Гермиона тем временем наматывала круги по комнате, поглядывая на часы. Настроение резко подскочило. Так и хотелось приступить к делу прямо сейчас. Вот бы скорее вечер! Если повезёт, они уже сегодня ночью всё узнают. Хорошо бы…

Почуяв едва уловимый запах горелого, Гермиона отодвинула занавеску и открыла окно.

— Нас не ищут, — мрачно оповестила вышедшую из ванной Марселу. Та, тихая, словно призрак, почти сразу оказалась по другую сторону окна.

— С чего ты взяла?

— Подслушивала вчера разговоры. О пропажах ни одного слова, — Гермиона хотела сказать больше, но, почувствовав на себе чей-то взгляд, остановилась. Посмотрела вниз. Неподалёку стояла старушка. Обычная, каких сотни. Седые волосы, россыпь морщин, немного рассеянное выражение лица.

Гермиона могла бы поспорить, что ещё секунду назад старушка смотрела прямо на неё. Не просто смотрела — видела.

Вероятно, Марсела тоже это заметила, потому что не издала ни звука, не стала задавать вопросы.

Старушка перевела задумчивый взгляд на небо, обернулась и медленно побрела вперёд по улице — подальше от «Дырявого котла». А ветер настойчиво трепал светлые волосы и бирюзовую видавшую виды мантию, пока бурлящий поток волшебников и волшебниц не проглотил маленькую слегка сгорбленную фигурку, как будто её никогда здесь и не было.

Только тогда Гермиона, словно отошедшая от гипноза, закрыла окно и задёрнула занавеску. Посмотрела на Марселу с беспокойством — и получила удивлённый взгляд в ответ.

— Она нас видела. Она абсолютно точно могла нас видеть.

— Или у нас обеих поехала крыша, — согласилась Марсела.

Они, не сговариваясь, синхронно посмотрели в окно, но, конечно, больше ничего подозрительного не заметили.

— Вот только кого мы видели? Понятно, что не старушку. Тут либо трансфигурация, либо Оборотное. Если «художник» внутри, то ему незачем следить за зданием… — вслух размышляла Гермиона.

— А прошлой ночью, как ты выяснила, он был внутри. И никаких старушек возле «Дырявого котла» не наблюдалось… Спокойно, — Марсела примирительно подняла руки. Гермиона недовольно поджала губы, но перебивать не стала. — Это всего лишь теория. Возможно, просто так совпало.

— Или «художник» работает не сам.

— Тогда Ханна и Невилл — идеальный вариант, — вздохнула Марсела, признавая, что и её друзья могут оказаться виновниками происходящего. Своеобразный белый флаг.

Гермиона пожала плечами. Если уж на то пошло, Гарри и Джинни — тоже идеальный вариант. А все их проблемы в отношениях для отвода глаз.

— Или… Странная идея, но… — Марсела опёрлась о подоконник и ещё раз задумчиво посмотрела вниз. — Старушка может оказаться «художником», если он допустил ошибку и пытается сбить нас с толку. Я тут же засомневалась в Гарри, правильно? Что, если кто-то на правильном пути, в шаге от того, чтобы узнать имя «художника» — вот и… — она развела руками. Мол, и так понятно.

Звучало логично, если бы не одно «но». И Гермиона тут же его озвучила:

— Он не мог знать, что кто-то выглянет из окна.

— Если у этого кого-то нет привычки смотреть в окно, когда он думает.

В коридоре хлопнула дверь — и Гермиона на всякий случай подошла к выходу. Взглянуть, кто там. Из комнаты, в которой раньше жил Гарри, вышел Теодор Нотт. Их взгляды встретились — колючий с ещё более колючим. И Гермиона молча захлопнула за собой дверь. Кажется, теория Марселы только что подтвердилась. Но уточнить всё же стоило.

— Так кого ты имела в виду?

— Нотта.

— Поздравляю. Он только что вышел из комнаты Гарри.

Марсела улыбнулась немного растерянно, покачала головой. Видимо, и сама не ожидала, что всё получится так просто.

— Кто ещё мог знать про эту его привычку? — конечно, у Гермионы был ответ. Но он ей не нравился. Пришлось спрятать за спину дрожащие руки. Приподнять подбородок, скрывая за маской самоуверенности свои страхи. И ждать ответ. Вдруг всё не так очевидно, как ей показалось.

— Знаешь… — Марсела умолкла, собираясь с мыслями. Она была напряжена, а такое случалось редко. Будто слишком много поставлено на карту. Слишком много зависело от того, как она ответит на этот вопрос. — Я бы сказала, что стоит подозревать Малфоя или Гринграсс.

Сердце сделало кульбит. Подпрыгнуло, замерло в горле. Ни сглотнуть, ни заговорить.

И не задавить страх, расползающийся словно вирус.

— Но я общаюсь, если это можно так назвать, конечно, — Марсела закатила глаза, — с Ноттом буквально пару дней. И что? И я уже знаю, что у него есть такая привычка.

Гермиона с готовностью кивнула. Такой ход мыслей был ей по душе.

— Плюс Нотт не может кого-то подозревать на пустом месте. Значит, он разговаривал с каждым из своих четверых подозреваемых. И если «художник» догадался, что его проверяют, то в свою очередь присмотрелся к Теодору Нотту. Ну и…

Гермиона кивнула.

Ох… Значит, Гарри, Рон, Невилл и Малфой. Возможно, стоило добавить Гринграсс. Всё пошло по одному из худших сценариев…

— Увидимся вечером, — попрощалась Гермиона. Ей нужно было подумать.

Марсела многозначительно улыбнулась в ответ.

***

Образ старушки стоял перед глазами — и хоть на стену лезь.

Гермиона, не зная, чем ещё себя занять, чтобы перестать гонять по кругу одни и те же мысли, схватила блокнот и ручку. Записать и упорядочить — вот что надо сделать.

Какое-то время она методично зашифровывала разрозненные факты, догадки, пока не пришла к следующему:

Гарри — М
Рон — М
Невилл — М
Малфой — М
Луна — М
Марсела — «ДК»
Нотт — «ФФ»
Джинни — «ХГ»
Гринграсс -?

Если учитывать и саму Гермиону, то получалось, что шесть из десяти человек, запертых в «Дырявом котле» работали в Министерстве магии. Возможно, семь, потому что о месте работы Гринграсс известно не было. Но даже соотношение шесть к десяти наталкивало на мысль, что происходящее как-нибудь связано с Министерством. Более того — эта теория объясняла, откуда «художник» узнал адрес Гермионы и как мог скопировать почерк большинства присутствующих.

Совпадение или нет, но все подозреваемые Теодора Нотта тоже работали в Министерстве. Кроме них оставались только сама Гермиона и Луна.

Луна, Луна… Человек, которого невозможно не подозревать, когда происходит нечто странное. Что, если Джинни права? И Луне настолько нравился Гарри, что она организовала какую-то не совсем понятную многоходовку. А в конце — получит желаемое.

Да и Малфой, судя по их с Гермионой разговору пару дней назад, считал, что Луна вполне на такое способна. А эти двое неплохо знали друг друга ещё со времён её заключения в мэноре.

В «Ракушке» после своего освобождения Луна сказала, что «Драко Малфой по-слизерински изящен». Это было настолько необычное заявление, что в память впечаталось намертво. Какой пленник скажет такое о хозяине своей недавней тюрьмы? Гермиона тогда непонимающе переглянулась с Роном и Гарри. О, они втроём были солидарны в том, что Луна окончательно слетела с катушек! Гарри решил деликатно уточнить, что имелось в виду, а в ответ получил совершенно неожиданную историю.

Драко Малфой редко спускался в подвал, где держали пленников. Вёл себя как обычно — развязно, нагло и заносчиво. Тем не менее его нарочито небрежные выражения раз за разом помогали сделать выводы: будет в ближайшее время спокойно, или стоило ждать «гостей». Что примечательно, даже если бы Сами-Знаете-Кто поймал Малфоя на горячем, то обвинить бы мог разве что в безответственности.

Обтекаемые формулировки, никакой конкретики — предъявлять просто нечего. А вот для Луны и мистера Олливандера такие намёки, как лучик надежды.

Получалось, что Лавгуд более чем нормальная. Кроме того — догадлива и проницательна. Рейвенкловка. Настоящая рейвенкловка.

Она могла организовать эту ловушку и тут же исчезнуть с радаров. Да и находиться сейчас в «Дырявом котле» тоже могла. При необходимости у неё хватило бы смекалки, чтобы умыкнуть у Гарри мантию-невидимку. И да, Луна о ней знала!

Вот засада! В какую сторону ни начни «копать» — повсюду найдёшь новых подозреваемых…

Было уже время ужина. Гермиона отложила блокнот в сторону и, пока остальные собрались в баре, вышла в коридор. Снизу доносились возбуждённые голоса — значит, всё в порядке. Она проскользнула в комнату Луны и заперла за собой дверь. Окинула взглядом обстановку — комната как комната, ничего из ряда вон. Затем подвинула кресла, заглянула под кровать, на шкаф. Она и сама не знала, что искала, но была уверена: найдёт. Возможно, не здесь, но точно в одной из трёх пустующих теперь комнат.

Потянув на себя дверцу шкафа, Гермиона застыла. Здесь не было знакомого «серого» гардероба. Шкаф был пуст. Но ведь в комнате Невилла вещи остались. Или нет? Может, она просто не заметила их исчезновения?

Быстро захлопнув дверцу, Гермиона вылетела из второго номера и забежала в девятый. Здесь одежда в шкафу была.

Словно по наитию, Гермиона натянула на себя одну из аккуратно сложенных мантий. Утонула в ней.

Странно.

Очень странно.

Она думала, «художник» заколдовал одежду — и кто бы её ни надевал, было бы впору. Да, из-за такого вещи очень быстро изнашивались, но какой выход? Либо используешь заклятие, либо подбираешь вещи, подходящие по размеру.

Но во втором номере одежды не было. Значит, или первая жертва была выбрана заранее, или за происходящим стояла сама Луна Лавгуд. Это раз.

«Художник» знал, что в баре будет не Ханна, а Невилл. Не притащил же он сюда все вещи из ассортимента мадам Малкин, в конце концов! Это два.

Хотя… Может, виновник происходящего Невилл и только его одежда не заколдована?

Рысью выбежав из девятого номера, Гермиона метнулась в четвёртый. Одежда Гарри тоже была ей велика.

Что ж, а вот это уже интересно…

Гермиона сложила мантию обратно в шкаф и присела на краешек кровати.

Она в самом деле кое-что нашла. Но с чем соединить этот крошечный кусочек пазла? Луна определённо связана с происходящим, но как?

Непонятно…

— Привет, — Гермиона вздрогнула. На пороге, прислонившись к дверному косяку, стоял Малфой и лениво жонглировал тремя ярко-оранжевыми мандаринами. Выражение его лица было столь невозмутимым, будто это не он перенял у своего друга Теодора Нотта дурацкую привычку тихонечко подкрадываться. А после — выскакивать, словно чёрт из табакерки.

— Привет.

Малфой расценил её ответ как приглашение и сел в стоящее рядом с кроватью кресло.

— Решила питаться одним солнцем? — спросил он.

Гермиона фыркнула.

— Твои мандарины как раз из «солнечной» категории. Так что ты, видимо, решил меня поддержать, — отшутилась она.

Да что угодно — лишь бы обошлось без разговоров на неудобные темы.

Он коротко хохотнул, а через секунду в её сторону полетел небольшой оранжевый «мячик». Приземлился неподалёку, прокатился немного и доверчиво ткнулся в правое бедро.

Гермиона благодарно улыбнулась.

— Я что-то пропустила? — она начала медленно сдирать с мандарина кожуру, не желая встречаться с Малфоем взглядом. Они так и не поговорили после того поцелуя. Как будто ничего и не было. Или как будто всё понятно и так. Сложно сказать.

— Да нет, — он драматически закатил глаза. — Веселили «художника», споря о том, кто «художник», — наш обычный день.

— «Художник» оценил? — не удержалась Гермиона.

— Каждый раз забываю спросить, — досадливо поморщился Малфой, разводя руками. — Ну надо же!

И они оба рассмеялись.

— Можно «назначить» кого-то «художником», — предложила Гермиона.

— «Назначить»?

— Сделать табличку или ещё что-то, носить по очереди, понаблюдать за реакцией. А вдруг… — она тоже наблюдала за реакцией. Разговор с Марселой никак не шёл из головы.

Сомнения, дурацкие сомнения…

— Если все согласятся, то почему бы и нет? Нотт как раз предложил собраться ночью вместе. В прошлый раз ведь никто не пропал.

Да чёрт бы побрал этого Нотта! Они бы и без табличек, и без собраний узнали бы всё уже этой ночью. Но Нотт! Нотт, его ноттовскую дивизию! Да чтоб ему!.. Да чтоб его!..

— Что-то не так? — спросил Малфой.

Гермиона покачала головой. Он явно не был доволен таким ответом, но настаивать не стал. А в сторону кровати полетел второй мандарин.

Молчаливое присутствие Малфоя умиротворяло. Он — бинт, пластырь, Успокаивающая настойка. И в то же время — один из тех, кто мог оказаться «художником».

Она подняла на него глаза. Он задумчиво разглядывал её, склонив голову набок. Так сфинкс разглядывает путника, перед тем как озвучить свою загадку. Оценивающе. Подмечая детали.

Мог ли Малфой сейчас думать о том же, что и она? Мог ли пытаться понять, сидел перед ним «художник» или нет?

От одной лишь мимолётной мысли на душе стало так мерзко, что Гермиона, скомканно попрощавшись, убежала к себе в комнату.

Так нечестно — ей, значит, можно подозревать его. А наоборот, видите ли, нельзя. Потому что обидно.

Так нечестно — она это понимала, но ничего не могла с собой поделать.

***

Оставалось ещё одно незавершённое дело — Астория Гринграсс. И не успела Гермиона об этом подумать, как в дверь постучали. В комнату вошло «незавершённое дело». Собственной персоной. Доброжелательно улыбнулось.

Несколько секунд они оценивающе смотрели друг на друга. После — полчаса пытались найти общие темы. Но разговор то и дело затухал, так толком и не разгоревшись. Словно все темы-поленья давно отсырели. И с какой стороны не подойди — влага. Огонёк тут же гаснет.

И так до тех пор, пока Гермиона наконец не завела разговор о том, что её в самом деле очень интересовало — о работе.

И в копилке работающих в Министерстве магии прибыло. Сама же Астория Гринграсс оказалась тем еще трудоголиком. Она работала не только в Отделе магического правопорядка, но и на венчурном предприятии своего отца. Даже странно, что при этом она умудрялась оставаться таким нежным цветком. Девочкой-куколкой. Красивой, с идеальными чертами лица, густыми ровными волосами, женственной фигурой. И характером — почти сахарным. Как не засмотреться? Не залюбоваться?

Часть разговора, когда Гринграсс увлечённо рассказывала о деталях своей работы, Гермиона пропустила мимо ушей. Нужно было складывать собственный пазл, а в этот день получались только одни сплошные разговоры. Необходимые, но уже порядком надоевшие. Ещё и надо было выяснить, что знает Рон…

— Если бы не отец, я бы давно всё это бросила. И так недолго осталось. Дафну не заставишь, а я… — Гринграсс говорила что-то ещё. Но Гермиона услышала только «И так недолго осталось» — выпорхнула из мира своих мыслей, насторожилась. Она сейчас правильно догадалась, что это означает?..

— Ты больна? Серьёзно больна? — Гермиона будто и не спрашивала, насколько уверенно звучал её голос. Подавшись корпусом вперёд, она начала внимательно наблюдать за реакцией. Гринграсс замерла на полуслове, её глаза слегка округлились, словно у маленькой девочки, которая пыталась стащить сладости до обеда, но оказалась поймана.

— Я…

Гермиона откинулась на спинку кресла. Подтверждать или опровергать бесполезно. Выводы сделаны. И вряд ли они могли оказаться неправильными.

— Никто не знает. Не говори никому, — попросила Гринграсс, побледнев.

Хрупкая, трогательная. Тепличный цветок, знающий, что цветы его вида долго не живут… Но продолжающий тянуться к солнцу, упрямо цепляться за жизнь…

Так что же, она — «художник»? В детективе Агаты Кристи преступник был болен. Смертельно болен. И оставалось ему недолго. Вопрос только в том, знала ли об этом Гринграсс.

— Я не хочу, чтобы все смотрели на меня с жалостью.

— И всё? — уточнила Гермиона, приподнимая брови.

Ей стоило бы промолчать. Заверить, что она никому ничего не скажет, что это решать только самой Астории и всё такое. Но её внутренний гриффиндорец уже спешил на подвиги — упрямца не остановишь.

— А что ещё? — сконфуженно спросила Гринграсс и неловко поёрзала в кресле. Её поза, жесты, выражение лица — всё говорило о том, что она бы с удовольствием поставила точку на этом разговоре. И чем быстрее — тем лучше.

— Ты читала «Десять негритят» Агаты Кристи?

Гринграсс всё ещё выглядела сконфуженной. Будто совсем не понимала, о чём шла речь. Пыталась найти подсказки, но тщетно.

Когда она начала отвечать, то говорила медленно, словно давала себе последний шанс уловить направление разговора.

— Я наслышана о том, что наше заключение здесь похоже на сюжет из этой книги, но… — она пожала плечами, — деталей я не знаю. Только в общих чертах. Книга магловская, я не читала её.

— Убийца решился на преступление, когда выяснил, что он смертельно болен, — припечатала Гермиона.

Гринграсс побледнела, вцепилась руками в подлокотники кресла и, то открывая, то закрывая рот, медленно, ошарашенно качала головой.

— Ты хочешь сказать?.. Я же не… То есть… Ты подозреваешь меня? — её голос дрожал. Она попыталась натянуть на лицо маску невозмутимости, но безуспешно. Гринграсс выглядела растерянной и даже немного испуганной. А маска, будто чужая: как ни старайся — не надеть.

Гермиона почувствовала укол вины и отвернулась.

Она не могла не проверить, правильно?

— Нет, Астория. Я не считаю тебя «художником», — сказала уже мягче. — Но если ты решила молчать о своей… хмм… проблеме, то… — незаконченная фраза повисла в воздухе. Гринграсс, лицо которой наконец перестало походить по цвету на чистый пергаментный лист, благодарно кивнула.

Вот и хорошо. Гермиона посмотрела на часы и встала с кресла.

 — Нам пора, — сообщила коротко.

Они с Гринграсс молча, каждый думая о своём, спустились в бар. Как оказалось — последними. Сели на свободные стулья, хоть Гермионе и казалось, что на пылающие угли.

И чувство появилось странное, будто они отыгрывали очень длинный спектакль. И эта сцена, где все вместе за одним столом, на сегодня последняя. После неё — занавес. А завтра новый день, новый сценарий и минус один актёр.

Свеча слева от лестницы погасла. Казалось, никто не заметил. Только Гермиона, сидящая как раз напротив.

Погасла свеча справа. И сказать бы что-то, предупредить, закричать…

Нет, сидела, как заворожённая.

Оставшиеся свечи ярко вспыхнули и одновременно погасли. Кто-то вскрикнул. Кто-то вскочил на ноги. Кто-то громко выругался.

Гермиона застыла на месте. Не двигаясь, вглядываясь в темноту, прислушиваясь.

Одной ошибки «художника» было бы достаточно… Одной единственной ошибки…

"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"