Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Наследники Морлы

Автор: Magnus Kervalen
Бета:нет
Рейтинг:R
Пейринг:м/м
Жанр:Action/ Adventure
Отказ:
Цикл:Сыновья Морлы [2]
Аннотация:О яростном Вальзире Морле рассказывается здесь, и о верном его побратиме Эадане Фин-Диаде, и об их походе на Золотой Город.
Комментарии:Продолжение "Десяти сыновей Морлы":
http://www.snapetales.com/index.php?fic_id=33640

Обложка: https://yadi.sk/a/7quyjBGI3VdSFY/5dd6af70fee3c33f136a9de1

Все иллюстрации здесь:
https://fotki.yandex.ru/users/magnuskervalen/album/536306/

В многосложных именах и названиях (за редким исключением) ударение падает на первый слог.
Каталог:нет
Предупреждения:Tекст не требует предупреждений
Статус:Не закончен
Выложен:2019-11-17 00:03:59 (последнее обновление: 2020.06.30 00:05:06)
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1. Часть I. Глава 1

Ночью подморозило, и хлябь во дворе схватилась в бурый лед. Эадан подумал, оно и к лучшему: его будущий тесть, поди, не привык волочить драгоценные одежды по грязи. Под утро Эадана разбудил вестник — Хендрекка выслал вперед своего человека предупредить о приезде. «Пучеглазый боится, что в Ангкеиме его не ждут, валяются в одних некрашеных рубахах да в собственной блевотине», — зло сказал Райнар Фин-Солльфин. Он вышел за порог вслед за Эаданом, на ходу застегивая пряжки на кафтане алого бархата, по которому его узнавали издали. Можно подумать, это он здесь правитель, а не Эадан с Вальзиром.

— Ворота, небось, смерзлись за ночь, — пробормотал Эадан. — Пойти, что ли, сказать людям, чтобы плеснули на ворота кипятка…

Он и вправду вбежал обратно в дом и принялся поторапливать домочадцев, радуясь, что сообразил, как оказаться подальше от гурсова Райнара Фин-Солльфина. Ишь ты, возомнил себя первым элайром, расхаживает в этом своем треклятом красном кафтане, словно хозяин. Вот бы и Райнар, как тесть его Йомендир, убрался из Гуорхайля! Так нет же, засел в Ангкеиме и подбивает своих людей на ссоры с рохтанцами.

С тех пор, как Райнар и его родичи возвратились в карнроггскую усадьбу, не проходило и дня, чтобы они не сцепились с южанами. Эадан метался между ними, как уток в руке мастерицы. Райнар и те, кто пришел с ним, кичились, что без них новые господа вовек не воссели бы в Ангкеиме, величественном бражном зале Ниффеля Широкого Шага; что это их трудами карнроггская усадьба вновь отстроилась. Как будто можно назвать усадьбой вкривь и вкось сколоченные постройки, притулившиеся к бражному залу, как голодные дети льнут к матери; да и величественный бражный зал этот — всего лишь почерневший остов с уродливыми заплатами и подпорками. «Каков карнрогг, такова и усадьба», — злословили гуорхайльцы. К приезду знатных гостей по стенам прибили пестрые ткани, столы выскоблили, а пол посыпали чистой соломой; но при мысли о том, каким взглядом окинет Хендрекка это убогое жилище, у Эадана уши прижимались к голове. Хоть бы дождь опять не зарядил — крыша-то как в пастушьей хижине, вся в прорехах. Стараясь не глядеть на обгоревшие стены, Эадан направился к дальней пристройке, где прежде жила хризская жена Морлы.

Пристройка эта и спальный покой уцелели в пожаре. Говорили, именно через эту дверь злодейка Онне покинула подпаленный ею Ангкеим. Эадан велел перетащить сюда карнроггскую постель — подумал, что тут Вальзиру будет привычнее: как-никак он жил в этом покое с матерью. Почерневшие от дыма стены вновь побелили, пол застлали всеми шкурами, коврами и ковриками, какие удалось отыскать, посередине и у кровати поставили жаровни, хотя Вальзир все равно жаловался на холод. Он и сейчас сидел в постели укутавшись до самого носа в медвежью шкуру.

— Замерз, что ли? — Эадан поворошил угли в жаровне, чтобы они занялись ярче. — Ты бы встал, походил — глядишь, и согреешься, — он присел на изножье кровати. — Еще затемно прискакал посланец нашего тестя — слыхал уже, да? Говорит, высокородный Хендрекка вот-вот приедет, а с ним и богоприятный Фона, — Эадан с трудом выговорил эрейское титулование, — и прекрасная Эвойн с прислужницами и рабынями для себя и сестры. Посланец сказал, что наш тесть приготовил для нас богатые свадебные одежды. Говорит, до того тяжелы от шитья и самоцветов, что двое рабов подняли их с трудом. Мы с тобой будем точь-в-точь как роггайн Райнар на свадебном пиру… — потянувшись, Эадан попытался отыскать Вальзирову руку под медвежьей шкурой.

Вальзир еще сильнее вжался в стену.

— Хендрекка думает, придет Фона — свадьба будет иефитро… — он беззвучно пошевелил губами, вспоминая слово, — …настоящая. Но свадьба не будет этот. Это, — он выпростал руку из-под шкуры и указал на дверной проем, — не бога дом. Это хадаров дом. Если не в бога доме — не настоящая.

— Ты же знаешь, нельзя нам покидать Гуорхайль, — вздохнул Эадан. Он все-таки поймал руку Вальзира и прижал к своей щеке. — И на день-то нельзя… Уедем — вмиг потеряем и Ангкеим, и карнроггское кресло. И без того уже гуорхайльцам мы не любы. Чужеземцами, южанами нас называют, я слышал. Точно забыли, что мы родились на этой земле…

Губы Вальзира тронула слабая улыбка.

— Тоже чужеземец теперь будешь. Как я.

— Вовсе ты не чужеземец! — возмутился Эадан: он слышал это слишком часто. — Ты — одиннадцатый сын Морлы, которого великие боги спасли от верной смерти! Которому Рогатыми было предначертано отомстить неправедному карнроггу, и которому сам Орнар, Отец Правды, вложил в руки меч Гуорхайль. Ты явился и исполнил пророчество, принес справедливость потомкам роггайна. Не пойму, чего ропщут люди. Их беды — не твоя вина. Тьярнфи Морла вверг их в разорение и голод, это ему мстили боги, насылая страдания на всех, кто жил под его рукой. Ты освободил их. Им бы прийти к тебе с поклоном, а не хулить чужеземцем… — Эадан замолчал, прислушиваясь. Стражи на воротах прокричали что-то — Эадан не разобрал, — люди в бражном зале загомонили, затопотали, загремели котлами и застучали ножами еще пуще. Мимо дверного проема, всколыхнув полузадернутый полог, пробежала рабыня с ворохом грязных овчин — видно, торопилась запрятать подальше от глаз высокородных гостей.

Эадан вскочил на ноги. Он вспомнил, что забыл переобуться, бросился к сундуку за нарядными сапогами. Прежде они принадлежали Ульфдангу Морле, лазурные, из тонко выделанной кожи, украшенные серебром и горными хрусталями. Когда южане делили Морлино добро, Эадан едва-едва успел схватить эти сапоги прежде, чем их заприметил Видельге Кег-Мора. Лихорадочно стаскивая с ног старую обувку, Эадан крикнул Вальзиру, чтобы тоже одевался. Вот Эадан уже застегнул пояс и унизал пальцы перстнями, снятыми с Тьярнфи Морлы, а Вальзир еще возился с завязками нижней рубашки. Махнув на него рукой, Эадан выбежал из пристройки, пробежал через опустевший бражный зал и очутился в толпе домочадцев, высыпавших встречать Хендрекку.

Тот уже спускался с повозки, запряженной двумя громадными быками бедарской породы — не быки, а чудовища; верно, таким был бык, с которым девять дней и девять ночей боролся Виату. Кто-то помогал Хендрекке, поддерживая под руку. Эадан за чужими спинами не разглядел лица, но узнал черный бархатный плащ, отороченный серебристым мехом — Видельге. Эадан выругался себе под нос. Стоило ему зазеваться, как Видельге уже тут, обнимает Хендрекку и расцеловывает. Никому не даст забыть, что они с карнроггом — родня. Утащи его гурсы…

Эадан, наконец, протолкался через людей и заступил дорогу Хендрекке. Видельге по-прежнему держал его под руку. Чувствуя на себе ненавидящий взгляд Видельге, Эадан поклонился до земли и промолвил, раскрыв ладони в приветственном жесте:

— Почет тебе, высокородный Хендрекка, щедрый на золото, скупой на трусость! Брага вспенилась в моем доме к твоему приезду. Не утомились ли твои быки, не упрямились ли рабы, не стал ли тяжел тебе твой пояс? Сытым ли был твой путь или скудным?

— Благодарение всемилостивому Господу! В каждом доме я находил приют, у каждого хозяина — пищу, — ответил Хендрекка. Он взял Эадана за плечи и коснулся щекой его левой, правой и опять левой щеки — Эадан уже знал, что вот так, не по правде, принято целоваться у хризов. Эадана обдало густым запахом хризских благовоний.

Отстранившись, Хендрекка оглядел его с ног до головы и сказал удовлетворенно:

— Пригожего хозяина выбрал я для своей дочери, как я погляжу. Где же другой жених? Отчего не выходит приветствовать родственника?

— Вальзир, мой высокородный брат, как узнал, что ты едешь, ни на мгновение себе отдыху не давал, всё готовил приветственный пир для тебя. Он и сейчас, верно, в заботах, — и глазом не моргнув соврал Эадан. А мысленно отругал себя: как знал, надо было остаться, самому одеть Вальзира, силком вывести к гостям… Он взял Хендрекку под другую руку, будто не замечал Видельге, и повел в дом. Рохтанцы расступались и кланялись Хендрекке по-хризски, красивым жестом отводя правую руку в сторону; Райнара же и его людей нигде не было видно. «Вот и пускай не появляются», — подумал Эадан с надеждой. На пороге замешкались: в дверь втроем не втиснуться, а Видельге карнроггскую руку отпускать не желал. В конце концов Хендрекка, рассмеявшись, высвободился и вошел в дом один. Эадан испугался было, что ему не понравилась их с Видельге выходка, но на губах Хендрекки блуждала довольная улыбка — видать, польстило, что отпрыск древнейшего рода и герой Трефуйлнгида борются за его благосклонность.

В бражном зале душно пахло капустой, квашеной рыбой и людским жилищем. Хендрекка, поморщившись, приложил к носу и рту руку в атласной рукавице. Он сделал шаг вперед, и длинный подол его шубы, крытой малиновым шелком, поволочился по соломе. Обезлюдевший Ангкеим казался брошенным. Даже рабы и женщины, которым следовало бы готовить угощение, выбежали на двор поглазеть на невестин поезд. Со свету Эадан почти ничего не видел. Глаза защипало от дыма. Щурясь, он двинулся следом за Хендреккой — и чуть не натолкнулся на него, когда тот неожиданно остановился.

Эадан сморгнул слезы. Они стояли в нескольких шагах от карнроггского возвышения. Ради гостя его устлали большим, плешивым от старости весериссийским ковром, добытым Ниффелем Широким Шагом в набеге; деревянные столбы по четырем сторонам кресла смазали жертвенным жиром, отчего угрюмые лица Рогатых заблестели. А на возвышении, положив руку на подлокотник карнроггского кресла, стоял Вальзир — в хризских одеждах, с ярко пышущим золотым Оком Господним на груди. Накануне Эадан вымыл Вальзира в бане, и теперь его волосы, ставшие совсем белыми, словно светились. Он молча глядел на Хендрекку своими странными темными глазами. Хендрекка ждал; из-за карнроггского возвышения даже ему приходилось смотреть на Вальзира снизу вверх.

Эадан услышал, что люди вновь стягиваются в бражный зал. Возбужденные встречей гостей, новыми людьми и старыми знакомцами, они вваливались в дом, замечали Вальзира на карнроггском возвышении и вставали как вкопанные. С тех пор, как Видельге Кег-Мора и его южане привели Вальзира в Ангкеим, никто не видел, чтобы он поднимался к карнроггскому креслу. Казалось, он нарочно его избегал — так, что пошли слухи, будто его не подпускает дух Тьярнфи Морлы. И вот — кто бы мог подумать, Вальзир стоит себе, по-хозяйски положив руку на кресло, уставился на Пучеглазого и не говорит ни слова.

«Наверно, опять забыл эсский обычай», — сокрушенно подумал Эадан. Молчание становилось все тягостнее. Эадан слышал, как люди позади него перешептываются: что задумал этот лайкарлах? Неужто отважился выступить против своего хозяина? Не умысел ли это, позвать Пучеглазого якобы на свадебный пир, а на самом деле показать ему, что не будет более его власти над Гуорхайлем? Что же, давно пора…

Эадан подлетел к Вальзиру, схватил за локоть и подвел к Хендрекке — почти подтащил.

— Садись на почетное место, наш желанный и долгожданный гость, — выпалил он. — Испей знаменитой гуорхайльской браги, пусть она смоет усталость долгого пути и развеселит сердце. Именем Виату приветствуем тебя мы с моим высокородным побратимом.

Усадив Хендрекку за стол хозяев, он махнул людям, чтобы несли угощение: «Да питья побольше!» — добавил он и продолжил уже в мыслях: «Хорошо бы напоить Хендрекку так, чтоб наутро не вспомнил, как Вальзир не желал его приветствовать». Эадан рухнул на стулец справа от карнроггского места и покосился на Вальзира. Тот смотрел прямо перед собой, безучастный, неподвижный; но опустив взгляд, Эадан увидел его руку, сжатую в кулак — она судорожно вздрагивала. Эадан взял ее обеими руками. Приблизив губы к уху Вальзира почти вплотную, он зашептал:

— Вальзир, Вальзир, бесценный мой брат, умоляю, будь приветливей с Моргерехтом, погляди, сколько здесь его воинов, о боги, вся усадьба, все земли вокруг кишат его людьми, они назвали тебя карнроггом, но лишь затем, чтобы самим здесь править, разве не понимаешь, мы же одни, одни перед мощью всего Карна Рохта, Карна Рохта возвысило нас, оно же способно и уничтожить…

Эадан осекся. Райнар Фин-Солльфин, оглушительно ударив ладонью по столу, поднял чашу и возгласил:

— Пью твое здоровье, златоподатель! Знай, высокородный сын Тьярнфи, в самой жестокой сече и в самой кровавой распре я и мой род стоим на твоей земле! — и Райнар залпом осушил чашу.

Эадан с ужасом проследил, как Райнар утирает губы. Вслед за ним и другие гуорхайльские элайры стали выкрикивать Вальзиру слова верности. У южан вытянулись лица. И гадать не надо, о какой кровавой распре толкует Райнар: о распре с ними, людьми Карна Рохта. А ведь прежде ни Райнар, ни его люди не то что златоподателем, а даже просто хозяином Вальзира не называли; а за глаза и подавно прозвали Керхусеовом, Подменышем — не верили, значит, что он истинный Морлинг. Одним Старшим ведомо, почему они всё же пришли под его руку. Засели в Ангкеиме, сидели, выжидали — и вот, как видно, дождались. Обрадовались, что у их Подкидыша достало смелости нанести оскорбление Хендрекке.

Эадан тоже схватил кубок. Вскочив на ноги, он воскликнул срывающимся голосом:

— И я пью твое здоровье, возлюбленный мой брат! Твое здоровье и здоровье нашего тестя! Да будет союз между нашими великими карна столь же нерушим, как узы родства, что мы вскорости скрепим под небом Орнара! — он поднес кубок ко рту, но сделал это чересчур резко, и большая часть браги вылилась ему на подбородок и грудь. После будут говорить, что Эадан и хотел бы выпить за мир между Гуорхайлем и Рохта, да брага ему в горло не полезла — ясно, боги против этого союза.

Хендрекка сделал вид, что ничего не заметил. Величаво он поднялся, повел плечами — шуба соскользнула, открывая парчовые одежды, — откинул длинный рукав кафтана и поднял чашу по-хризски, на ладони, отставив локоть и держа чашу у груди.

— Да узрит наше пиршество единственно истинный Бог и Рогатые Повелители! — произнес он своим красивым звучным голосом. — Тяжко пришлось этой земле под владычеством дурного карнрогга, противного богам, — да возвысится же ныне под владычеством моих дорогих зятьев!

Тут уж все начали пить, громко нахваливая гуорхайльскую брагу, и у Эадана отлегло от сердца. Он привстал и, навалившись животом на стол, пододвинул Хендрекке блюдо с салом, целую рыбину, фаршированную кашей, и свиной окорок. Кроме окорока этого, пожалуй, ни на одном столе не нашлось бы доброго куска мяса. Элайры довольствовались рыбой и просом, кое-кому достались и ржаные лепешки — из-за них за столами вспыхивали перебранки. Женщины наварили густой сытной похлебки из муки, солонины, костей и рыбьих голов, но люди, конечно, роптали. Что это за свадебный пир, если приходится хлебать мучную похлебку, как беднякам в голодную зиму? Больше пили, чем ели. Захмелевшие южане завели песню о походе на Ан Орроде. Эадан ее не знал, а в хоре пьяных голосов было не разобрать слова, но он все равно взялся подпевать — просто потому, что ему нравилось петь вместе со всеми, чувствовать себя частью этого развеселившегося, распаренного множества. Он хлопал по колену и топал, когда хлопали и топали другие, и на душе у него становилось радостно, как в детстве на праздник Брай Мвире, когда все Морлины домочадцы, невзирая на род, возраст и богатство, взявшись за руки танцевали вокруг священного истукана. Эадан словно терял себя, растворялся в чужих лицах и жизнях — и эти жизни напитывали его самого.

* * *


— Поют, — сообщила Майетур со значительным видом, как будто она одна это слышала. — Тьфу-тьфу-тьфу! — она оттопырила ворот платья и поплевала себе за пазуху. Пестрое платье, сшитое из обрезков выходных платьев Вальебург, удивительно ей не шло, но Майетур несмотря ни на что была донельзя горда собой. Она задернула полог, из-за которого подглядывала, вернулась к хозяйской постели и неспеша расселась, расправляя юбку. — Пусть уж лучше поют, чем режут друг друга. Если б на той свадьбе пели бы побольше, глядишь, моя госпожа и не овдовела бы, — огорошила она Вальебург.

Эвойн захихикала.

— Что ты мелешь, глупая рабыня!

— Я, может, и рабыня, да не твоя, — мгновенно нашла ответ Майетур. — Есть тут девки и поглупее меня. Не я же путалась с отцовым воспитанником и через это чуть было постриг не приняла.

Опешив, Эвойн даже перестала жевать. Мачеха Хрискерта дала ей с собою немного вяленой дыни и инжира — угостить сестру, но Эвойн не столько угощала, сколько ела сама.

Несколько мгновений она смотрела на Майетур — и вдруг разревелась.

— Что за злая рабыня у тебя, старшая сестрица! Злая, недобрая! Обижает меня, а ты и ухом не ведешь! — всхлипывая, Эвойн оторвала еще один кусочек дыни. — Все меня только попрекать горазды… А кто бы меня пожалел? Так нет, ни единого доброго слова… ни единого… доброго… — она с расстройства напихала в рот слишком много и чуть не подавилась. Прожевав, Эвойн продолжила, вздрагивая от слез: — До тебя только слухи долетали, сестрица, ты не знаешь, не знаешь, каково мне приходилось… Натерпелась я… И от батюшки, и от Нэахта, и от каждой собаки в Мелинделе… А от мачехи Хрискерты и подавно. Чтоб ее Ддав утопил! Как она меня бранила, ой, как бранила — даже распоследняя волочайка нечасто услышит то, что я каждый день от мачехи слышала. Каждый день, каждый день, сестрица! И батюшка за меня не заступался, как я ни молила, как ни плакала… Даже когда она колотить меня заладила — не заступился… — и Эвойн опять ударилась в слезы.

Вальебург положила ей на колени весь сверток со сластями.

— Бедная, бедная, — прошептала она, гладя сестру по спине. Причитания Эвойн напомнили Вальебург ее последние дни при Тьярнфи Морле: какой раздавленной, беспомощной, обреченной она себя чувствовала, отвергнутая мужем, без защиты отца, одна среди врагов ее рода. А бедняжка Эвойн? Ей пришлось претерпеть не меньшее — и не в дальней стороне, не от чужих людей, а от собственных родственников в отчем доме. — Матушка Сиг добра, — проговорила Вальебург. — Она умолила своего сурового мужа отворотить беду. И даже вновь свела нас вместе… Будем жить-поживать, вдвоем усадьбой править… У наших будущих хозяев ни родственниц нет, ни любовниц — никто не станет соперничать с нами за ключи. Благородный Эадан Фин-Диад — добродушный, незлобивый человек. Он будет тебе хорошим мужем…

Эвойн утерла покрасневший от слез нос.

— Мой-то герой Трефуйлнгида, — улыбнулась она сквозь слезы. — Сокрушитель балайра! А как пригож, скажи же, сестрица? — Эвойн облизала липкие от сластей пальцы и вытянула шею, высматривая на столике, чем бы еще полакомиться. — И все-таки ох и завидую же я тебе, старшая сестра. Одного мужа-карнрогга схоронила — и на тебе, второй карнрогг тут как тут! Любит тебя, видно, проказливый Этли, Ткач Удачи. Это ты от батюшки унаследовала…

Вальебург удивили слова сестры. Ей и в голову не пришло бы считать себя везучей; напротив, мнилось Вальебург, злая судьба Дома Морлы запятнала и ее.

— Нечему тут завидовать, сестричка.

— Что-о-о? Как это нечему? Твой жених — потомок роггайна! Твой жених — родственник тирванионского наместника! И даже, говорят, самого императора! Это ли не везение? Дивлюсь я тебе, старшая сестра. На твоем месте я б… — Эвойн не договорила: новая мысль перехватила ее внимание. — Ага, знаю-знаю, о чем печалишься! Как же я раньше не догадалась! Вильке, а? Видельге Кег-Мора! Тоскуешь, что не твой ненаглядный раскрасавец Вильке поведет тебя за брачный полог? — Эвойн аж зажмурилась в восторге от собственной догадливости.

— Дело не в Видельге, — возразила Вальебург. — Мне кажется, мой будущий хозяин… Он будто… Как и сказать, не знаю. Он будто… с причудами, как та прорицательница, которую приглашала мачеха Хрискерта, помнишь? И гургейли между собой толкуют, я слышала, что новый карнрогг… как же они говорили?.. «глядит балайром».

Майетур не утерпела.

— Глядит балайром, ну и что с того? На себя бы лучше поглядели, хадары немытые! Не балайр же — а если б и был, то давно бы уже языки всем говорунам повырывал.

— Хорошо, что ты сама не балайр, Майетур! — расхохоталась Эвойн. Она взялась было за маленький круглый хлебец с изюмом, но Майетур шлепнула ее по руке и протянула хлебец Вальебург: нужно наестся впрок, потому как невесте не приличествует есть на свадебном пиру. Вальебург взяла хлебец, — иначе от настырной рабыни не отвязаться — откусила немного и стала жевать, не чувствуя вкуса. Чудную судьбу выткали ей боги. Эвойн уверена, это и есть удача: пережить одного карнрогга и пойти за другого; но Вальебург не покидало чувство, что завершив один ряд, она принимается за второй, повторяя тот же узор. Вновь она залог мира между враждующими карна, и вновь мир этот столь хрупок, что готов обернуться войной от любого неосторожного слова. Вновь позади ее жениха, точно дым от пожарища, поднимается молва о совершенных им злодеяниях — и о тех, что он лишь способен совершить. И вновь, по всему, суждено ей быть нежеланной женой…

Зашуршала занавесь. В спальный покой вошла старшая из свободных женщин, что прислуживали в усадьбе. Она ступала медленно, будто в танце, неся перед собою чашку жирных сливок с маслом и медом — по обычаю невесте надлежало выпить их перед тем, как ее начнут убирать к свадьбе.

— Готовы ли, молодые лебедушки, беззаботные оленихи? — произнесла служанка радостно и одновременно торжественно. — Вострят копья умелые охотники, натягивают тетиву удалые ловцы. Скоро, ой скоро настигнут вас, горемычные!

Погруженная в раздумья, Вальебург вздрогнула от звука чужого голоса. Хлебец выпал у нее из рук, скатился по коленям и упал под ноги.

— Вальбю, ты чего?! — закричала на нее Эвойн. — Живо подбери! Плохой знак!


Глава 2.

Гости еще не успели наестся досыта, как котлы опустели. Полуголодные, помрачневшие люди напивались брагой — единственным, чего в карнроггской усадьбе наварили вдоволь. Спертый воздух полнился недовольством. Валезириан чувствовал, как в зале сгущается угроза — пока невысказанная вслух, неявная, но набирающая силу с каждым смешком, с каждым стуком чаши о стол, с каждым взглядом исподлобья. Валезириан хорошо знал это ощущение. Он жил с ним все детство: научился узнавать по первым же признакам, стоило лишь привычному шуму за занавесью стать чуточку громче, или чьему-нибудь голосу подняться над остальными, или оружию лязгнуть резче, чем обычно. Мать хорошо его обучила — безо всякого учения, лишь тем, как сама она замирала и прислушивалась, больно схватив Валезириана за запястье. Он и сейчас почувствовал ее пальцы. Взгляд Валезириана заметался по бражному залу, выхватывая лица в отсветах пламени, сжатые кулаки, ножи на поясах, недобрые усмешки — и пустота внутри него стала почти невыносимой, болезненной, распирающей изнутри грудную клетку. Валезириан попытался сделать глубокий вдох и не смог. Ему вспомнилось, что рассказывал Эадан: еще недавно усадьба полыхала в пожаре, подожженная одной из невесток Морлы. Как было бы прекрасно спалить это место дотла, вместе со всеми хадарами, чтобы они перестали смотреть на Валезириана так пристально и так… страшно. Материны пальцы сжались крепче. Опустив глаза, Валезириан увидел, что сам вцепился в запястье левой рукой; а когда разжал пальцы, на запястье остались следы от ногтей. Боль не прошла — забилась кровью в затылке, дернула и скрутила мышцы в руках и ногах. Он больше не мог бороться с желанием бежать — или лучше забраться под стол и сидеть там, обняв себя, не издавая ни звука, пока мать не поднимет над ним крышку сундука; повторять имена эрейских предков, изо всех сил стараясь не слышать того, что творится снаружи.

Валезириан обнаружил себя стоящим на ногах. Он не помнил, как вскочил, — запомнил только скрип резного кресла, и после этого звука весь зал, все, кто был в нем, все шумы и голоса, и запахи, и всполохи пламени в очаге обрушились на него оглушающим потоком. Валезириан покачнулся. Кто-то поддержал его — Эадан, это его вечно горячие руки; его голос. Голос Эадана произнес:

— Дозволь нам, отец, подняться из-за пиршественного стола. Сладко было угощение, крепка брага, что мы вкушали с тобою, но пришла нам пора вести новых хозяек Ангкеима к свадебному ложу.

Гам стал еще оглушительнее. Однако вместе с тем Валезириан ощутил, как схлынула угроза. Он больше не чуял ее в задымленном воздухе, в голосах хадаров, во взмахах их рук, в том, как они поднимали чаши или оправляли пояса; и материны пальцы на запястье ослабили хватку.

— Не рановато ли? Куда торопишься, молодой олень? — закричали Эадану из толпы. — Видать, невтерпеж нашему могучему быку, яростному вепрю! За мыслями о свадебном ложе и пировать не в радость? А и невесты, поди, уже заждались. Глядите, женихи, не зевайте, не то мы сами их на ложе поволочем!

Валезириан приказал себе не слушать. Усилием воли он отбросил от себя хадарские голоса, но они накатывали вместе со сгустками горечи, поднимавшейся из горла. Он не заметил, как вышел из-за стола. Должно быть, его вел Эадан: он чувствовал чьи-то руки у себя на плечах. Хадары гоготали и выкрикивали непристойности. Снова запели — не по-негидийски; дребезжащий старческий голос монотонно распевал слоги эрейских слов, но Валезириан не знал этой молитвы и не мог уловить ничего кроме «смилуйся, Вседержитель» в конце каждой фразы. Это напомнило ему короткую молитву, которой его научила мать — Валезириан должен был трижды повторить ее перед сном: «Во мраке и нечистоте грехов моих, Вседержитель, молю тебя, смилуйся». Маленькому Валезириану она не нравилась: ему не хотелось представлять себя во мраке и нечистоте. Но сейчас он явственно увидел, что он до сих пор там — во тьме, немой и бессильный, тщетно молит о спасении. Словно глядит из глубины могильного холма вверх, на слабый дневной свет, проникающий через отверстие в потолке.

Внешний мир ворвался прикосновением чужой руки — не Эадана, а мягкой и прохладной, как плоть тех, на болоте. Один короткий миг Валезириан наслаждался ею. Но остальные мешали, разрывали тишину могильного холма своими громкими голосами, своим смехом, своим бессмысленным весельем; и их взгляды — о, эти их взгляды со всех сторон, не избавишься, повсюду, глядят и глядят, заставляя Валезириана вдавливать ногти себе в шею, чтобы не вонзить их в чьи-нибудь глаза. Перед ним возникло строгое лицо эрейского святого — оно казалось еще темнее из-за нового, светлого золоченного оклада. Икона приблизилась к его губам. Валезириан невольно отшатнулся вместо того, чтобы поцеловать. Он подумал о всех тех хадарах, что прикладывались к окладу губами до него, и его рот вновь наполнила горькая слюна. Тот, кто стоял рядом, потянулся к иконе — вдова Морлы, странно высокая в золотом венце. Когда она подалась вперед, жемчужные височные украшения, несколько рядов самоцветных бус и подвеска со святыми мощами у нее на груди тяжело свесились, точно вот-вот перетянут и она упадет лицом вниз. Только сейчас Валезириан осознал, что это ее руку он держит в своей. Фона Иефилат вновь запел молитву. Валезириана потянули вниз; вместе со вдовой Морлы он опустился на колени, и Фона покрыл его голову полой облачения.

Валезириан очутился в душной темноте, пахнущей домом бога. Нестерпимый ужас вдруг охватил его; он забился, вырвался из удушающей тьмы, вскочил на ноги, судорожно глотая воздух. Вдова Морлы смотрела на него широко открытыми глазами. Кто-то завыл за спиной — Валезириан резко обернулся и увидел другую дочь Хендрекки. Она с плачем цеплялась за одежды отца и, рыдая, все твердила: «Не хочу, ой, батюшка, не хочу, забери меня, батюшка, не хочу, не хочу, не хочу…» Ее плач мучил Валезириана. Он хотел, чтобы она замолчала — чтобы все они замолчали; ему хотелось вырвать из рук Фоны Иефилата икону и бить его до тех пор, пока от лица ничего не останется… Валезириан полоснул себя ногтями по шее. Резкая боль отвлекла; он даже нашел в себе силы вновь запереть слух от внешних звуков. Словно издалека он наблюдал, как Хендрекка высвобождается от виснущей на нем дочери. Та упала коленями на солому, обхватила голову руками и зарыдала, раскачиваясь из стороны в сторону; ее губы шевелились, но Валезириан запретил себе слушать. Хендрекка приблизился к нему, протянул что-то. Валезириан взял. Руки дрогнули под тяжестью — привычной тяжестью. Не задумываясь, Валезириан прижал это к груди; пальцы нащупали знакомый узор. Внешний мир вторгся его темноту голосом Хендрекки:

— …принял в приветственный дар от тебя изгнанника. Ныне же возвращаю в свадебный дар тебе — карнроггу!

— Воистину с твоей щедростью сравнится лишь твоя мудрость, мой высокородный тесть! — донесся голос Эадана.

Валезириан посмотрел на книгу у себя в руках. Священная книга матери по-прежнему слишком тяжела для него. Она тянула вниз — так, что Валезириану казалось, будто он не сможет идти. Хадарские голоса проникали сквозь гул в ушах. Они там, за занавесью; они еще не знают, но скоро войдут и… Надо бежать. Мертвые тела повсюду — забрызгали стены, залили пол своей омерзительной кровью, к чему ни прикоснись — запачкаешься. Всё вокруг грязное, испорченное, неправильное. Он не хочет искать тело матери, потому что и она теперь неправильная… Лучше не смотреть. Лучше запретить себе видеть и слышать, идти прямо вперед, глядя лишь на священную книгу в руках — не на застывшие в боли лица, не на остекленевшие глаза, не на разорванное платье матери… Его сотряс приступ мучительного ужаса. Ноги не слушались; еще мгновение назад Валезириан думал, что бежит, но внезапно понял, что не сдвинулся с места. Все его члены стали будто бы чужие. Священная книга выскальзывала из рук; собрав все силы, он крепко прижал ее к груди, словно книга была последним, что удерживало его от потери рассудка. Его утягивало, влекло куда-то, он чувствовал, что соскальзывает, что вокруг больше нет ничего твердого. Все тонуло в тумане. Он все еще видел хадаров, но их фигуры уплывали дальше и дальше. Что-то плохое должно случиться. Валезириан видел, как оно несется на него, неотвратимое — безумие или смерть. Он закричал — и не услышал себя, попытался вздохнуть — и не смог, будто забыл, как дышать.

Где-то далеко исчезающий Эадан крикнул: «Скорей, бегите отсюда!» Валезириан ухватился за его голос. В последней попытке спастись он протянул руку — и стук упавшей книги загрохотал отовсюду, отпугивая то, что надвигалось. Валезириан судорожно глотнул воздух. Его ужаснул собственный хрип. Сердце стучало в голове, в горле, в плече, а в груди было так больно, что Валезириан боялся вдохнуть глубже. Он сидел на полу, неловко подвернув под себя ногу — она уже начала затекать; рядом лежала книга, раскрывшаяся от падения. Он по-прежнему не мог пошевелиться. Прошло время, прежде чем его обессилевший разум понял, отчего: его крепко обнимал Эадан.

Почувствовав, что он затих, Эадан чуть ослабил хватку.

— Вальзир, — позвал он нетвердым голосом. — Вальзир, это… кончилось?

— Кончилось, — медленно повторил Валезириан, удивляясь, что вновь способен говорить.

— Сможешь подняться? — не дожидаясь ответа, Эадан сам поднял Валезириана на ноги и принялся раздевать. Он избегал смотреть Вальзиру в лицо — боялся, что вновь увидит ту искаженную яростью гримасу, которая так напугала и его, и еще пуще — гостей из Карна Рохта, непривычных к балайрам. Руки у Эадана дрожали. Он долго не мог распутать завязки штанов, и Вальзир, похоже, начал терять терпение.

— Что… ты… — прошелестел он. Эадан торопливо ответил:

— Не гневайся, мой возлюбленный брат: надо сменить на сухое. Не выйдешь же ты к гостям обмочившись-то…

Только сейчас Валезириан заметил, что к ногам липнет мокрая ткань. Он содрогнулся от омерзения. Эадану наконец удалось снять с него штаны, но тошнота уже подкатила к горлу — Валезириан подавился, закашлялся, упал на четвереньки, оттолкнув от себя Эадана. Он думал, его вывернет прямо на весерессийский ковер, но ничего не вышло, кроме жгучей слюны. Ноги и руки вконец ослабели. Валезириан завалился набок. Так стало легче; он закрыл глаза и замер, стараясь не прислушиваться к жжению в горле, измученном рвотными позывами. Валезириан не хотел, чтобы его трогали. «Уйди», — просипел он Эадану, но тот, не слушая, поднял его на руки и отнес на кровать.

— Ты полежи, — сказал Эадан, накрывая Вальзира медвежьей шкурой. — О людях не тревожься. Прогуляются по морозцу, ничего с ними не станется. А я с тобой побуду, — он прилег рядом, подперев голову ладонью. — Ну и перепугались же мы, — продолжил он с неловким смешком. — Могу поклясться, у Пучеглазого лицо было, точно саму Безглазую Женщину увидал. Он ведь стоял к тебе ближе всех… И как он додумался принести в свадебный дар твою же собственную книгу, наследство твоей высокородной матери! Да еще и с таким видом, будто небывалой честью тебя жалует, тьфу! Ты, верно, из-за того и взъярился, да, любимый мой брат? Эти южане… Их спесь и самого смирного раба сделает балайром… Достойно ты поступил, когда встретил Хендрекку на карнроггском возвышении. Пускай знает, кто законный правитель Карна Гуорхайль.

Продолжая болтать о наглецах-южанах и о том, какого страху нагнал на них Вальзир, Эадан вглядывался в его лицо. На нем все еще лежала тень безумия, чудилось Эадану. Вальзир осунулся, губы его посинели, глаза запали; он вновь стал похож на могильного жителя, каким Эадан встретил его впервые. С той поры чего только с ними ни приключилось… Думал ли Эадан, покидая Ангкеим изгнанником, без надежды даже увидеть рассвет после долгой тьмы Дунн Скарйады, что боги приведут его к славе героя Трефуйлнгида и карнроггской власти? И пусть настоящей власти пока у него не больше, чем прежде, пусть Пучеглазый, а под ним и этот самонадеянный полукровка Видельге Кег-Мора мнят себя хозяевами Гуорхайля, придет день, и Эадан заполучит то, что положили ему боги. Уж с балайром-то в побратимах… Эадан заулыбался своим мыслям. Страшно, конечно: был миг, когда в почерневших глазах Вальзира Эадан узрел свою погибель. Но вместе с тем его распирало от восторга. Его побратим, одиннадцатый сын Морлы, и в самом деле унаследовал балайрову кровь от своего предка Аостейна Отцеубийцы, как Эадан и подозревал; и подобно Аостейну, станет он править Гуорхайлем, внушая ужас своим врагам. А Эадан всегда будет рядом, чтобы защищать его в мгновения бессилия и удерживать от несправедливых убийств — вот как сегодня, когда он сумел успокоить в Вальзире балайрское буйство. Эадан гордился собой. Разумеется, ему сразу же вспомнился Ингедьюр Датзинге, который, говорят, утихомиривал побратима-балайра своей беззаветной любовью. Видать, любовь Эадана к Вальзиру столь же велика, как у героев, прославленных в песнях!

Вальзир пошевелился — едва заметно, лишь чуть повернул голову, но Эадан непроизвольно отпрянул. Он вновь взглянул в лицо Вальзиру, высматривая в нем признаки балайрского безумия. В глазах Вальзира больше не плескалась смерть — лишь его обычная усталость. Взгляд погас, потускнел; лицо в теплых отсветах уже не походило на погребальную маску. Эадан перевел дух.

И все же он спросил на всякий случай:

— Дорогой брат, ты не… не слышишь зов богов, так ведь? Они дали тебе отдых?

Вальзир нахмурился, не понимая. Эадан попытался опять, тщательно подбирая слова — боялся, что любое слово способно вновь вызвать в Вальзире приступ ярости:

— Тебе… больше не хочется… убивать?

Валезириан приподнялся на локте, чтобы рассмотреть Эадана получше. Огонь в жаровне ярко пылал позади, и лицо Эадана тонуло в тенях, но Валезириан увидел — не глазами, а скорее ощутил, как ощущал тревогу в матери и угрозу в темных умах негидийцев, — ощутил необычайно ясно, что Эадан боится. Боится его! Валезириан сел в постели. Не веря себе, он попробовал: склонился над Эаданом и дотронулся до его шеи — и почувствовал, как того бросило в дрожь. Зрачки Эадана расширились. Он смотрел Валезириану в лицо остановившимся взглядом. Валезириан хорошо знал этот взгляд: они все так смотрели, когда прекращали бороться и последние вспышки жизни гасли в их глазах. На смену боли и ненависти приходила покорность — это ее тихий свет делал их такими прекрасными. И сейчас тот же свет озарял лицо Эадана.

— Тебя мне нет нужды убивать, — сказал ему Валезириан.

Эадана почему-то обрадовали его слова. Он потянулся к нему, попытался обнять, осклабившись этой своей глупой широкой улыбкой, из-за которой Валезириан всегда начинал испытывать отвращение и стыд. Валезириан перехватил его руки и с силой положил обратно.

— Нет, — сказал он.

Эадан подчинился.

— Я не хотел тебя прогневать, неистовый Вальзир, — произнес он каким-то жалким просящим голосом. — Отчего не позволяешь к тебе прикоснуться?

Горло Валезириана опять сжал стыд.

— Не говори, — приказал он. Он взял руки Эадана, безвольные, как у мертвого, сложил их у него на груди и прижал для верности. — Так лежи, — сказал он. — Не говори. Не двигай. Не смотри.

Эадан тут же зажмурился. Валезириану не понравилось, как выглядит его лицо — опять так глупо, что невозможно взглянуть без стыда.

— Нет, открой, — сказал он — Эадан не на шутку струхнул, услышав злобу в его голосе. — Открой глаза. Смотри туда, — Валезириан указал наверх.

Эадан проследил за его рукой и уперся взглядом в недавно разукрашенные балки: бычьи рога перемежались щитами и раскрытыми ладонями. Он медленно выдохнул. Валезириан сел на него сверху и замер так надолго, ничего не говоря — Эадан даже дыхания его не слышал. Отблески пламени скакали на балке, отчего рога словно покачивались. Эадан чувствовал на себе внимательный взгляд; на краю зрения он улавливал размытые очертания Вальзира — тот рассматривал его, склонив голову к плечу. Эадана не покидало нехорошее предчувствие. «Он сказал, что не убьет», — напомнил он себе, но ему самому не очень-то верилось. И подбил же его Ку-Крух остаться! Надо было сбежать вместе с остальными, а не понадеяться на побратимскую любовь… Эадан едва не подскочил от прикосновения. Он втянул носом воздух, заставляя себя лежать неподвижно, как того желал Вальзир, и опять уставился на рога, ладони и щиты над собой. Вальзир раздевал его — теперь Эадан не сомневался. Странно чувствовать его холодные пальцы на своем теле, когда не можешь пошевелиться — совсем как прежде, в могильном холме. Великие боги, ведь и тогда Вальзир хотел его убить… «Но не убил же», — возразил себе Эадан. Вальзир стаскивал с него одежду на удивление проворно. «Видать, наловчился раздевать мертвых», — подумал Эадан — и у него зашевелились волоски на загривке. Теперь, когда Вальзир снял с него пояс, он лишился даже ножа — Эадан слышал, как ножны стукнулись об пол. Хотя что может нож против балайра?

Сердце Эадана колотилось так громко, что он всерьез боялся разозлить этим Вальзира. Тот стянул с него нижнюю рубаху и лег сверху, прижимаясь всем телом. Его дыхание было ровным, спокойным. Эадан подумал, не заснул ли он. Но стоило Эадану лишь на миг отвести глаза от балки, как Вальзир чуть отстранился и поцеловал его в шею, под ухом. Эадану стало щекотно; он укусил себя за кончик языка, чтобы не издать ни звука. Вальзир провел губами от уха до ключицы — Эадан слышал, как он вдыхает его запах, а холодные пальцы заскользили ниже, по животу, по внутренней стороне бедра, царапая кожу ногтями.

Эадан так долго смотрел на рога и ладони, что они горели перед его внутренним взором, даже когда он моргал. Стараясь отвлечься от касаний Вальзира, он принялся считать щиты. «Один щит, рога, ладонь, — проговаривал он про себя, — второй щит… рога… ладонь… тре… третий щит… рога… ладонь… третий… щит…» Вальзир развел ему ноги. Эадан застыл, не осмеливаясь даже дышать. Сердце гулко ударилось в ребра. Он понял, что тот задумал; в голове промелькнуло опасение: не этого желают от них Рогатые Повелители в первую свадебную ночь… И Вальзир вошел в него. Эадан впился зубами в нижнюю губу, всеми силами заставляя себя смотреть на треклятую балку. Щиты сыпались на него со звоном и грохотом, рога падали на пол, трескались и раскалывались, ладони зажимали рот. Пламя вырвалось из жаровен и с гудением перекинулось на Эадана, опаляя его с головы до пят. За багровыми вспышками он уже не видел ни щитов, ни рогов, но по-прежнему смотрел вверх, как хотел Вальзир — боялся, что стоит ему отвести взгляд, и наваждение рассеется. С каждым движением Вальзира словно раскаленное копье пронзало Эадана насквозь. Ему нестерпимо хотелось потянуться к нему, обхватить его руками и ногами, ощутить его всего на себе, в себе, поделиться этим жаром, этим ликованием, всей своей жизнью, которую Эадан никогда еще не чувствовал так ярко… Но вдруг все прекратилось.

Набравшись храбрости, Эадан перевел взгляд с балки на Вальзира — и успел увидеть, как тот отстраняется. Мелко вздрагивая, Вальзир опустил полы рубахи и хризского кафтана, заполз под медвежью шкуру и накрылся ею с головой. Эадану показалось, что он плачет.


Глава 3.

Наутро после свадьбы Хендрекка заторопился в обратный путь. Он и его люди всю ночь прятались в конюшне, готовые в любой миг вскочить в седла и спасаться бегством. Обмирая от страха, они прислушивались к ночной тишине. Всем то и дело чудились шаги — шаги балайра. Отчего Эадан не выходит звать их обратно в дом? Может, балайр уже растерзал его и теперь, разохотившись до крови, стоит на пороге Ангкеима, принюхивается, выискивает новую жертву? Те, кто ездил с Хендреккой на роггарим, хорошо помнили, как расправился Ниффель-балайр с тем злосчастным фольдхером из Карна Тидд. Как фольдхер кричал там, за священными камнями Вьятукерна, — долго, так долго, что в крике его уже не осталось ничего человеческого; как Ниффель вышел из-за камней с искаженным лицом, с руками по локоть в крови, точно сам Крада. И сегодня то же безумие увидели они в глазах Вальзира Морлы…

Когда Эадан догадался заглянуть в конюшню и позвал гостей обратно за стол, они не сразу поверили, что опасность миновала. Медленно вышли во двор, еле волоча затекшие от долгого сидения ноги, сбились в кучку вокруг Хендрекки, дрожа, озираясь, сжимая в руках кто оберег, кто Око Господне.

— Будто овцы волка почуяли, — тихонько сказал Эйф Кег-Райне. Он и сам не на шутку струхнул, но не хотел выставить себя трусом перед Ллонахом Донгруахом. Тот стоял поодаль от южан, поигрывая плетью; глядел с прищуром. У Эйфа промелькнула мысль: пойди сейчас балайр на Хендрекку, встал бы Ллонах на его защиту — или так и наблюдал бы стороны?

Хендрекка тем временем приблизился к Эадану, обнял его и расцеловал по-хризски.

— Не трудись, дорогой зять, — проговорил он с улыбкой — холодной, как увиделось Эйфу. — Тебе и без того хватило забот этой ночью. Ступай, дай себе отдых, приласкай молодую жену: уж заждалась тебя моя дочь, сдается мне! А мы отправимся в путь, дабы успеть в родные земли на праздник Эхисто.

— Даже и десяти свадебных дней не погостил, высокородный тесть, — огорченно сказал Эадан. Он вздохнул, потер затылок, раздумывая; оглянулся на дверь в бражный зал, словно ждал, что на пороге возникнет Вальзир. Наконец, решился — крикнул рабам, чтобы собирали его в дорогу.

Хендрекка вскинул руки — широкие рукава шубы красиво откинулись, открывая алый атлас подклада.

— Неужто ты думаешь, зять, что у меня не кровь бьется в сердце, а болотная жижа? Неужто я сам не был молодым? Нет, не стану я отрывать тебя от красавицы Эвойн в десять свадебных дней! Сами Рогатые положили эсам вкушать радости супружества в эту благословенную пору, — он вновь заключил Эадана в объятия. — Ты славный сын Орнара, Эйди, мой зять, — сказал он, похлопывая Эадана по плечам, — пригляди за моей дочерью, ненаглядной моей голубкой. И за побратимом своим пригляди, — добавил он — и его голос, прежде такой звучный и властный, предательски дрогнул.

Всякому было ясно, что Хендрекка спешит прочь из Ангкеима вовсе не из-за хризского праздника. Его элайры уже не пытались скрывать, как рады унести поскорее ноги из этого проклятого Орнаром владения, где одного балайра сменяет другой. Они бросились на конюшню за лошадьми, оседланными еще с ночи. Вывели и бедарских быков Хендрекки и с необычайным проворством впрягли их в повозку. Забираясь на обитое войлоком сиденье — рабы, подлетев, принялись подкладывать хозяину подушки под бока — Хендрекка сказал, протягивая холеную руку к Ллонаху Донгруаху:

— И вы, вольные сыны Бедара, храните моих зятьев — не ради меня, но ради моего незабвенного побратима, вашего родича! Я не пожалел своих воинов, не пожалел оружия и доспеха, не пожалел богатств моих — всё отдал ради мести за доблестного Нэахта. И вот, Вседержитель призрел наш справедливый поход, даровал нам победу над бесчестным Домом Морлы, родом клятвопреступников и убийц родни. Сохраните же то, что обрели — произволением Всевышнего и в память о вашем бесстрашном предводителе!

Бедарцы угрюмо переглянулись. Быть может, тогда, на погребальном пиру по Нэахту, красноречие Хендрекки и отозвалось в их душах, разожженных горем и жаждой мести. Но сейчас, после стольких дней, проведенных в этой чужой негостеприимной земле, где по-прежнему правят богопротивные демоны Рогатые и всякий встречный таит злые помыслы в утробе, бедарцам ни к чему были вдохновенные речи южан. Морла и весь его род сгинули во тьме Дунн Скарйады, ставленник Хендрекки сидит в хозяйском кресле в Ангкеиме, а тот, кто убил Ниффеля-балайра, держит руку на подлокотнике. Какой еще службы требует от них Хендрекка, прикрываясь именем Нэахта?

— Мы думали возвратиться на Юг с тобой, уважаемый брат койхры, — сказал Ллонах Донгруах. — Матерь Бевре зовет нас. Близится Кан Туидат. Скоро придет пора нашим жеребцам покрывать кобыл.

— Ты успеешь на родные просторы к сроку, достопочтенный Ллонах, — отозвался Хендрекка, стараясь в то же время незаметно подать знак вознице. — Прошу, побудь с моими зятьями еще недолго. Убедись, что власть их над Гургейлем крепка и никакому лиходею не удастся ее пошатнуть…

Возница щелкнул хлыстом, и быки, напрягши могучие шеи, величаво двинулись вперед. Закрутились огромные колеса, медленно, тяжело, словно жернова ручной мельницы. Элайры на своих конях окружили повозку — так, чтобы отразить нападение, если придется — и карнроггский поезд скрылся за воротами усадьбы.

Ллонах Донгруах проводил его сумрачным взглядом.

— Сбегает Муйргреде, — он сплюнул себе под ноги пережеванным о-лойгом. — Чего боится? Одного ли только балайра?

— А чего, дядюшка? — спросил Эйф, из почтения ссутулившись и глядя на Ллонаха снизу вверх.

— Гургейля, — коротко ответил Ллонах.

* * *


Женщины с хутора Большой Сапог растапливали баню. Поднявшись затемно, они натаскали воды и дров для печи, разбросали по полу солому и душистые травы, и сама хозяйка хлопотала вместе с ними: первое мытье после Дунн Скарйады — большое дело. Дождавшись, когда дым вытянет через окошко в потолке, хозяйка самолично задвинула заслонку, и женщины, обмакнув хвойные веники в воду, принялись брызгать на закопченные стены. В бане стоял жар, пахнущий мокрым деревом, соломой и хвойными ветками, которые побросали на камни топки. Хозяйкины невестки и работницы перекликались в пару, шутили друг с другом, плескались водой. По их раскрасневшимся лицам, по нагим телам струйками сбегал пот, но сами они будто не чувствовали этого густого, тяжелого, одуряющего жара — играли и смеялись как ни в чем не бывало. Хозяйка для вида хмурилась: вконец расшалились, егозы! — но ее и саму взволновало первое купание. Верно, правду говорят, что добрый пар всякое сердце смягчает.

— Поди сюда, гостьюшка, — сказала она весело. — Дай я тебя вымою вперед наших мужей, а то как набьются они в баню, так к водице уже и не протолкнешься, — она зачерпнула было из кадки, но тут же бросила ковш обратно. — Да ты никак перепарилась, бедная! — всплеснула она руками. — Ступай, ступай на двор, остудись, — она сдернула с жерди одну из шуб, которые развесила в бане пропарить от вшей, набросила шубу на плечи Онне и с силой толкнула плотно закрытую дверь.

Онне на мгновение задохнулась холодным воздухом. Снаружи моросило, но Онне, мокрая с ног до головы, не чувствовала капель. Она натянула шубу на голову, на влажные распущенные волосы, и заставила себя сделать вдох. Во рту стоял хвойный привкус. Со двора доносились возбужденные мужские голоса: домочадцам Турре Фин-Эрды не терпелось помыться впервые после Алл Эумюна, праздника убоя скота, когда эсы топят баню перед долгой зимней порой. Сам фольдхер Турре прохаживался по двору в обнимку со жбаном пива — угощением для хозяина бани — и, похоже, уже и сам начал угощаться. Завидев Онне, он кликнул кого-то из людей и направился к ней — щепеткими шагами, чтобы не расплескать пиво.

— Здоровьица, любезная гостья! — крикнул он уже издали, как то было в обычае у фольдхеров. — Гляди, кто к тебе пожаловал, — поравнявшись с Онне, Турре с кряхтением поставил жбан на землю между ног. — Чтоб не умыкнули, — пробормотал он.

Придерживая длинную шубу одной рукой, Онне протерла глаза от бегущего со лба пота.

— Высокородный сын Айнгура, — узнала она.

— Высокородная дочь Ингрима, — в тон ей ответил Вульфсти. Он отвесил ей поклон, не сняв наперед шапки, и ловко подхватил соскользнувшую с головы шапку у самой земли.

Турре захохотал.

— Экий потешник твой жених, дочка, — сказал он, хлопая Вульфсти по спине — от удара широкой фольдхеровой ладони Вульфсти едва удержался на ногах.

Онне перевела взгляд с Вульфсти на Турре.

— О чем это ты толкуешь, достопочтенный хозяин?

Вульфсти с любопытством вгляделся в ее лицо. Казалось, ничто в ней не переменилось, когда Турре назвал Вульфсти ее женихом. Онне даже не шелохнулась, стояла неподвижная и прямая, как столб карнроггского возвышения, и надменная, точно дочка Тааль от Орнара — даром что простоволосая, да в одной шубе на голое тело.

— Навострил я копье, натянул тугой лук, — скороговоркой произнес Вульфсти, — надевал лучшие одежды да выезжал на лов. Поглядываю, послушиваю: не мелькнет ли олениха, не всплеснет ли утица? Сватать я тебя приехал, высокородная Онне, — он опять быстро поклонился, взмахнув шапкой.

Онне обратила к Вульфсти свои глаза, такие же светло-серые и холодные, как это пасмурное небо над ними.

— Ты и впрямь потешник, Вульфсти, зять Гунвара, — сказала она. — От одной жены еще не освободился, а уже другую себе присматриваешь.

Вульфсти улыбнулся, обнажая остро заточенные зубы.

— Не в чем мне укорить жену мою Фьоттр, приемную дочь Гунвара, — Вульфсти нарочно выделил слова «приемная дочь», — кроме как в том, что чрево ее неплодно. Да и годится ли карнроггу зачинать наследника меча с дочерью фольдхера?

— Какие только дива ни творятся под небом Орнара, — отозвалась Онне. — Бывало, карнроггский меч заполучали и сыновья рабынь.

Улыбка на миг сошла с лица Вульфсти, но он сразу же справился с собой.

— Воистину, высокородная Онне, всякие чудеса случаются по воле Рогатых. Что там дивиться сыну рабыни в карнроггском кресле. Пожелай своенравный Этли — и женщина станет править карна!

— Сулишь сделать меня хозяйкой над Карна Тидд, — произнесла Онне. Вульфсти почудилось, что взгляд ее потеплел, хотя ее голос по-прежнему оставался бесстрастным.

— Сам Отец Орнар не совершил бы деяния справедливее, — сказал Вульфсти, всё так же острозубо улыбаясь. — Ты последняя из рода Датзинге, славного рода потомков Райнара Красноволосого. Весь Трефуйлнгид заговорил о том, что ты совершила во имя мести за братьев. В Карна Тидд тебя называют Онне Эгирсгрюд, Онне Венец Рода. Они ждут тебя — тебя, а не захватчика из Вилтенайра.

Онне запахнула шубу поплотнее: она уже остыла после бани, и на сыром ветру становилось зябко.

— Сдается мне, твой тесть Гунвар не для того дал тебе войско, чтобы ты, завладев Карна Тидд, посадил в карнроггской усадьбе не его послушного элайра, а женщину из рода прежних правителей.

— Моему тестю Гунвару следовало бы поразмыслить, прежде чем отправлять меня, своего почтительного зятя, сгребать для него горячие угли, — ответил Вульфсти, и глаза его на миг вспыхнули зеленой злостью.

Онне помолчала, что-то обдумывая. Она смотрела сквозь Вульфсти, сквозь фольдхерский дом перед собой и крепкую, ни в чем не уступающую крепостной, стену, и Вульфсти подумал, сам того не желая: не прикидывает ли она, как став властительницей Карна Тидд, однажды зарежет своего нового мужа как того, прежнего?

Наконец Онне нарушила молчание:

— У меня нет более ни отца, ни братьев, чтобы передать плеть моему будущему хозяину.

Тут уж Турре, который всё это время изо всех сил сдерживался, чтобы не встрять в разговор карнроггов, не утерпел и выпалил:

— Так за чем же дело стало? Я давал Онне кров и пищу с того самого дня, как она постучала в мои ворота, голодная и продрогшая, изгнанница из собственного дома. Мы с женой приютили ее, как родную дочь, даром что она не нашего, гуорхайльского, корня. Кто ж я ей теперь, как не названый отец? — он вдруг притиснул Онне к своему тучному телу, не обращая внимания на то, что стаскивает с нее шубу. — Ко всему ж еще вы оба мои гости, а я ваш хлебосольный хозяин, — продолжил он веско, — а по обычаю свободных эсов, живущих на земле, хозяин вправе женить гостя во славу Виату и доброй матушки Сиг.

Турре шагнул к Вульфсти, чтобы и его приобнять, — запнулся о собственный жбан и разлил пиво на ноги себе и гостям.

— Ну, не беда, — крякнул он, глядя на опрокинутый жбан с явным сожалением. — Добрая примета! Быть вашему супружеству крепким, как это пиво.

* * *


Возвращаясь от выгребной ямы, Видельге натолкнулся на Эадана. Тот крался вдоль стены бражного зала с таким лицом, что всякий бы заподозрил в нем вора; следом семенила женская фигурка. Видельге почти ничего не видел в вечерних сумерках, да и женщина скрывала лицо под широким бабьим платом, но Видельге узнал ее смех — это наигранное, всегда его раздражавшее хихиканье. Эвойн скакала через лужи, разлившиеся после вчерашнего дождя, и то прыскала, то притворно вскрикивала; хваталась за мужнину руку и прижималась к нему, будто бы просто поскользнувшись в грязи. Занятые друг другом, они миновали Видельге и нырнули в зимний хлев.

Видельге презрительно усмехнулся. Прячется с собственной женой по темным углам, точно с какой-нибудь рабыней! Верно, побратим его балайр и сам к жене не идет, и бедолагу Эадана на супружеское ложе не пускает. Видельге даже припомнить не мог, когда Эадан и Вальзир ночевали в спальном покое, а не в той клети, пристроенной, как говорили, еще для хризской жены Тьярнфи Морлы. Вальзир не показывался с самого свадебного пира, и временами Видельге гадал, а жив ли он вообще? Женщины, прислуживающие в карнроггской усадьбе, боялись входить в «балайрово логово», как гургейли уже начали между собой называть покой Вальзира; оставляли еду и питье у занавеси или Эадан сам забирал из стряпной. В Ангкеиме повисло предчувствие чего-то недоброго. Гургейли храбрились, прохаживаясь мимо чужеземцев с заносчивым видом и толкуя во всеуслышание о том, что вот, наконец, на карнроггское возвышение взошел балайр, как в легендарные времена Аостейна Живчика. Они говорили: «Нам, элайрам Дома Морлы, не привыкать к балайрам», — но их напускное самодовольство не обманывало Видельге. Они жили при Ниффеле, это так; но одно дело терпеть балайра, за которым приглядывают его отец и братья, и совсем другое — оказаться во власти балайра-карнрогга, которому никто не указ. И едва ли тем, кто с гордостью поминал Аостейна Живчика, не приходило на ум, чем кончилось его славное правление. Видельге скользил взглядом по спесивым лицам Рейнара Фин-Солльфина и его гургейлей и догадывался: ни один из них не ложится в постель без мысли о кровопролитии, что устроил Аостейн в собственной усадьбе. Он вырывал сердца и вгрызался в глотки собственным сыновьям — что уж говорить об элайрах…

Видельге добрался до отведенной ему спальной ниши и повалился в постель. С самого утра ему нездоровилось: всё тело горело и ныло, точно его отходили розгами, и внизу живота временами тянуло. Видельге подозревал, что застудился в ночь после свадебного пира, когда из ужаса перед балайром они выбежали из бражного зала под проливной дождь и ветер. Или, быть может, стряпня гургейльских женщин оказалась для него слишком грубой… Видельге прикрыл глаза, пережидая боль в животе — она всегда отступала через недолгое время. Будь он сейчас в Мелинделе, отправил бы раба за хризским лекарем. И Виделий был бы рядом… Перед отъездом Хендрекки Видельге испросил дозволения вернуться в Карна Рохта. Видит Присносущий, его уже воротит от этого сырого, смердящего болотом края, где что ни день льет дождь, ноги увязают в грязи по щиколотку, а обитатели только и ждут случая, чтобы перерезать чужаков, посмевших назваться хозяевами Гургейля. Покидая Мелиндель вместе с рохтанским войском и бедарцами, Видельге тешил себя мечтами о победоносном походе и власти над целым карна, власти безраздельной, пусть и не он сядет на трон в Ангкеиме. Он видел себя стоящим на карнроггском возвышении, правящим обширной богатой землей от имени этого жалкого полукровки, которому без Видельге вовек не видать меч Гургейль. Ныне же — что осталось от его мечтаний? Видельге собственноручно ввел в карнроггский дворец балайра, от которого собственный тесть и повелитель Хендрекка сбежал как Дейдрик Голые Пятки от Эйгремунда Моргерехта и Керхусьова Кег-Райне. Вальзир уже разогнул спину перед Хендреккой, когда не пожелал приветствовать его в день своей женитьбы. Что удержит Вальзира, пожелай он скинуть с себя рохтанское ярмо? Ведь теперь он не хеинпель без роду и племени, не раб Валезиасы Исилькратис, выдающий себя за ее сына. Нет, он балайр, балайр из рода балайров, потомок Аостейна Живчика, что выступил против самого роггайна Рейнара Красноволосого и одолел того, кого величали непобедимым. Оттого гургейли сейчас вышагивают перед Видельге что твои императорские кони, оттого Хендрекка бросился наутек, не переждав положенных десяти дней: все понимали, что вздумай Вальзир выступить против владычества рохтанцев, ничто его не остановит. Но Вальзир бездействует. Одни Старшие ведают, что у него на уме — а ум-то уже тронут балайрской гнилью…

Видельге приподнялся на локте. Он снял с пояса флягу и глотнул пряного хризского вина. Его мучила жажда, но при мысли о тухлой гургейльской воде Видельге мутило. Осушив всю флягу до капли, он вновь откинулся на спину. Зря он смирился с приказом Хендрекки. Надо было не отступаться, уехать с карнроггом пусть и против его воли. Хендрекка сказал, что оставляет Видельге и бедарцев «присматривать» за Вальзиром; но что, если не о том была его истинная забота? Что, если Хендрекка попросту хочет держать их подальше — от себя и от власти над Рохта? Пускай гургейльский балайр перебьет их всех, лишь бы ни ванарихская знать, ни бедарцы больше не навязывали Хендрекке свою волю… Видельге резко сел на кровати. Выпитое вино начинало жечь изнутри, и Видельге чувствовал себя так, будто вот-вот обделается. Он бросился вон из дома, обливаясь холодным потом; кое-как добежал до выгребной ямы, чуть не теряя сапоги в грязи, содрал с себя штаны, напрягся, сжав зубы, чтобы сдержать стон — но ничего не вышло. От жжения на глаза наворачивались слезы. Видельге распрямился, проклиная про себя помои, которые гургейли зовут свадебным угощением, — как вдруг едкая волна хлынула вверх по горлу. Его вырвало непереваренной пищей и желчью, да так обильно, что Видельге поразился: неужели он столько съел. «Ну и славно, — подумал он, на подкашивающихся ногах отходя от выгребной ямы, — избавился от клятой гургейльской дряни». Ему вспомнилось, как в первый раз попробовал кифиллиру. В честь летних Агарей его дядя Фоадим отпустил его и других гвардейцев в знаменитые тирванионские купальни. Молодой хриз с волосами белокурыми и курчавыми, как шерсть тонкорунных овец с Кайре-ки-Ллата, угостил его чашей вина. Видельге будто нырнул в горячий источник, погрузился в жидкое золото — и очнулся на следующее утро мучаясь так, будто бражничал всю ночь. Подле оказался вчерашний белокурый хриз — он велел рабам отвести Видельге к своим крытым носилкам и довез до дома Фоадима Агилы. После дядюшка потешался, мол, Видельге до того пригож, что даже в беспамятстве сумел свести дружбу с родичем самого императорского наместника. «Отпирай-ка сундуки, моя несравненная, — сказал он вдове-хризке, с которой жил. — Нарядим моего племянника достойно его высокого рождения и моего положения — да навестим его нового знакомца. Негоже оставлять великодушие юного Камламетена без благодарности».

Видельге с трудом разлепил веки. Он опять лежал в спальной нише в Ангкеиме, хотя не помнил, как до нее добрался. Во рту пересохло. Невыносимо хотелось пить. Кто-то приподнял ему голову и поднес к губам ковш с водой. Эадан. От воды несло болотом. Видельге попытался отстраниться и оттолкнул ковш — вода расплескалась ему на грудь.

— Что же это, сглаз что ли какой? — услышал он растерянный голос Эадана.

Стоило Видельге опустить голову обратно на постель, как украшенный грубой резьбой потолок над ним сдвинулся с места, покатился и опрокинулся. Видельге закрыл глаза. Сердце стучало где-то в горле. Резкая боль скрутилась внизу живота; Видельге снова показалось, что он наложит в штаны. Собравшись с силами, он вылез из спальной ниши и двинулся через бражный зал, но уже в следующее мгновение обнаружил, что по-прежнему лежит в постели. В нише стоял тошнотворный запах — наверно, гургейли снова повытаскивали из бочонков эту свою тухлую рыбу. «Чтоб их Старший утащил, этих гургейлей, — подумал Видельге — а может, даже произнес вслух, он до конца не осознавал. — Грязные хадары… Не пища, а отрава…» От смрада Видельге опять замутило. Он перегнулся через край ниши, больно упершийся ему в ребра, и его вывернуло прямо на солому на полу. Хризы говорят, опорожнять желудок рвотой идет на пользу и телу, и духу. Видельге помнил, как удивился, услышав об этом впервые от Виделия. Виделий многому его научил. Отцу Виделия, дваждыдостойному Антии Ксанею Камламетену, пришелся по душе новый приятель сына — должно быть, Фоадим Агила не преминул поведать ему о богатстве и влиянии старинного ванарихского рода Кег-Мора. Антия привечал Видельге в своем доме, больше похожем на дворец; но Виделию не хотелось просиживать все дни под оценивающим отцовским взором. Дядюшка Фоадим жаловал Видельге свободные часы чаще прежнего, и они с Виделием бродили по тирванионским рынкам или напивались в прибрежных «гостеприимных домах». Видельге как сейчас слышал несмолкающий шум моря — шелест волн, что накатывали на белый камень гавани, перекличку мореходов и песни на языках всех племен, что живут под небом Господа. В те времена Видельге с тоской думал о грядущем возвращении в родные края — прочь от этого вольного воздуха, наполненного запахами соленой воды, специй и ароматных притираний, от шумных рынков, поражающих взор диковинами со всего света, от чудной, воспламеняющей самую душу музыки, что неслась из открытых дверей «гостеприимных домов». Виделий утешал его — и темно-синие глаза хриза влажно блестели в отблесках светильников, а на белых щеках разливался румянец от вина и кифиллиры — обещал, что если Видельге придется покинуть Тирванион, Виделий отправится в Негидию вместе с ним. Он уже давно жаждет воочию полюбоваться этой суровой дикой страной, полной чудес и опасностей… А Видельге смеялся в ответ: может, Виделию хочется полюбоваться суровыми дикими негидийцами? И тогда Виделий отнимал у него чашу и качал головой с шутливым осуждением: правдивы слухи о негидийцах, будто от кифиллиры они теряют рассудок…

— Что он говорит? — спросил Эадан у рохтанцев. — По-хризски будто…

— Что-то о кифиллире, — отозвался Эрдир Кег-Зейтевидру.

— Так принесите ему, что ж вы стоите? Видать больно горемычному, невмочь уже терпеть, — сказал Эадан. Он смотрел на запачканное рвотой, землисто-бледное лицо Видельге, и при виде его мучений Эадану и самому становилось дурно.

— Видельге еще об отраве говорил, — мрачно проговорил Авендель Кег-Догрих. — «Гургейли поднесли мне не пищу, а отраву», — так он сказал. И все мы, воины Рохта, его услышали.


Глава 4.

В ту ночь Видельге еще дважды приходил в себя, ненадолго, просил пить и порывался встать с постели; но к рассвету впал в беспамятство. Он бредил, мешая хризские и эсские слова, бормотал обрывки хризских стихов или будто спорил с кем-то, и раз за разом проклинал Гуорхайль. Рохтанцы, что жадно вслушивались в его бессвязную речь, повторяли друг другу эти проклятия. После Видельге еще шестеро рохтанцев слегло с тем же недугом, а прочие, хотя и держались на ногах, зачастили к выгребной яме. Теперь ни у кого не осталось сомнений, что хворь Видельге не случайна. Рохтанцы перестали есть из общего котла; пытались стряпать сами, но их чрева не удерживали пищу. Те, кто уже не мог подняться, лежали на полу в бражном зале, корчась от боли и испражняясь под себя; их вымученные стоны не смолкали дни и ночи. Весь Ангкеим, казалось, пропах дерьмом и блевотиной.

— Погляди на них, жеребчик, — протянул Ллонах Донгруах с презрением. — Куда подевалась их южная спесь? Наш всемогущий Бог никого не щадит. Сколько бы ду-муйргреде ни вешали на себя блестящих хризских оберегов, сколько бы ни кривлялись перед истуканами в своем расписном доме бога, всё же настигло их возмездие нашего Господа, грозного и победоносного, — Ллонах привычным движением закинул под язык кусочек о-лойга.

Эйф присел перед ним на корточки, чтобы, как подобает, оказаться ниже.

— Возмездие, дядюшка?

Ллонах сплюнул на пальцы размягчившийся от слюны о-лойг и вложил его в рот Эйфу — тот прижал руку к животу в знак благодарности.

— Ты родился на цветущих лугах, мой жеребчик, в добрую, изобильную пору, — сказал Ллонах, — но мы, старшие сыны Бевре, помним великий голод, что постиг нас по вине Хюне Муйргреде — да оседлают его демоны! Ныне же сами южане не могут вкушать пищу, умирают от голода у полных котлов. Это ли не возмездие?

— Ду-муйргреде говорят, этот недуг неспроста поразил их одних, — проговорил Эйф, катая во рту липкий шарик о-лойга. — Говорят, отчего гургейли не хворают, как они? Их беда — дело рук гургейлей, так они говорят.

— Может, и так, — отозвался Ллонах с равнодушием. — Может, гургейлям надоело покоряться чужому погонщику. Это, — Ллонах обвел рукой Ангкеим, — не наше пастбище и не наши стада — не нам их и собирать. Мы совершили положенную месть за твоего отца. Он сидит в небесной кламмах Господа и пьет ойлен из самого жирного молока. Пускай пройдут дожди — и мы возвратимся на родные луга, обнимем родичей, подведем наших жеребцов к кобылицам и споем на широких просторах матери Бевре.

Эйф заулыбался, представив все это. Прошел почти год с того дня, как Нэахт Кег-Райне забрал Эйфа от матери. Тогда Эйф гордился, что отчим берет его к себе на Юг, ко двору карнрогга Муйргреде, с которым, Эйф уже знал, никто не сравнится в богатстве, могуществе и великолепии. До глубины души поразил Эйфа Мелиндель, жилище Хендрекки. Необыкновенная эта кламмах и в самом деле стояла на каменном основании, как Эйф слышал от бедарцев, приезжавших домой с Юга, и была так высока, что Эйф боялся подолгу смотреть на вершину. Прежде он думал, что кламмах койхры, его отчима Нэахта, — самое большое и величественное жилище под небом Господа. Но когда он шел за отчимом через Мелиндель, то не переставал дивиться, как южане ухитрились поднять столь огромную кламмах. Какими же крепкими должны быть жерди, чтобы удерживать такую громадину! Эйфа не покидало опасение, что вот-вот раздастся треск и его погребет под всем этим деревом и камнем. Одна из его сестер умерла младенцем, когда ветер свалил их старую кламмах. Еще долго после этого случая Эйф ночевал под открытым небом, отказывался спать внутри, как бы мать его ни уговаривала — хорошо, в тот год стояло теплое лето… Мать много знала об удивительных южных жилищах, которые принято не разбирать и переносить на новое место, а ставить на веки вечные. Отец Эйфа — его родной отец — пригнал себе жену с Кайре-ки-Ллата. Мать рассказывала, что в юности бывала на торге в Ан Оройде, где живут хризы, — в то время она вошла в возраст, и родители собирали ей приданое. Кто же знал, что совсем скоро ее затащат на коня и увезут поперек седла в чужие края — безо всякого приданого… Эйф любил слушать рассказы матери о чудном племени хризов, которые держат себя, одеваются и даже разговаривают иначе, чем сыны Бевре; об их пристрастии к белому камню, настолько гладкому, что в него можно смотреться как в воду, об их запутанных и непостижимых для Эйфа обычаях, которые даже его мать, с рождения жившая близ Ан Оройде, часто не могла объяснить; о великом зеленом озере, настолько большом, что хризы строят необъятные лодки со множеством весел, чтобы его переплыть — и даже тогда надо плыть много дней. Положив голову матери на колени, Эйф закрывал глаза и пытался себе представить это бескрайнее озеро, больше самого Майв Фатайре, и его сердце начинало биться быстро-быстро от осознания того, сколькими чудесами полнятся господни пастбища. «Дай небесный койхра, ты сам всё увидишь, жеребенок мой большеглазый, — говорила мать, расчесывая по-детски нестриженные волосы Эйфа. — Как придет день, скажи своему отцу, что хочешь взять себе жену с Кайре. А как окажешься на привольных лугах Кайре-ки-Ллата, отыщи мой род, род Кулу-Очон. Мой отец зовется Илтан, моя мать — Эйлике. Они счастливы будут увидеть внука…» Эйф повторял за матерью имена ее родичей. Коротая вечера, сыны Бевре пели старинные песни о своих предках, о том, как первый Райне угнал скот у рода Атартайх и бежал, преследуемый, из Кайре-ки-Ллата в Бевре; здесь он поставил свою кламмах и положил начало великому племени ду-ллайда. Кулу-Очон, Кривой Глаз, прозывался лихой всадник, служивший роду Атартайх; бедарцы пели, что он преследовал род Райне подобно черно-бурому орлу, подобно хитроумному корсаку. Эйфу нравилось, что по матери он ведет род от прославленного в песнях воина. Его родной отец не был знатен; сколько Эйф себя помнил, они прибивались то к одному богатому бедарцу, то к другому, а бывало, им и вовсе приходилось зимовать в одиночку, если отец ссорился с хозяйскими родичами — а это случалось частенько. Как-то ночью он куда-то отправился с двумя другими бедарцами, такими же бедняками и буянами, как и сам; а наутро один из них возвратился с его конем и вестью, что отца Эйфа убили люди Райне, когда он пытался увести у них лошадей. Тогда мать привязала к спине маленькую сестру Эйфа, забралась в мужнино седло и велела Эйфу сесть впереди нее. Они отправились «просить правды» у койхры, медленно на уставшем коне, и Эйф едва видел путь сквозь застилавшие глаза слезы. Он прорыдал до самой кламмах рода Райне. При виде его родовичи Райне и сами прослезились. Они отвели его в женскую кламмах и велели угощать сироту, пока его мать «просит правды», — и Эйф, икая от плача и непривычно обильной еды, ел и пил под сочувственные причитания женщин рода Райне. Он сам не заметил, как уснул, а когда проснулся, стояла глубокая ночь и рядом лежали мать и сестренка, как в их родной кламмах. Мать погладила Эйфа по лохматой голове. «Спи, мой телочек, — прошептала она, укрывая обоих детей своей войлочной безрукавкой. — Славься Господь, могучий и щедрый! Нам не грозит голодная смерть. Нэахт Райне берет нас в свой род…»

Эйф и по сей день не мог поверить такой удаче. Из сына безродного бедняка, ставящего кламмах с краю, с одним конем и козой в имуществе, Эйф вдруг превратился в сына койхры, в старшего сына от старшей жены. После матери Эйфа Нэахт женился еще четырежды — каждый знатный бедарский род желал породниться с койхрой, — но за огнем в очаге неизменно присматривала мать Эйфа. Когда Эйф прощался с матерью перед дорогой на Юг, она сидела в окружении младших жен и рабынь, исполненная достоинства, как и должно женщине из старинного знатного рода с Кайре; монисто покрывало всю ее грудь и спускалось до живота. Она разломила твердую «дорожную» лепешку, обмакнула одну половинку в кислое молоко и поднесла ее ко рту Эйфа, чтобы он откусил; вторую же половину завернула в платок и спрятала под стопку тюфяков — залог его возвращения. Эйф скучал по матери. Он прилагал все усилия, чтобы не выдать своей тоски — жеребячьей тоски, как говорили в Бевре; но всякий раз, когда бедарцы запевали о родных зеленых просторах, чудеса Мелинделя меркли для Эйфа. Он знал, что его место подле отчима, подле его койхры; знал, что отчим видит его своим преемником, тем, кто останется после него у карнроггского возвышения и направит власть Муйргреде на благо сынов Бевре. Эйф знал, что должен побрататься с сыном Хендрекки, с тем тонким чернокудрым мальчиком с кожей белой как молоко, которому так не идет его бедарское имя. И Эйф хотел этого — ради Нэахта, своего койхры, достойнейшего из всех, кого Эйф знал. Но в глубине души… В глубине души его охватывал непреодолимый страх, страх напополам со смущением, когда он думал о своем будущем побратиме; он не знал, как держать себя с ним, не знал, как говорить, что говорить, чувствовал себя новорожденным жеребенком, нелепо ковыляющим на подкашивающихся ножках. Все в Бевре хвалили Эйфа за ловкость и смекалку; теперь же, среди южан, он и шагу не мог ступить, и слова не мог вымолвить, не рассмешив их. Он с трудом понимал их говор, и еще хуже — их намеки; старался быть почтительным, но южане будто потешались над его поклонами и учтивым обращением. Каково ему будет среди них одному, без Нэахта, без других родичей? При мысли об этом Эйф тихо обмирал. Лучше и правда вернуться с Ллонахом Донгруахом в Бевре. Домой, к матери, на родные луга, где воздух пахнет травами и вольным ветром, где люди весело отвечают на твои приветствия, где нет непонятных слов и неправильных, противоречащих всякому разумению обычаев, где всё идет так, как завещано бедарцам их предками…

В его мысли ворвался чей-то крик. Эйф взвился на ноги — еще не сообразив, что стряслось, выхватил из-за голенища нож. Ллонах Донгруах положил руку ему на плечо, успокаивая; но краем глаза Эйф заметил, что в другой руке сверкнул клинок.

На пороге спального покоя появился Авендель Кег-Догрих.

— Видельге мертв! — выкрикнул он, глядя вокруг себя каким-то безумным, осоловелым взглядом — точь-в-точь конь, которого бедарские юнцы шутки ради напоили ойленом. — Он мертв, слышите? Высрал и выблевал всё нутро, удави меня Ку-Крух, — Авендель вдруг сорвался на рыдания. — Вот что нас ждет… Вот что ждет всех нас, пощади нас Виату… — тут его взгляд упал на Эадана — тот вышел из стряпной с подносом в руках и уже успел пройти через бражный зал позади карнроггского кресла, когда его застиг крик Авенделя. — Ты!.. — выдохнул Авендель, медленно приближаясь к Эадану. — Ты… славный сын Рейнара… Несешь поесть своему побратиму? Всё носишь и носишь, носишь и носишь… — Авендель подошел к Эадану, покачиваясь, точно под хмелем. — Скажи-ка нам, славный сын Рейнара, — прохрипел он — похоже, сорвал голос криком, — почему твой побратим уж который день не выходит к нам, своим верным элайрам? Почему вкушает пищу отдельно? Карнрогг ест со своими элайрами — таков обычай высокородных эсов. Почему же наш господин сторонится общего котла?

Теперь и другие рохтанцы поднялись и подступили к Эадану. Тот выставил перед собой поднос как преграду.

— К чему это ты клонишь, благородный Авендель? — пролепетал он, глядя на Авенделя сквозь пар, что поднимался от горшка с рыбной похлебкой.

— Ты знаешь, убивец, — ответил Авендель, наступая на Эадана. — Думаешь, я забыл, кто зарезал моего брата Альскье? Безоружного, гостя на вашем пиру… Брата моего убил — а теперь и нас всех, своих гостей, убиваешь!.. — Эадан всё пятился, и в какой-то миг они с Авенделем перешагнули порог хризского покоя. — Мы слышали, что сказал высокородный Видельге, — продолжал Авендель, не заметив, где очутился. — Все мы слышали… Видельге первым догадался, что вы с твоим безумным побратимом-балайром задумали… Яд — оружие трусов и женщин, так говорят эсы. Да только, видать, балайр, отверженец богов, не боится запятнать свой геррод позорным деянием — потому как пятнать-то уже не… — голос Авенделя вдруг перешел в странный клокочущий звук. Он замер на одно долгое мгновение — и тяжело рухнул, стянув на себя узорчатый полог хризского покоя.

Протолкнувшись сквозь ошеломленных южан, Эйф увидел, что голову Авенделя насквозь пронзил железный прут, каким помешивают угли; он вошел под подбородком и вышел через макушку — и все еще дымился, будто совсем недавно лежал в жаровне. Эйф поднял глаза. Над Авенделем стоял Вальзир Морла, бледный, как мертвец; на его ладонях начинали багроветь ожоги от прута.

— Матерь Бевре, — прошептал Эйф еле слышно, но его шепот будто сорвал оцепенение с других. Сверкнули клинки; кто-то побежал к дверям за оружием, по обычаю оставленном у порога; Эадан прекратил, наконец, оберегать свой поднос и выплеснул горячую похлебку в лицо одному из южан. Тот завопил, принялся размахивать ножом не глядя; другой рохтанец бросился на Эадана. Недолго думая Эйф заступил ему путь. Он пырнул южанина в шею, пинком оттолкнул его от себя; позади вскрикнул Эадан, не успев увернуться от рохтанского ножа — клинок рассек ему верхнюю кожаную рубаху. Эйф услышал кличи родичей — с криками «ийех, ийех!» бедарцы налетели на южан и принялись колоть и резать. Остро запахло кровью — ее запах перебил смрад испражнений. Эйф наскочил на южанина сзади, запрокинул ему голову за волосы и перерезал горло, как он привык резать скот перед началом зимы. «Как на праздник Алл Эумюн!» — сказал он себе и рассмеялся. Рядом дрался Эадан — они даже соприкасались плечами, и Эйфу подумалось, как же все-таки радостно биться бок о бок со славным воином, пусть даже и с гургейлем. И как хорошо, что именно этот славный, добродушный, понятный парень отомстил Ниффелю-балайру за убийство Нэахта — и теперь Эйф перед ним в долгу. Ведь если бы Ниффеля сразил кто-то другой, кто-то из этих напыщенных южных элайров, Эйфу пришлось бы встать на их сторону… Отвороти Господь! Эйф выдернул нож из глазницы последнего южанина и, подобрав с пола немного соломы, принялся вытирать клинок.

С рохтанцами было покончено. Родичи Эйфа и гургейльские элайры разглядывали убитых, прикидывая, как разделить их доспех, оружие и драгоценности. Эйф подозревал, что скоро они сцепятся друг с другом, требуя себе большей доли, и Эадану, как хозяину, придется судить их споры. Эйф повернулся к Эадану. Тот бурно дышал, все еще возбужденный кровопролитием; глаза его сверкали чистым светом, точно звезды в высоком небе над Бевре, а на щеках горел молодой румянец.

Эйф нерешительно дотронулся до его руки.

— Когда станешь делить добычу, обо мне не тревожься, — сказал Эйф. — Ты совершил то, что никому не под силу: убил Ниффеля-балайра, отомстил за смерть моего доблестного отца. Я вовек в долгу у тебя, славный Эадан, сын Рейне.

Эадан широко улыбнулся, и его зеленые глаза заискрились еще ярче.

— Сегодня ты спас мою жизнь, друг Эйф. Сдается мне, отныне мы оба в долгу друг у друга! — он хлопнул Эйфа по плечу и подался было к нему, чтобы обнять, но какая-то мысль остановила Эадана, и свет в его глазах погас. Он посмотрел на тело Авенделя Кег-Догриха.

— А прут-то, верно, был раскаленный, — пробормотал он. Обеспокоенный, он нырнул в хризский покой Вальзира, а Эйф остался стоять, рассеянно протирая нож. Отчего-то ему стало тоскливо, как наутро после веселого праздника. Он перешагнул через мертвого южанина, подошел к бедарцам, и Ллонах Донгруах обнял его за плечи одной рукой.

— И чего ты ринулся в драку, как годовалый жеребчик? Не терпелось обагрить клинок, а? — Ллонах шутливо подергал Эйфа за острый кончик уха, как ребенка. — Не наш это был бой, ну да ладно. Всё одно не лежало у меня сердце к ду-муйргреде. Мы — вольные сыны Бевре. Нет над бедарцем хозяина, ни перед кем он не склоняет головы. Не станем же склоняться пред Хендреккой Муйргреде!



Глава 5.

Эадан смазывал обожженные ладони Вальзира смесью льняного масла и кабаньего жира. Кабана этого он добыл на охоте ради свадебного пира, но зверь оказался слишком старым, чтобы подавать такое мясо привередливому Хендрекке. Эадан вспомнил, как роптали тогда рохтанцы, что выезжали на лов вместе с ним; сердились, что впустую рисковали лошадьми и собственными жизнями, ругали скупые на зверье гуорхайльские леса. У них-то в Рохта и вепри жирнее, и забивать их легче — не то, что этих остервенелых от голода гургейльских тварей… А вот же, пригодился-таки старый злодей! Знающие люди говорят, жир старого кабана — лучшее снадобье от ожога.

— Жаль, нет Сиандела, — проговорил Эадан, обращаясь больше к самому себе, чем к Вальзиру. — Утащила его Безглазая Женщина вслед за старшим братом-балайром. Уж он знал толк во врачевании. За одну ночь исцелил бы твои раны… Помню, мальчишкой загонял я коров в летний хлев, и тут одна шарахнулась, притиснула меня к стене, да так, что у меня весь дух из груди через рот вылетел — я ни наклониться, ни повернуться потом без крика не мог, во какой кровоподтек был, — Эадан провел рукой по своему боку, показывая, каких необычайных размеров был этот кровоподтек и заодно вытирая об себя измазанные в жире и масле пальцы. — Так Сиандел взялся меня выхаживать — еще Маэл Мактан не прошел, как я уже бегал с Мадге как ни в чем не бывало, — улыбаясь воспоминаниям о детстве, Эадан принялся перевязывать руки Вальзира. — Что ни говори, а Сиандел был добрый малый, хоть и не воин. Даже со мною, сиротой без родни и имущества, всегда был ласков.

Эадан закончил с повязками и раздумчиво заглянул в миску со снадобьем. На стенках налипло немного жира — жалко оставлять… Он соскреб весь жир и облизал пальцы.

— Ты бы поел, высокородный Вальзир, — вспомнил он, вычищая зубами жир из-под когтей.

Вальзир мотнул головой. Он будто боролся с рвотными позывами — Эадан испугался даже, не перекинулась ли на него та поганая рохтанская хворь.

— Не хочу. Воняет, — наконец выдавил из себя Вальзир.

— Воняет — не то слово, — согласился Эадан. — Ддавовы южане нам весь Ангкеим за… — он взглянул на стремительно сереющее лицо Вальзира и прикусил язык. — Потерпи еще немного, мой бесценный брат. Я уже велел рабам вымести всю солому и вычистить спальные ниши. Как закончат, запалим душистые травы и пройдемся по всему дому — о рохтанском смраде и памяти не останется, — пообещал он.

Эадан отставил миску на поднос, где остывал горшок с рыбной похлебкой — уже не такой густой, как та, что Эадан выплеснул в лицо Юхве Кег-Ульвдагейра. С сожалением Эадан вспомнил о жирных кусках рыбы — их, верно, растащили собаки. Может, заодно объели и обляпанное лицо Юхве… Эадан подавил смешок, чтобы не сердить Вальзира: он давно заметил, что Вальзир и сам не смеется, и чужой смех не терпит. Забираясь к нему на постель, Эадан поспешно перебрал в уме всё, что еще могло разгневать его неистового побратима — и вовремя вспомнил, что Вальзир свирепеет, если Эадан прикасается к нему грязными руками. Эадан начисто обсосал пальцы. С виду Вальзиром владела балайрская немощь: он мелко дрожал, закутавшись в медвежью шкуру до самых ушей, лицо его осунулось, глаза запали. Взгляд его блуждал по побеленным стенам хризского покоя — верно, пред ним открываются владения его бога, заросшие теми невиданными деревьями с темно-алыми плодами, что Эадан видел на росписях в Мелинделе. Набравшись смелости, Эадан приподнял край медвежьей шкуры и залез под него к Вальзиру.

— Любимый брат мой, хочу попросить тебя… — начал он, внутренне холодея от страха: конечно, балайрская немощь лишила Вальзира сил, но когда он вообще не казался бессильным? Разве возможно догадаться, что эти слабые руки, маленькие, как у ребенка, способны нанести удар столь небывалой мощи, что прут для очага пронзит насквозь голову взрослого мужа? О таком только в песнях о стародавних распрях можно услышать: о могучем Снюфтгере Десять Медведей, что одним лишь большим пальцем проламывал черепа, о яростном Вальдре Гра-Норне, что вытягивал из врагов кишки через глотки, об Орнаровом зяте Лайсе Тиане, что бил воинства Старших с такой яростью, что весь Трефуйлнгид содрогался от лесов рохта на юге до гурсьих гор Туандахейнена на севере… Эадана и самого прошибла дрожь — не то от страха, не то от возбуждения.

— Я знаю, ты сразил эту подлую росомаху Авенделя ради меня, — сказал Эадан, зарываясь лицом в мягкие, тонкие, как паутина, волосы Вальзира. — И моя благодарность тебе глубока, как лесные озера Унутринга… Но послушай меня, мой златоподатель, высокородный Вальзир, — продолжил Эадан с замиранием сердца, — Хендрекка не забудет нам убийство его элайров. А если и хотел бы, так дядя Видельге, Эрдир Кег-Фойлаг, и все свободные эсы старого Ванариха забыть не дадут… Мы не досчитались двоих южан, когда снимали с убитых их добро. Эрдира Кег-Зейтевидру и Ади Кег-Зильдегейма не оказалось среди мертвецов. Видно, как началась эта потеха Крады, они побежали к дверям за оружием, а после раздумали возвращаться… Они уже скачут к Пучеглазому, Вальзир. Войны с Карна Рохта не миновать.

Эадан ждал, что Вальзир хоть как-то откликнется, но тот по-прежнему молчал и даже не шевелился, только напрягся всем телом под руками Эадана. Эадану вспомнилось, как однажды упустил зайца — раненый, тот ускакал в чащу; когда Эадан наконец отыскал его по следам, того уже сковала броня смерти. И сейчас Эадана не покидало ощущение, что будто мертвого зверька держит…

— Райнар Фин-Солльфин и его родичи, ясно, рады, что мы с тобою обратились против южан, — продолжил он, устыдившись, что сравнил своего высокородного побратима с мертвым зайцем, — но их мечей не хватит, чтобы выстоять против Хендрекки. Рохтанцы вбили себе в черные головы, что это мы отправили дальним путем Видельге и других захворавших. Что всему причиной не мор, а яд… Наверняка эта ложь польется в уши Хендрекки и родичей Видельге, едва только Эрдир Кег-Зейтевидру и Ади Кег-Зильдегейм до них доберутся. Видельге Кег-Мора — единственный сын у своего отца, единственный племянник своего дяди по матери… — Эадан взглянул в лицо Вальзиру, проверяя, понимает ли он, и на всякий случай растолковал: — Род Видельге могущественный и знатный. Они потомки карнроггов Уллиров, что жили давным-давно… очень давно, еще до роггайна. Отец Видельге большой фольдхер. Все в старом Ванарихе слушают его слово. Его родная сестра была матерью Хендрекки. Геррод отца Видельге велик — не такой, как у наших фольдхеров, не такой даже, как у Турре Большого Сапога. Как у карнрогга у него геррод, понимаешь? Он и без Хендрекки способен пойти на нас войной, потому как все свободные эсы старого Ванариха поднимутся на его клич. Наши же свободные мужи… — Эадан вздохнул. — На преданность Гуорхайля нам нечего и надеяться. Они не станут окрашивать кровью острия рохтанских копий ради нашей правды, ибо не они, а захватчики-южане возвели тебя на карнроггское возвышение. И бедарцы уже сбираются в обратную дорогу… Потому я осмелился просить тебя, мой щедрый кольцедаритель, — сказал Эадан заискивающе, — проведи меня через болото еще раз, покажи дорогу к могильному холму роггайна Райнара. Ради тебя самого же и прошу, побратим мой, мой повелитель! Ты помнишь, как в ненастные дни изгнания даже ничтожная часть роггайновых сокровищ купила нам благосклонность Турре Фин-Эрды и карнроггов Эорамайнов? Верность Гуорхайля и Бедара обойдется куда дороже. Вальзир, нам нужен весь клад.

Эадан вылез из-под медвежьей шкуры, чтобы увидеть выражение лица Вальзира. Тот выглядел усталым. «Еще бы, шутка ли — убить воина прутом для помешивания углей!» — подумал Эадан. Он выпростал руки Вальзира из-под шкуры, взял его осторожно за тонкие запястья, не касаясь обожженных ладоней, и спросил, проникновенно глядя на него снизу вверх:

— Как же ты рассудишь, высокородный Вальзир?

Вальзир отчего-то медлил с ответом. Его взгляд остановился на Эадане — и стал неприятно прямым, пронзительным, словно он не на побратима смотрел, а на заклятого врага. Эадан невольно оглянулся на входной проем, прикидывая, сумеет ли спастись, если Вальзир вновь впадет в балайрское безумие. Конечно, его просьба справедлива — каждый эс бы понял, что Эадан стремится оборонить его, Вальзира, карнроггскую власть — а может статься, и жизнь. Но балайры не ходят широкими дорогами, что проложили боги для всех эсов. Балайровы тропы извилисты, они скрыты в туманах и колючих зарослях. Кто знает, какой каменистой тропой странствует разум Вальзира?

— Хорошо, — наконец произнес Вальзир. Острая ненависть в его глазах исчезла, уступая его обычной усталости.

Эадан вдруг осознал, что все это время боялся дышать. Он с наслаждением вздохнул полной грудью и явственно ощутил тепло жаровен, густой запах медовых лепешек, весеннюю сырость, которой сквозило из-под двери, ведущей на двор; вновь увидел, как наряден хризский покой — со свежепобеленными стенами, с совсем новой, еще не потускневшей росписью на балках, с узорчатыми коврами на полу и всеми этими чудесными хризскими вещицами. Эадана охватила радость — радость от того, что Рогатые поселили его в этом месте, красивом, как сундук с приданым карнроггской дочери, радость, что Вальзир согласился отдать ему сокровища роггайна, а не пробил ему череп железным прутом, что хотя Вальзир и отказался есть, зато теперь все эти сладкие жирные лепешки достанутся Эадану… Эадан заулыбался во весь рот и крепко обнял Вальзира.

— Спасибо тебе, великодушный мой брат, праздник мой, моя печень! С роггайновым богатством мы не то что от Хендрекки отобьемся, мы его из карнроггского кресла вытолкнем и тебя вместо него посадим!

Эадан до того воодушевился, что еле дождался, пока бедарцы, родичи Райнара Фин-Солльфина и все домочадцы, наконец, улягутся спать. Он знал, что должен быть рядом с Вальзиром, как благодарный побратим, — но от нетерпения Эадану не сиделось на месте. Он то и дело выбегал из хризского покоя: то помочь рабам выгребать грязную солому, то перетаскать изгаженные тюфяки из спальных ниш в баню, то проверить лошадей, чтобы были готовы к ночной вылазке на болото… Он выискивал новые и новые предлоги, лишь бы побыть снаружи, среди людей, в суете и толкотне, а не в гнетущем молчании с Вальзиром. Эадану нравилось, что все вокруг него заняты — и он занят тем же, потеет вместе со всеми, костерит южан вместе со всеми, перешучивается вместе со всеми — и можно смеяться во все горло, не боясь навлечь на себя балайрскую ярость. Он догадывался, что гуорхайльским элайрам пришлось по сердцу, что он, даром что побратим карнрогга, однако же не чурается трудиться с ними бок о бок. Когда Эадан и Райнар Фин-Солльфин, связав смердящие овчины и шерстяные одеяла в один большой тюк, несли его в баню, поскальзываясь и подворачивая ноги на наспех брошенных в грязь бревнах, Райнар сказал ему в перерывах между натужными вдохами и выдохами:

— Хендрекка пойдет на нас войной, как узнает… но ты поступил по чести, избавив Гуорхайль от рохтанцев. Я всегда знал, что ты… ух!.. что ты достойный сын Орнара, благородный Эадан. Заложу свой кафтан, что еще многие элайры… ох и тяжелые же эти овчины, Ку-Крухово нутро… еще многие элайры и свободные мужи Карна Гуорхайль придут под твою руку… когда до них дойдет весть о твоем деянии.

— Да услышит тебя Этли, Ткач Удачи! — ответил ему Эадан — и после, глубокой ночью оседлывая лошадей для себя и Вальзира, Эадан повторил шепотом: «Да услышит тебя Этли…»

Стараясь не наделать шуму, Эадан вывел лошадей из конюшни. Вальзир ждал его на дворе, взопревший и неповоротливый в чересчур длинной для него шубе, которую Эадан заставил его надеть — еще застудится, пощади Виату. Эадан обхватил Вальзира, поднатужился и усадил в седло. Потяжелел он, что ли? Верно, то геррод карнрогга придал ему весу. Эадан хохотнул про себя. Он легко вскочил на своего коня, взял под уздцы маленькую покладистую лошадку Вальзира (Эйф Кег-Райне, который выбрал ее по просьбе Эадана, сказал, что на таких ездят хризские авринтеи) и без спешки двинулся к крепостной стене. Эадан заранее приоткрыл ворота — по правде сказать, умаялся, пока сдвигал с места тяжелую створку, поэтому решил за собой не закрывать: какому вору взбредет в голову пробираться в карнроггскую усадьбу, полную бедарцев и воинов из рода Фин-Солльфин, да еще и в такую непогоду?

Эадан едва мог разглядеть кромку леса за сплошной завесой ливня. Ветер то заливал Эадану спину, то плескал потоки дождя в лицо — не спасал даже низко надвинутый капюшон его старого волчьего полушубка. Эадан надел его на удачу: сколько опасностей он в нем пережил — и сколько везения стяжал! Быть может, если б не свирепый дух зверя, прежде носившего эту шкуру, Эадан не сумел бы повергнуть Ниффеля-балайра в славной битве на Майв Фатайре… Эадан уже в который раз протер залитые дождем глаза. Видит Орнар, мало забавы отправляться в путь в такой ливень, но Эадан, напротив, возблагодарил за него Рогатых. Когда пришла пора выставлять на ночь стражу, Эадан сказал своим людям: «Что я буду за хозяин, если погоню вас мокнуть на воротах после того, как вы весь день трудились не разгибая спин? Нет уж, поберегите свои одежды — скоро не дождь, а кровь воинов Пучеглазого их пропитает!» Эадан сам восхищался собственным пройдошеством. Если Рогатые Повелители по-прежнему к нему благосклонны, никто в Ангкеиме даже не заметит, что Эадан и Вальзир покидали усадьбу. «Пригожий Этли, Младший Брат, забавник в пестрой шубе, любимец Матушки Сиг, — произнес Эадан скороговоркой, — и вы, мои достойные предки, Райнар, Эйфгир, Лайфе, Диад Старый, прошу вас, приведите меня к удаче — ради славы моей и всех вас!»

Они поравнялись с воротами хутора Скеги Фин-Турстейна — правда, давно уж его не называли хутором Скеги. Улайне Хира, Плачем Волка, прозвали его люди, и мало кто отваживался войти в ворота, даром что те стояли распахнуты настежь. Эадан толкнул пятками коня, желая поскорее миновать злосчастное это место. Ветер принес запах дыма — верно, Атта Говорящая с богами развела огонь в очаге. Лучше не думать, что она там варит… Перед мысленным взором Эадана возникли мертвые тела сыновей Морлы, лежащие на полу в доме Скеги. Эадану почудилось даже, что он чует мертвечину. «Тьфу, отврати наваждение, Орнар Отец Правды», — пробормотал он, сложив пальцы в защитный знак. Он слышал, что неразумные женщины из карнроггской усадьбы бегают к Атте спрашивать судьбу; но сам Эадан не возвращался на хутор Скеги с того великого и страшного дня, когда рука Вальзира забрала дыхание Тьярнфи Морлы. Видельге и Ллонах Донгруах с избранными воинами наведались сюда после, дабы убедиться, что их враг Морла мертв, но Эадан не знал, что сталось с его телом и телами Морлингов. Может, они так и лежат там, непогребенные, не уваженные, исполненные гнева и жажды мщения…

Хутор Скеги скрылся за стеной дождя, и Эадан вздохнул с облегчением. Он оглянулся на Вальзира и крикнул, силясь перекрыть шум ливня и ветра:

— Держись, уже скоро!

Вальзир не ответил, только еще сильнее сгорбился в седле, почти уткнувшись в гриву своей лошади. «Ох, как бы не занедужил», — сокрушенно подумал Эадан. Он и сам уже продрог, как Орнар в лоне у Безглазой Женщины, и ждал не дождался, когда окажется в тепле роггайнова могильника. Он пустил коня рысью, хотя и опасался за Вальзира — вдруг еще свалится, Вальзир точно годовалый младенец, которого для потехи усадили на лошадь. Надо бы поучить его, но не хочется срамить карнрогга перед его воинами; к тому же виданное ли дело, чтобы кто-то осмелился наставлять балайра? Даже мудрому Йорре Фин-Солльфину, воспитателю Аостейна Живчика, не всегда это удавалось… Эадан вновь оглянулся — убедиться, что Вальзир по-прежнему едет позади. Все-таки хорошо, что Эадан не поскупился на хорошую бедарскую лошадь — сама несет Вальзира, да так ровно и бережно, что ему и править не приходится. И масть, какой Эадан никогда не видывал — точно топленое молоко. Эадан сглотнул слюну. Крепостная стена сосен медленно надвигалась, вонзаясь вершинами в пятнистое от грозовых туч небо, и Эадан повторил не столько Вальзиру, сколько самому себе: «Скоро, скоро!»

Лес дышал сыростью, копыта лошадей увязали в раскисшем опаде. Но ветер здесь запутывался в ветвях и исчезал, а потоки дождя редели в кронах — и на том спасибо. Глаза Эадана засветились во тьме. Он поднял голову и принюхался, стараясь различить среди запахов прелой листвы, мха, хвои, смолы и влажной земли тот удушливый гнилостный запах Мундейре, что в его памяти навсегда соединился с образом Вальзира. Конь Эадана тревожно всхрапнул — взращенный на просторах Бедар-ки-Ллата, он не привык к лесу; но лошадка Вальзира переступала через сплетенные корни и упавшие ветви со своим неизменным спокойствием. «Умница, Киртю-Вэньтю», — похвалил ее Эадан. Он двинулся на запах болота, который становился все явственнее, чем дальше они углублялись в лес. Наконец показались заросли колючего кустарника. Эадан спешился, помог спешиться Вальзиру и скинул полушубок.

— Поспешим, высокородный брат, — сказал Эадан. — Как бы на наших лошадок не позарились волки…

Бросив последний взгляд на лошадей, Эадан принялся прорубать путь через кустарник — чтобы Вальзир не ободрался, да и проносить роггайновы сокровища будет сподручнее. Намокшие ветви не поддавались, больше гнулись, чем разрубались; Эадан выбился из сил, пока расчистил дорогу. Он помнил, что к болоту ведет крутой склон, и взял Вальзира за ворот шубы — удержать, если тот поскользнется.

Мелкими шажками они спустились. Болото Мундейре простиралось перед ними зеленой поляной, будто заманивало, — оно уже вовсю цвело, и резкий одурманивающий аромат багульника смешивался с запахом гнили.

— Не дыши, — приказал Вальзир.

Эадан аж вздрогнул от неожиданности. Странно и незнакомо прозвучал голос Вальзира в настороженной лесной тишине. Не говоря больше ни слова, Вальзир двинулся через болото, ничуть не колеблясь — будто не по гибельной трясине ступал, а по знакомому с детства дому. Впрочем, это ли не родной дом Вальзира? Сколько лет он провел здесь один, таясь в этих зарослях, поджидая, подкрадываясь… придушивая и притапливая… Эадану стало не по себе. Он спохватился, что забыл поклониться Ддаву, не произнес положенные слова приветствия, чтобы зловещий хозяин Мундейре пустил Эадана в свою вотчину и удержал своих элайров-утопленников и коварных дочерей, охочих до горячей эсской крови. Но теперь Эадану было не до поклонов. Вальзир шел через болото так легко и скоро, что Эадан едва за ним поспевал. «Вот кто хозяин Мундейре», — подумал Эадан, и его прошибла дрожь. Он не помнил, как добрался до могильного холма в первый раз. Откуда знать, ведет ли его Вальзир верным путем — или заводит в ловушку? Сколько эсских костей лежит на дне этой топи? Обглоданных костей… Эадан пошатнулся, нога его больно подвернулась, соскользнула — и по колено провалилась в болото. Он истошно закричал, вырываясь из цепкой хватки трясины; страх и тошнотворные ароматы болотных трав на один миг залепили ему нос и горло. Эадан глотнул ртом воздух — и почувствовал, как голова его тяжелеет и уплывает куда-то, словно он напился вина с кифиллирой. Он отчаянно потер глаза.

Вальзир стоял в нескольких шагах от него, едва ли не до плеч скрытый высокими, противоестественно толстыми стеблями «жабьей печали».

— Говорил, что ты не надо дышать, — в его голосе слышалось недовольство.

Эадан потряс головой, отгоняя дурноту.

— Говорил, говорил, высокородный Вальзир…

Зрение немного прояснилось, и Эадан увидел невдалеке долгожданный теплый камень и могильный холм, весь поросший буйной зеленью. Эадан и сам не знал, отчего зазеленевший могильник показался ему еще более жутким. Что-то неправильное, пугающее, даже — угрожающее было в этом неудержимом цветении жизни там, где правила погибель. Что питает эти пышные цветы и мясистые листья? Верно, то же, что питало Вальзира все эти годы… Эадану вдруг представилось могучее черное сердце, что глухо бьется в глубинах Мундейре, согревая то, что не должно быть теплым, и оживляя то, что не должно жить.

— Погоди, я проверю лестницу — не сгнила ли, — прошептал Эадан: отчего-то не хотелось говорить в полный голос. Ему всё чудились изменчивые фигуры, шныряющие в болотных травах за завесой дождя.

Опустившись на колени у могильного холма, он пошарил рукой в проеме, нащупал веревочную лестницу и несколько раз с силой дернул.

— Вроде крепкая…

Эадан начал спускаться, не отрывая глаз от проема над собой — никак не мог отогнать подозрение, что Вальзир того и гляди отвяжет лестницу и оставит его умирать в могильном холме.

Как только Эадан почувствовал твердый камень под ногами, он крикнул: «Твой черед!» — и отошел от отверстия.

Вальзир спустился следом — с ловкостью, какой Эадан от него не ожидал. «Не отвязал-таки лестницу», — подумал Эадан, мысленно посмеиваясь над своими нелепыми опасениями — и вдруг осознал, что остаться наедине с Вальзиром в могильном холме, посреди лесного болота, где лишь отродья Ддава услышат его крики, пугает ничуть не меньше.

— Где очаг? Ты помнишь, где очаг? — прошептал он, стараясь не думать о рабе Орнарине с хутора Скеги, чей нож, Эадан знал, Вальзир до сих пор где-то прячет, о женщине, что прежде носила то Вальзирово платье, о мальчишке, которому принадлежала Вальзирова рубаха — и о множестве других, сгинувших в лесу, про кого гуорхайльцы говорили: «Ку-Крух зазвал в гости»… Эадан едва удержался от того, чтобы отпрянуть, когда влажные холодные пальцы легли ему на запястье. Вальзир потянул его за руку и провел за собой вглубь холма.

— Тут огонь, — сказал он.

— Спасибо, возлюбленный брат…

Эадан вытащил из-за пазухи огниво и трут, принялся высекать искры, в то же время осматриваясь. Его зрение постепенно привыкало к темноте. Он искал глазами Вальзира, но того было не видать, хотя еще мгновение назад он держал Эадана за руку. Как же бесшумно Вальзир ходит… Эадану никак не удавалось разжечь огонь. Он встал на четвереньки, раздувая принесенные с собой угли, а сам думал: «Точь-в-точь как в тот раз. Всё в точности как в тот раз. Я развел огонь, улегся у очага. Не слышал, как он подошел со спины. Еще никому не удавалось подкрасться ко мне незамеченным… Он мог меня убить. Он сказал, что не хотел убивать… Обещал, что не станет убивать…»

— Вальзир, — позвал Эадан — и сам удивился, как жалко прозвучал его голос. — Вальзир, ты устал поди?.. Ты приляг, пока я тут роггайново добро собираю…

Валезириан промолчал. Он слышал Эадана, но его слова казались сейчас бессмысленными, чем обычно, незначительными, просто шумом, как шорох ливня снаружи. Опустившись на пол у стены, Валезириан прильнул к ней всем телом и привычно провел рукой по бесчисленным зарубкам. Он перебирал их пальцами — перебирал каждый день, прожитый в теплой мертвой тишине могильного холма — день за днем, день за днем. В бесконечности этой, в однообразии почти одинаковых зарубок, почти одинаковых дней, Валезириан незаметно для самого себя ощутил умиротворение, столь для него редкое. Он прикрыл глаза. Можно притвориться, что он по-прежнему здесь живет. Что он никуда и не уходил… Что не было этих скитаний по чужим домам и чужим землям, среди чужих людей, с чужими людьми, этих изнуряющих, потрясающих самую его душу перемен, от которых нет спасения; хадаров, которых пришлось убивать — и тех, кого он оставил жить… Валезириан вонзился ногтями в зарубку. Умиротворение схлынуло, будто и не бывало. В горле начал скручиваться горький узел стыда, сожалений, скорби по себе прежнему, потерянному навсегда, и отчаянной, невыносимой злости — на себя, на Эадана… Эадан не понимает. Эадан забирается к нему в постель, улыбается, радуется — о, как Валезириан ненавидит эту его беззаботную пустоголовую радость! — обрушивает на Валезириана поток негидийских слов, донимает своими хадарскими ласками, и наслаждается, наслаждается — каждый миг явственно, неприкрыто наслаждается тем, что должно вызывать лишь отвращение. Валезириан сжал руку в кулак, вдавливая пальцы в обожженную ладонь. От боли узел в горле чуть ослабился — Валезириан смог вздохнуть. Эадан не понимает. Он решил, что Валезириан защищал его, Эадана, когда убил того сциопофорита. Валезириан не стал разубеждать. Просто не было сил на то, чтобы собирать в памяти негидийские слова, складывать их в фразы, пытаться выразить этим скудным, грубым языком то, что его терзало. Да и стоило ли пытаться? «Как объяснить слепому различие меж слюдой и сапфиром?» — вспомнилась Валезириану строка из назидательной поэмы. Разве Эадан способен понять, как это страшно — чужие голоса, слишком громкие, угрожающие, хадарская речь, вторгаются, негде укрыться, клинки в руках хадаров, уж было поверил, что здесь безопасно, но нигде не безопасно, нигде нет покоя, хадары уже здесь, наступают, настигают, Валезий Эгифор Камламетен, Иухивия Ксаней Камламетен, Аурениан Хризилл Камламетен, Фона Миркацион Камламетен…

— Вальзир, Вальзир, что ты, что стряслось? — Эадан бежал к нему гремя котлом, полным чашей и ковшей. Наконец опомнился, поставил котел на пол и бросился на колени перед Валезирианом. — Что с тобой, бесценный мой брат?

Валезириан посмотрел на свои руки — повязки потемнели от крови.

— Зачем же ты раны свои разбередил, моя печень, — огорченно пробормотал Эадан.

Валезириан пошевелил искусанными губами.

— Почему..?

— Не знаю, почему. Тебе лучше знать, почему…

— Почему печень? — переспросил Валезириан.

Эадан поколебался, но все-таки собрался с духом и притянул Вальзира к себе.

— Так у нас говорят… У эсов… Все равно что сказать «моя жизнь». Без печени-то не проживешь, — объяснил он, укачивая Вальзира в объятиях. Сердце Вальзира билось часто и неровно. «Трепыхается, как вутья в силках», — подумал Эадан с непонятной нежностью.

— Без печени не живешь, — повторил Валезириан.

Так легко поверить, что ничего этого не было. Обратить все вспять, вернуть все как было. Притвориться, что никогда не покидал могильный холм. Что Эадан никогда не называл его этим глупым ласкательным словом, которое только кровожадные негидийцы могли счесть ласкательным. Что добил его сразу, как следовало, — срезал мясо, бросил остатки в болото, и так никогда и не узнал, каково это, когда тебя называют своей печенью… Валезириан тихо выдохнул. Он обвил одной рукой шею Эадана, спрятал лицо у него на груди и вложил нож обратно в рукав.


Глава 6.

Они его даже не оплакивали. Единственного сына, наследника всего Ванариха, последнего молодого отпрыска этого медленно гниющего старинного семейства — они его не оплакивали. Хендрекка заметил, как посерело лицо матери, как на несколько долгих мгновений взгляд отца стал пустым и мертвым, как окаменел на своем почетном месте побратим деда, напомнив Хендрекке страшные фигуры Младших-хранителей дома, которым до сих пор кланялись в этих краях. Но никто не проронил ни слезинки, не произнес ни слова сетований. Они сразу заговорили о мести.

— Дождемся твоего шурина, Вингефрид, — сказал Юрмари Аиль-Кехт — да так властно, будто это он здесь хозяин. — С ним в Мелинделе осталось с полтора десятка наших людей, так? Да к ним еще элайры Моргерехтов. Ты, Рисар, покуда поездишь по хуторам, соберешь свободных мужей с оружием. Я же отправлю посланца в Карна Фальгрилат, пускай мои зятья пришлют воинов нам в помощь.

— Мальчишка Эйдаккар тебе уж не зять, — прохрипел Веорманред Кег-Мора из спальной ниши. — Он породнился с этим моддурским лисом Гунваром. Нынче все в Трефуйлнгиде ему зятья, — старик с неприязнью воззрился на Хендрекку: верно, до сих пор не простил ему женитьбу на Келавейт, падчерице Гунвара.

— Не вина Хеди, что Тааль так рано забрала мою дочь в свою ледяную усадьбу. Негоже бездетному властителю вдоветь, — произнес Юрмари Аиль-Кехт примирительно. — Я слышал от людей из Фальгрилата, молодой Хеди Эйдаккар благоразумный и справедливый карнрогг. Ко всему, Риханг по-прежнему зять мне. Он всегда был почтительным юношей, он не откажет нам в просьбе.

Веорманред зашелся в надрывном кашле. Юрмари, и сам уже старик, помог побратиму сесть в постели и подложил ему под спину жесткие продолговатые подушки, какие шьют женщины с Кайре-ки-Ллата.

— Напрасно Господь удлинил мои годы, если я, потомок Уллиров, унижусь просить у Эйдаккаров! Всё их карна не сравнится и с третью моего фольда, а геррод и того меньше! — едва только прокашлявшись, заявил Веорманред. — Хороши зятья — один спины не разгибает оттого что калека, другой — оттого что страшится поднять голову перед Эорамайнами! Да и сам ты хорош, Юрке, — их отец тебя изгнал, а ты до сих пор его ничтожных сыновей нахваливаешь, будто собственных.

Хендрекка отвел глаза. Когда бы он ни остановился у Кег-Мора, Веорманред всякий раз затевал с побратимом эту перебранку, старую, как они сами: о прежнем побратиме Юрмари, фальгрилатском карнрогге Инире Эйдаккаре, который давным-давно (Хендрекке так и вовсе казалось, что еще в доорнаровы времена) изгнал Юрмари из Карна Фальгрилат за убийство другого элайра. Юрмари нашел пристанище у Кег-Мора — и много зим они с Веорманредом ждали смерти карнрогга Инира, чтобы побрататься. За это время старший сын Веорманреда Вингефрид и единственный сын Юрмари Рисар успели вырасти и смешали кровь друг с другом — в Рохта потешались, что это отцы их заставили, потому как сами не могли. Наконец Инир Эйдаккар отправился дальним путем в палаты Орнара, оставив карнроггом юного младшего сына, Юрмари назвал Веорманреда братом, но до сих пор и дня не проходило, чтобы Веорманред не взялся забрызгивать Инира грязью, как будто по-прежнему боялся, что Юрмари вернется к своему первому побратиму. Вот и сейчас старый Кег-Мора пустился в рассуждения о том, сколь бесчестно поступил карнрогг Инир, когда оценил геррод какого-то элайра выше геррода карнроггского побратима. Разумеется, вспомнились и Фригедорик Уллир, который ради мести за побратима убил родного брата, и Орнарейм Уллир, вызвавший на поединок отца-карнрогга лишь за то, что карнрогг оделил его побратима недостаточно почетным куском мяса. В Рохта шутят, Кег-Мора и по нужде сходить не могут, не помянув при этом Уллиров. Всё в этом доме, богато обставленном, но темном и тесном, точно возглашало: «Глядите, мы — преемники Уллиров, тех самых достославных карнроггов Уллиров, что правили этой землей в лучшие, благородные времена! Тех самых Уллиров, о чьей героической и печальной судьбе поют сказители по всему Трефуйлнгиду!»

Хендрекка помнил, как в детстве отчаянно не любил гостить у родственников матери, среди всей этой седой древности, выставленной напоказ: драгоценных ковров, на которых уже нельзя различить узор, драгоценной утвари, к которой страшно прикоснуться — казалось, только тронь, и она рассыплется в прах — среди самих Кег-Мора, что даже не в праздники одевались в одежды, крашенные в дорогой черный цвет, и сами казались такими же пугающе древними, как и всё, чем они себя окружили. Хендрекке не нравилось, что дедушку и дядю следует величать «высокородными» — это он, Хендрекка, высокородный, он сын карнрогга, а эти неприветливые, высокомерные люди, украшающие себя изображениями воронов и сами похожие на зловещую птицу-спутницу несчастий, — нет, какие они высокородные, они всего лишь фольдхеры! И всё-то их родство с теми старинными карнроггами из сказаний сводится к тому, что предок Кег-Мора побратался с карнроггским сыном из хиреющего Дома Уллиров уже на исходе их владычества.

Между родителями Хендрекки никогда не было согласия. Должно быть, присваивая себе геррод Уллиров, Кег-Мора сочли, что вместе со славой давно отгремевших подвигов они наследуют и заклятую вражду с Моргерехтами. Мать Хендрекки, Ярбург, дочь Веорманреда Кег-Моры, частенько напоминала мужу, кем был его прародитель — мятежным элайром, которого с позором изгнал ее могущественный предок. Когда Хендрекка вспоминал мать, в памяти возникали лишь эти ее бесконечные, бесплодные споры о том, чей род знатнее. Ярбург была убеждена — и не считала нужным скрывать — что брак с Хюннером Моргерехтом не подобает ее высокому рождению. Хендрекку это уязвляло, ведь он и сам был Моргерехтом, любимцем отца, тем, кто продолжит его род, а не род Кег-Мора. Мать сама не давала ему забыть об этом. Каждое мгновение, что Хендрекка был рядом с нею, он чувствовал: она видит его не сыном, нет, прежде всего она видит в нем Моргерехта. В гостях у ее родственников Хендрекка ощущал это отторжение еще явственнее: оно исходило здесь от каждого, от старика деда, от брата матери, от их побратимов, даже от работников и рабов, которые держались с таким же заносчивым достоинством, что и хозяева. Мать уезжала навещать родню чаще, чем подобало жене, но Хюннер ее не удерживал — Хендрекка подозревал, что без нее отцу дышалось вольнее. Пока не родился братец Турд, мать брала с собой Хендрекку — для вида, ведь на деле никто в ее семье не жаждал принимать в гостях Моргерехтова сына. Хендрекка помнил, как растягивалось, точно смола, время в этом темном, затхло пахнущем доме, под угрюмыми взглядами хризских святых, Младших и воронов. Что-то странное висело между матерью и ее родственниками — Хендрекка не понимал, но чувствовал — в нечаянно сорвавшемся слове, в дрогнувшем голосе, во взгляде, в движении; в том, что отец матери, Веорманред Кег-Мора, будто бы не рад ее приезду, а его побратим будто сдерживает обиду; в том, как смотрит на нее брат Вингефрид — с непонятной жалостью, с виной, и как сама она, собираясь в обратную дорогу, всякий раз надеется, что отец позволит ей остаться. А потом родился Турд, и странное повисло и в Мелинделе, точно переползло из Ванариха вслед за матерью. Отец советовался о чем-то с Фоной Иефилатом, женщины что-то высчитывали, и все говорили, что не рохтанское это имя — Турд; не рохтанское, фальгрилатское. Отец позвал Хендрекку к себе и поил вином — не столько поил, сколько напивался сам; говорил, что Хендрекка его отрада, что он настоящий Моргерехт, весь в отца, вот и нос его, и губы — поистине моргерехтовские; сказал, что пора Хендрекке повидать другие края, надеть алый плащ тирванионского гвардейца, как сам Хюннер в юности. И хотя Хендрекку взволновала мысль о Тирванионе, великолепном Золотом Городе, о котором он столько слышал от хризских послов и от тех рохтанцев и бедарцев, которым посчастливилось там побывать, он догадался, что отец его отсылает — подальше от странного, что творилось в Мелинделе. А потом отца постигла нежданная смерть, Юфтан-нагулыш, назвав себя карнроггом, прирезал и несчастного маленького Турда, и его мать — и все ее обиды, секреты и печали умерли вместе с ней. Но Хендрекке навсегда запомнилось это чувство — чего-то невысказанного, мрачного, враждебного, что обволакивало мать и всех Кег-Мора точно туманом. Может, оттого он так упорно избегал родства с ними: и когда предпочел падчерицу Гунвара дочерям Юрмари Аиль-Кехта, и когда отказался отдать Вальебург в жены Видельге. Пускай Кег-Мора оскорбляются. Вон, Уллиры связали судьбу своего рода с родом Кег-Мора, и что с ними сталось? Сгинули, как не бывало…

— …всё ваш неугомонный род, — вычленил Хендрекка в стариковской брани Веорманреда. — Лишь бы прибиться к делам карнроггов, запустить руки по локоть в чужие дрязги! Кег-Фойлаг и сам весь век просиживает у Моргерехтов под боком, о собственном фольде и не вспоминает, так и нашего Вильке под Моргерехта переплавить задумал. Хорош воспитатель, что тут скажешь! Собственного племянника, сына сестры, отправить в Гургейль — прямо в лапы к этим ржавоголовым потомкам отцеубийц!

Мать Видельге поднялась с похожего на трон кресла, в котором восседала вместе с мужем.

— Ты моего брата не хули, батюшка, — с достоинством возразила она тестю, и Хендрекка поразился, насколько эта статная, красивая женщина похожа на Эрдира Кег-Фойлага. — Сам знаешь, Эрдир любил Видельге как родного сына. Наш фольд хотел ему отдать, только о возвышении его и радел. Кто мог помыслить, что эти гургейльские росомахи, эти отцеубийцевы отродья, эти… эти…

Рисар Аиль-Кехт сжал ее руку, успокаивая.

— Благородная Фойлберга права, — поддержал он жену своего побратима. — Несправедливы и не заслуженны твои упреки, дядюшка Веорманред.

— Вот еще изгнанников сын будет наставлять меня в справедливости! — фыркнул Веорманред.

Юрмари Аиль-Кехт проглотил оскорбление.

— Сын, не забывай, мы гости в этом доме, — сказал он Рисару с укоризной.

Похоже, Рисар слышал это далеко не в первый раз — его карие глаза начали разгораться багровым. Он поспешно опустил голову, чтобы Веорманред и отец не заметили, и пробормотал слова извинений. А Хендрекка подумал с презрением и жалостью, как, наверно, тягостно терпеть такого побратима — изо дня в день сносить попреки и унижения, мириться с его прихотями, покорствовать, не смея поднять голос против его воли, даже если воля эта — лишь самодурство. Эсы говорят, не будет покоя ни побратимам, ни их родичам, если побратимы не равны. «Уж с Нэахтом я был повелителем», — сказал себе Хендрекка. Вновь проснулось уже ставшее привычным горе. И зачем он вспомнил Нэахта? Если б Нэахт сейчас был здесь, уж он бы не смолчал. Нэахт и так, бывало, говаривал, когда речь заходила о Кег-Мора — роде долгожителей, как величали их в Трефуйлнгиде: «Долгожители, чтоб их демоны покрыли! Не выпроваживают своих стариков на зимнюю ночевку — вот и долгожители. А как по мне, так старого брехуна Кег-Мору давно пора раздеть до нижней рубахи и оставить на волю Господа и голодного зверья». В прежние дни Хендрекку ужасал этот старинный хадарский обычай, который, как говорили, все еще жив к северу от Карна Рохта; но сейчас он вообразил, что стало бы со старым спесивцем Веорманредом, услышь он Нэахта, — и едва сдержал смех.

— А ты что отмалчиваешься, внук? — Веорманред вдруг впился в Хендрекку своим не по-стариковски ясным, пронизывающим взглядом.

Хендрекка смешался. У всех Кег-Мора были эти их странные глаза, словно нарисованные бледно-голубой эмалью; в обрамлении темных ресниц они казались полубезумными. Хендрекка всегда думал, что именно из-за глаз красота Видельге столь пронзительна; и ему неприятно было видеть их у Веорманреда. Как будто старик вырвал глаза у красавца-внука и вставил себе.

Содрогнувшись, Хендрекка отогнал омерзительное видение.

— Не желал вторгаться в твою скорбь, высокородный отец моей матери, — ответил он, стараясь не смотреть на Веорманреда.

— Не время нам скорбеть, — отрезал Веорманред. Он перегнулся через высокий резной бок спальной ниши и ткнул пальцем в сторону Хендрекки — тот вжался в стену, на миг испугавшись, что узловатые когтистые пальцы схватят за горло. Веорманред продолжал, потрясая рукой перед Хендреккой: — Ты сын моей дочери! Мой наследник Видельге — твой двоюродный брат! Этот самовлюбленный дурень Кег-Фойлаг, его воспитатель, — твой первый элайр! Ужели твоя кровь не взывает о мести, Хеди?

— Да, дедушка, — нехотя согласился Хендрекка.

Он догадывался, что для Веорманреда, для всех Кег-Мора, их побратимов и элайров, он, великий карнрогг Хендрекка Моргерехт, авринт и защитник веры, — по-прежнему тот оробевший мальчишка, каким они видели его с матерью. Он и сам чувствовал себя ничтожным перед призраком старинной славы Уллиров, стоило ему оказаться в этом негостеприимном доме, всегда натопленном жарче, чем следовало — видно, Веорманред Кег-Мора не мог согреть старые кости. Хендрекку покоробило, что Веорманред назвал его Хеди — точно сравнял с этим жалким фальгрилатским карнроггом, Хеди Эйдаккаром. «Угораздило же Кег-Зильдегейма и Кег-Зейтевидру застать меня именно тут, в этом клятом вороньем гнезде! — выругался про себя Хендрекка. — Да лучше б я дал крюк к северу, не пожалел дня пути… А, распотроши Ку-Крух!»

Негодование на Эадана и Вальзира, посмевших восстать на него, их господина и благодетеля, отступило перед злостью на Кег-Мора. С тоской Хендрекка понял, что ему от них не вырваться. Кег-Мора не отпустят его домой в Мелиндель, пока Хендрекка не поднимет своих воинов на Карна Гуорхайль. А ведь еще недавно, минуя Гурсью гряду на обратном пути из Ангкеима, Хендрекка с гордостью думал, что совершил то, чего жаждали все его предки-карнрогги — возвратил своему роду земли, отнятые ненавистным гургейльским завоевателем Ниффелем Широким Шагом. Да не только их — весь Карна Гургейль отныне во владении Дома Моргерехтов! И что же теперь? Из-за кучки мертвых элайров и Видельге, который без сомнения сам накликал на себя беду своей заносчивостью, — всё потеряно? Хуже того, Хендрекке придется созвать свободных эсов Карна Рохта и бросить их проливать кровь на сырой мох Гургейля — не ради богатства и славы Хендрекки, а ради рода этих самозванных наследников Дома Уллиров. Они и его воинов вознамерились присвоить, как присвоили геррод карнроггов древности! «Воронье, как есть воронье», — подумал Хендрекка — и усмехнулся про себя: а ведь и воронов своих они тоже присвоили — в память об Уллирах, чье прозвание и значило «ворон». И теперь Кег-Мора вонзили когти в самого Хендрекку…

«Вот бы Нэахт был сейчас со мной!» — подумал Хендрекка неожиданно для самого себя. Он и сам не знал, как Нэахт помог бы ему с Кег-Мора, мятежными зятьями и возвращением власти над Карна Гургейль. Хендрекке просто захотелось — отчаянно, до боли захотелось, чтобы Нэахт оказался рядом. Странно было думать, что на этот раз не он, а кто-то другой поведет воинов Рохта на бурю мечей…

— …и ты, мой внук, поведешь их, — прокаркал голос Веорманреда подобно эху.

Хендрекка опешил.

— Я, дедушка?

— Мой высокородный отец рассудил по правде, — величаво наклонил голову Вингефрид Кег-Мора. — Ты сам напитаешь клинок кровью вероломных бедарцев и твоих непочтительных зятьев. Вспомни, чему учит нас истинная вера, — Вингефрид красивым жестом указал на потемневшие от времени иконы в углу дома, прямо над идолами Младших. — Как поступил Вседержитель, когда его первый элайр дерзнул посягнуть на его могущество? Грозный и справедливый владыка сразился с непокорным и изгнал его и всех его приспешников — прочь из своего цветущего карна, в ледяные владения Тааль, где голод, промозглые ветры и позор изгнания будут терзать их до Последнего Рассвета. Так и тебе, сын моей сестры, должно без колебания покарать твоих осмелевших элайров, посмевших восстать на тебя, их щедрого кольцедарителя.

Хендрекка потер висок. Утащи Старший этого Вингефрида с его искушенностью в истинноверских сказаниях. На всё у него найдется хризская притча — да такая, чтобы была на руку ему самому. Он говорил о великом восстании Господних элайров в начале времен, а намекал как будто на родоначальника Моргерехтов, что восстал против карнрогга Фреадгунрекка Уллира и был изгнан из Карна Ванарих. У Хендрекки засосало под ложечкой. Речи Вингефрида напомнили ему ссоры родителей. «Ддавовы Кег-Мора, — подумал Хендрекка, — до того вознеслись, что уже с самим Всевышним себя сравнивают!» Хендрекка не любил это сказание. Он знал, что должен бояться и ненавидеть врага всех божьих созданий — его изображения в доме бога и в хризских священных книгах, которые показывал Фона, и в самом деле повергали в страх. Но слушая предание о его восстании, Хендрекка не мог ему не сочувствовать. Оно так походило на печальные песни об изгнанниках, под которые отец и его элайры любили поплакать вечерами, что в детстве Хендрекка не понимал, почему на этот раз изгнаннику не следует сочувствовать. Разве можно не восхищаться отвагой и гордостью мужа, что бросил вызов тому, кого называют Всемогущим? Не то же самое ли совершали герои Трефуйлнгида, когда презирая смерть шли на бой, заранее зная, что им не победить?

— Каждое твое слово — что самоцветный камень, дядюшка, — вяло отозвался Хендрекка, когда Вингефрид наконец-то закончил чваниться своей ученостью. — Верно говоришь, негоже оставлять непослушание моих зятьев без расплаты.

— Выбрал ты себе зятьев, один лучше другого, — прокряхтел Веорманред. — Что прежний, что нынешние — не зятья, а посрамление. Отдал бы Вальебург за нашего Вильке, мы бы с тобой сейчас не к битве готовились, а на моих правнуков любовались! В дальние края отдают лишь невест с изъяном — так говорят эсы. А добрых невест должно в своем роду оставлять.

Хендрекку так и подмывало сказать: «Отчего ж ты тогда сам взял себе жену из дальних краев? Кто из вас двоих был с изъяном?» В детстве Хендрекку удивляло, что его бабка по матери — настоящая хризка. Он разглядывал дедушку — узкое костистое лицо, изогнутый нос, бледную кожу, эти его страшные пустые глаза — и недоумевал, какая хризка могла пожелать себе такого мужа. Хендрекка слышал, что она была знатной вдовой, много старше Веорманреда. Прожив несколько лет в усадьбе Кег-Мора, она возвратилась в родной Тирванион, устав от суровых диких краев и склочного нрава мужа. Впрочем, у Кег-Мора было в обычае отсылать жен — еще одна причуда, воспринятая ими от Уллиров. Дядя Фоадим, у которого Хендрекка жил в Тирванионе, вспоминал мать с теплотой. Ее стараниями он стал главой городской гвардии — первым эсом, которому пожаловали этот высокий чин. Двоюродный брат Фоадима, сын брата его матери, жил в предместье Тирваниона. Они посылали друг другу подарки на праздники Эхисто и Иолалия, а однажды дядя даже взял Хендрекку с собою в гости. То было первое лето Хендрекки в Тирванионе. Он плохо запомнил этот день, одурев от непривычного окружения, хризской учтивости и бесконечных разговоров на иноземном языке. Он знал, что троюродный брат, потомок того важного пожилого хриза, что сладко улыбался Хендрекке в тот безумный день в предместье Тирваниона, ныне настоятель Тратикумского монастыря. Чудно, что благодаря Веорманредовой блажи у Хендрекки в родственниках оказался хризский святой человек. Чего только не вытворит затейник Этли… Может, он и сейчас посмеивается, готовясь взмахнуть над Хендреккой своей пестрой шубой, сшитой из шкур всех зверей на свете, больших и малых.

Этли всегда любил Хендрекку — так говорили в Трефуйлнгиде. Всякий раз, когда Хендрекка сам вел воинов в бой, они стяжали победу — и всякий раз Хендрекка возвращался из пляски клинков без единой раны. Глядя на него, Нэахт ворчал: «Всё оттого, что твой хризский доспех слишком красив — неприятелям жалко его портить». А Хендрекка отзывался со смехом: «А может, я сам слишком красив?» И Нэахт бросал на него этот свой тяжелый, сумрачный взгляд, какой эсы называют «гурсьим». Вспомнив его, Хендрекка почти ощутил его на себе, будто Нэахт смотрел на него откуда-то из сумрака. Конечно, глупо представлять, что Нэахт здесь… Даже будь он жив, он не переступил бы порога дома Кег-Мора — ведь они объявили себя потомками Уллиров, заклятых врагов Бедара. Когда Хендрекке приходилось проезжать через старый Ванарих с Нэахтом, тот приказывал своим людям устроить стоянку под открытым небом — прямо напротив ворот усадьбы. Хендрекку всегда забавляло, что Нэахт готов всю ночь мерзнуть снаружи, лишь бы досадить Кег-Мора. Стоило кому-нибудь из Кег-Мора выйти на двор, как они менялись в лице и принимались корить Хендрекку за то, что он побратался с презренным бедарцем. А Хендрекка, дождавшись, когда все в доме уснут, выскальзывал за ворота к Нэахту, каждое мгновение ожидая, что дедушка Веорманред схватит его за волосы и втащит обратно в дом. Хендрекка тихо вздохнул. В те ночи он словно вновь становился молодым — тем юным тирванионским гвардейцем, что перелезал через ограды и прокрадывался через спящие ночные сады в покои к хризским вельможам. Хендрекка забирался к Нэахту, продрогнув в ночном холоде, прижимался к нему всем телом, и Нэахт, польщенный, даже забывал ругать Кег-Мора. Они молча лежали, накрывшись попоной, слушая ночные шорохи, сонное фырканье лошадей, дыхание бедарцев, спящих вокруг; глядели в по-летнему светлое небо и постепенно сами погружались в сон.

Хендрекке мнилось, что и сейчас, стоит ему выйти за ворота усадьбы, он увидит костры бедарцев. Нестерпимо захотелось выйти — вырваться из этой давящей дымной духоты на волю, полной грудью вдохнуть душистый весенний воздух. Верно, этим томился Нэахт, когда говорил, что сыну Бевре не жить в четырех стенах, как не жить дикому зверю в неволе. Иногда он даже повелевал своим воинам поставить бедарский шатер во дворе Мелинделя и уходил туда спать. Хрискерта, конечно, принималась браниться — что подумают послы императора при виде такого хадарства? Хендрекка слабо улыбнулся, стараясь не замечать, как что-то — словно тонкая игла — раз за разом пронзает сердце. Надо выйти, размять ноги — глядишь, и боль уйдет. Лекарь-хриз говорит, задымленный воздух точно медленный яд для плоти и духа. Вот отчего Хендрекке сейчас так тяжко…

Он встал с лавки, натянул рукава бобровой шубы, которую скинул в тепле дома.

— Пойду, проверю лошадей, — сказал он, стараясь не встречаться взглядом с Веорманредом.

Он протиснулся по узкому проходу меж сундуков и старинной утвари, придерживая полы шубы — еще, чего доброго, собьет какую-нибудь драгоценную вещь, принадлежавшую герою из рода Уллиров. Вышел за порог и с наслаждением сделал глубокий вдох. В голове стало яснее. Он посмотрел на звезды, уже зажегшиеся в вечернем небе; вспомнил, как Нэахт называл созвездия — каждое было зверем, птицей или человеком, жившем когда-то на лугах Бедар-ки-Ллата. Их подняли на небо боги старых дней, когда еще не уступили владычество могучему всепобеждающему богу, пришедшему из земель хризов. Нэахт знал множество бедарских сказок. Он их не рассказывал — напевал, и Хендрекку завораживал его низкий, хрипловатый голос.

Припомнив слова песни об Оахсте, Хендрекка запел ее шепотом. Как бы разъярился Веорманред Кег-Мора, если б услышал в стенах своей усадьбы песню, прославляющую врага Уллиров! Хендрекка рассмеялся. Он вновь ощутил, что Этли улыбается ему, и игла в сердце больше не донимала. «Эта битва будет славной, — сказал он в звездное небо. — Я надену хризский доспех небывалой красоты, и ни один гургейль не посмеет его испортить. Как ты и говорил, Нэахт».



Глава 7.

Двое элайров облачили Хендрекку в доспех и помогли взобраться в седло. Он вдел ноги в стремена — и мгновенно почувствовал, как скользят под подошвами комки мокрой грязи. Хендрекка брезгливо дернул ногой. Его высокие алые сапоги, штаны из оленьей замши цвета молодой зелени, роскошный хризский плащ шафранового бархата, украшенный по краю полосой лазурного шитья — знаком авринта, весь великолепный наряд Хендрекки потерял цвета под многодневным слоем грязи. В Трефуйлнгид пришла пора Кан Туидат — пора гроз и проливных дождей, когда в небесах разносится громовой хохот Орнара, его сыновей и элайров, выезжающих на Великую охоту. Что ни день лил дождь. Земля под ногами воинов и копытами лошадей превращалась в хлябь, в ней увязали колеса повозок, войско то и дело останавливалось, дожидаясь, пока могучие бедарские быки, понукаемые рабами, вытянут повозку из грязи. Эрдир Кег-Фойлаг ярился от нетерпения. Он отъезжал к обозу, осыпал проклятиями быков и весь Бедар вместе с ними, хлестал плетью направо и налево, не разбирая, кто раб, а кто свободный эс. «Так мы не попадем на Гурсью гряду и к Последнему Рассвету!» — бранился он. Воины, уставшие от многодневного пути под дождем и ветром, не осмеливались ему перечить, но глядели с молчаливой ненавистью.

Эрдир явился в усадьбу Кег-Мора с элайрами Хендрекки и свободными мужами Карна Рохта в необыкновенно краткий срок, посеревший от горя и жаждущий гургейльской крови. Не омыв рук и лица, не испив даже приветственной чаши, Эрдир уже вновь оседлал коня. Он погнал людей через старый Ванарих, точно его преследовала сама Тааль и всё ее воинство мертвецов. Хендрекка слышал, как ропщут фальгрилатские лучники, которым и без того пришлось проделать нелегкий путь до усадьбы Кег-Мора. Они пеняли Юрмари Аиль-Кехту: «Наш карнрогг ответил на зов лишь из уважения к тебе, отцовскому побратиму. Мы не в родстве с Видельге Кег-Морой. Месть за него — не наша месть. Отчего этот южанин, Эрдир Кег-Фойлаг, приказывает нам, будто мы целовали ему меч?»

Хендрекка уже и сам выбился из сил. Достигнув брода через Фоиллах, они обнаружили, что из-за дождей ее воды поднялись до самого конского брюха. Едва различая другой берег сквозь потоки ливня, не слыша собственных голосов за ревом воды, они побрели через реку. Каждый шаг давался Хендрекке с поистине неимоверным усилием. Рассвирепевшая Фоиллах сносила их к северу. Выбравшись на берег, они очутились в полдне пути от Скага Нейгехрёдд, и Эрдира Кег-Фойлага вновь захлестнул гурсий гнев. «Да иссушит тебя Орнар, ты, смердящий поток Ддавовой мочи! — кричал он на реку. — Позор мне, что мой род носит твое имя!» Еще не рассвело, когда Эрдир вновь поднял их в дорогу. В ответ на недовольство Хендрекки он рявкнул: «Скоро же ты позабыл, кольцедаритель, где погиб твой старший сын, воинственный Тубаф! Если гургейли займут Гурсью гряду, мы потонем у ее подножия в собственной крови». И вот теперь Хендрекка смотрел на залитую дождем равнину с высоты Гурсьей гряды — и не испытывал ничего, кроме грызущей кости усталости.

Солнце стояло еще высоко — Хендрекка мог различить светящееся пятно за грозовыми тучами — но ему казалось, что они взбирались на эту распроклятую цепь холмов целый день, если не дольше. В былые времена, когда владения Моргерехтов простирались за реку Фоиллах, Гурсья гряда служила предкам Хендрекки преградой от набегов гургейлей. В Карна Рохта говорили, будто один ее склон стал пологим из-за тел множества гургейльских воинов, нашедших здесь свою погибель. Соблаговоли Господь, так случится и на этот раз… Щурясь от ветра, Хендрекка окинул взглядом равнину, сизую от цветущих трав. Гургейлей было не видать. Что, если они вообще не явятся? Дай то Всевышний… Ветер приносил горьковатый аромат трав, напомнивший Хендрекке запах Бедар-ки-Ллата. Подумать только, ведь с той поры Хендрекка больше не услаждал слух Орнара звоном клинков. Как давно это было… и совсем иначе. Нэахт тогда был рядом… Хендрекка покосился на Эрдира Кег-Фойлага, оглядывающего равнину точно коршун, высматривающий добычу; одну руку он положил на рукоять меча, другой же держал под уздцы лошадь Мэйталли. Как будто подозревает, что Мэйталли от него сбежит.

Едва бросив взгляд на своего сына, Хендрекка поспешно отвернулся. Ужасные раны, которые нанес Мэйталли Ниффель-балайр, исцелились — искусством хризкого лекаря и заботами Хрискерты; но Хендрекка не мог смотреть без содрогания на его обезображенное лицо. От пустой глазницы тянулись длинные шрамы; Ниффель вырвал Мэйталли одну ноздрю и часть уха, а новая кожа на левой половине лица бугрилась как у тех несчастных, пораженных ганумской болезнью, которых Хендрекка видел в Тирванионе. Всякий раз, встречая Мэйталли в Мелинделе, Хендрекка думал: «И это — мой наследник!» — и его сердце сжималось от жалости — не столько к Мэйталли, сколько к самому себе. Хрискерта уговаривала его отправить сына в монастырь в Тратикуме, к тому родственнику дяди Фоадима, в чьем доме Хендрекка гостил в свое первое лето в Тирванионе. Да и сам Мэйталли, похоже, с охотой сменил бы богатые одежды карнроггского сына на иноческую власяницу. Но Хендрекка всё медлил с решением. Одно дело — гордиться родством с хризским святым человеком, якобы вскользь обронить в беседе с послами императора: «Мой брат, настоятель Тратикумского монастыря…» — и видеть, как теплеют их взгляды. Совсем же другое — отдать Господу единственного сына. Похоронить его заживо… Хрискерта и Фона Иефилат в один голос убеждали Хендрекку, что сим деянием он заслужит себе вечную милость Вседержителя — а заодно и одобрение Империи. В душу Хендрекки закрадывалось подозрение, что жена и духовник сговорились. Хрискерта была в тяжести — в этом уже не осталось сомнений, и если она и вправду носит сына, то Мэйталли уже не… «Опять девкой разродишься. Ты их горазда рожать», — прозвучал в памяти Хендрекки голос Нэахта. И в самом деле, Хрискерта и прежде заверяла мужа, что на этот раз родит ему наследника, да только ее «верные приметы» никогда не сбывались… Наследника. Даже до той злосчастной битвы на озере Майв Фатайре Хрискерта говорила так, будто предвидела, что горемычному Мэйталли вовек не взойти на отцовский престол. Против собственной воли Хендрекка вновь взглянул на сына. Мэйталли был такой тоненький, хрупкий даже в пластинчатом хризском доспехе; кольчужная сетка, обрамляющая шлем, чуть заслоняла его изуродованное лицо. «А ведь прежде мой сын был красив», — сказал себе Хендрекка. Он никогда не питал любви к сыновьям, но сейчас ему вдруг подумалось, что Мэйталли всегда был ему хорошим, почтительным сыном, ласковым и неперечливым — видно, пошел нравом в свою мать. Может, из-за сходства с первой женой Хендрекка его и недолюбливал. И зачем только Эрдир Кег-Фойлаг притащил беднягу на бой с гургейлями? Какой из него воин? Рождались под небом Орнара мужи до того доблестные и неистовые, что даже вопреки своим изъянам стяжали славу героев Трефуйлнгида. Но Мэйталли — слабый, мягкосердечный, не по-мужски красивый Мэйталли — уж верно не из их числа. Или, возможно… Хендрекке подурнело от внезапной догадки: Эрдир Кег-Фойлаг привез Мэйталли на битву вовсе не ради геррода Мэйталли. Эрдира не заботит его геррод — как и его жизнь. Он привез его, чтобы у Хендрекки и в мыслях не возникло бежать от сражения с убийцами Видельге, чтобы Хендрекка знал: если он не поддержит Кег-Мора в их мести гургейлям, мстить уже будут ему. Нет, наследника Хендрекки привезли сюда не воином — его привезли заложником.

— Идут, — сказал Юрмари Аиль-Кехт.

Хендрекка напряг зрение, вглядываясь в серую, размытую от дождя даль, но еще нескоро увидел первые ряды войска гургейлей. Воины Хендрекки только кончили вкапывать в землю копья. Из обозов принесли связки стрел; фальгрилатские лучники принялись втыкать их перед собой. Свободные мужи Рохта наблюдали за ними, опираясь на свои копья и топоры. На их лицах читалось недовольство: они-то надеялись хотя бы на ночь передышки! Хендрекку тоже кольнула досада. Он явственно ощущал тяжесть шлема; фигурная пластина, защищавшая нос, давила как бы он ни повернулся, да и доспех непривычно сковывал. Всё это преподнесли Хендрекке в дар хризские послы; и сейчас Хендрекке подумалось: для чего ковались эти бесподобные вещи, украшенные самоцветами, искусным узором и изображениями предков Тиотагиона Эстерепсоса — для битвы или торжественного шествия? Он почесал натертую кожу под жестким воротом брони. Гургейли быстро шли через равнину, ударяя в щиты — Хендрекка слышал этот мерный стук за шумом дождя. По войску Хендрекки пронесся ропот. Рохтанцы и люди из старого Ванариха вытягивали шеи, пытаясь подсчитать, со сколькими недругами им предстоит сразиться, и Хендрекка почувствовал, как среди его людей растет тревога.

— Гургейлей куда больше, чем говорили твои элайры, Хеди, — сказал ему Юрмари Аиль-Кехт, не отрывая взгляда от равнины, по которой от края до края растянулось гургейльское войско.

Хендрекка изобразил пренебрежение.

— Пешие, — скривил он губы. — Не удивлюсь, если вместо оружия у них камни, привязанные к палкам. Даже сотня этих простецов не сравнится и с одним моим элайром.

— Как знать, — Юрмари нахмурился. — В прежние времена такие простецы под водительством Тьорун Эгирсгрюд едва не выдворили Райнара Красноволосого обратно в Руда-Моддур.

Юрмари вытащил из-за пояса молот-клевец, какими сражались Кег-Мора в подражание Уллирам, и поцеловал его на удачу, пробормотав молитву Орнару. Хендрекка тоже потер свое счастливое кольцо с куницей, мысленно призывая Этли. Над вражеским войском разнесся раскатистый рык — гургейли распаляли в себе отвагу перед кровопролитием. Они скалили остро наточенные ради сражения зубы и раздували ноздри, втягивая запах неприятеля. Вот они расступились, и вперед выехали два всадника. Хендрекка мгновенно узнал вороного жеребца Видельге, которого сам подарил ему на рукобитье; узнал и доспех с черненными пластинами, украшенный посеребренной бляхой с ликом хризского императора-святого — Эадану доспех Видельге был заметно узок в плечах.

Заметив, в каком доспехе красуется убийца его племянника, Эрдир Кег-Фойлаг взвыл как волк. Невольно он натянул поводья — лошадь заплясала под ним, закружилась на месте, сбила одно из воткнутых в землю копий. Наконец уняв ее, Эрдир расхохотался — никогда еще Хендрекка не слышал смеха безрадостней.

— Радуется мое сердце при виде тебя, сын элайра Морлингов! — воскликнул Эрдир. — Ибо как не радоваться должнику, что явился уплатить мне долг?

Эадан задрал голову, оглядывая рохтанцев на Гурсьей гряде.

— О каком это долге ты толкуешь, достопочтенный Эрдир? — крикнул он в ответ. — Ни я, ни высокородный мой побратим не в долгу перед тобой и твоими родичами. Не мы указали твоему племяннику извилистый путь к усадьбе Безглазой Женщины — не нам и выплачивать выкуп за его смерть.

— Напрасно ты ловчишься обманом избегнуть расплаты за бесчестное умерщвление, Эадан, побратим отцеубийцы! По воле или по неволе, но ты уплатишь мне долг — отрубленными руками, отрубленными ногами и проломленными черепами всех, кто пришел с тобой! — с этими словами Эрдир Кег-Фойлаг выхватил из рук элайра карнроггское копье и метнул его поверх голов фальгрилатцев. Копье со свистом рассекло воздух и вонзилось в землю у самых копыт Эаданова коня. Испугавшись, конь заржал, встал на дыбы, отчего Эадан, не привыкший к новому скакуну, едва не вывалился из седла. Рохтанцы принялись потешаться. Хендрекка тоже не сдержал злорадной улыбки, хотя его покоробило, что Эрдир посмел произнести предбитвенные речи вместо него, да еще и самолично метнул копье во вражеское войско, тем самым положив начало сражению, — будто это он здесь воевода, а не Хендрекка.

Эадан развернул коня и вместе со вторым всадником поскакал обратно к своему войску. Элайр Ади Кег-Зильдегейм сказал, указывая на второго всадника:

— Глядите-ка, это не Юхве Кег-Ульвдагейра ли лошадь?

— Недолго презренным убийцам владеть рохтанскими лошадьми, — отозвался элайр Кромаран Кег-Нидур: он приходился двоюродным братом Юхве Кег-Ульфдагейру.

— С каких это пор балайры сражаются конными? — пробормотал элайр Эрдир Кег-Зейтевидру.

Из гургейльского войска донесся низкий гул. Он медленно поднимался к небу, расслаиваясь, разделяясь на множество голосов — одни дрожали, вились прихотливо, точно рыдали; другие, глубокие, вели задумчивую неторопливую мелодию; третьи гудели без слов, сливаясь с шумом дождя и ветра. При звуке этом у Хендрекки затрепетала душа. Ему вспомнилось, как в далекой юности, у озера Майв Фатайре, он впервые услышал боевую песнь бедарцев — славословие их грозному непреоборимому Господу; и голос Нэахта, их вождя, направлял бедарцев в этой песне так же, как он направлял их во вьюге клинков. Трудно поверить, что на этот раз бедарцы поют в войске врага — и что теперь среди их голосов не слыхать того голоса, что Хендрекка узнал бы по первым же звукам… У Хендрекки стало горько во рту. Он сглотнул, торопливо смахнул с лица дождевые капли. Обернулся к своим воинам. Величавым, значительным движением воздел руку с накинутым концом плаща, как хризские полководцы, чьи изваяния Хендрекка видел в Тирванионе. В войске воцарилась тишина. Все взгляды обратились к карнроггу.

— Мои бесстрашные воители! — воззвал к ним Хендрекка, наслаждаясь тем, как его звучный голос разносится над Гурсьей грядой. — Герои Трефуйлнгида, украшения земли Рохта! Свирепые вепри сечи, гепарды сражений! На вас смотрят Рогатые Повелители! На вас смотрит единственно истинный Бог! Не посрамите же имен своих предков! Пускай гордостью наполнятся сердца ваших побратимов и ужасом — сердца врагов! Вы целовали мне меч — и ныне я сам, ваш кольцедаритель, поведу вас в кровавую потеху! Ваши недруги — мои недостойные зятья, безродные изгнанники, которых я в милости своей возвысил. Чем они отплатили мне за мою щедрость? Вероломством, бесчестным убийством, ядом — этим оружием трусов и женщин! Справедливый Орнар, Отец Правды, желает их смерти. Вседержитель, царящий над всей Аэлквидой, миром людей, — желает их смерти! Взирайте же на них свысока, как я взираю на равнину с высоты Гурсьей гряды, как победители взирают на побежденных, как высокородные мужи — на рабов, как здоровые, исполненные сил — на хворых! Вы прозвали меня любимцем Этли — уповайте же на мою удачу, мои яростные тигры, и покройте эти холмы мозгами и внутренностями потомков отцеубийц, — истово коснувшись лба, губ и груди, Хендрекка возгласил по-эрейски: — С нами Бог!

И будто в доказательство его слов в разрыве туч показалось солнце. Теплый свет залил войско рохтанцев, заблестел на остриях воткнутых в землю копий и на шитых золотом знаменах, белым огнем вспыхнул на доспехах карнрогга. Хендрекка с благодарностью взглянул на небо. Там, за облаками, ему увиделся благосклонный взгляд хризского бога — или улыбка Этли. Вновь, как в давно ушедшие дни своей юности, Хендрекка преисполнился осознания своей красоты. В позолоченном шлеме, украшенном конским хвостом, в хризском чешуйчатом доспехе, пластины которого были спаяны золотом, на буланом скакуне с Бедар-ки-Ллата, Хендрекка предстал перед своими людьми в столбе света, подобно предводителю небесного воинства. Сердца рохтанцев наполнились восторгом. «С нами Бог!» — закричали они, потрясая оружием, и под их восхищенными взглядами Хендрекка и в самом деле почувствовал руку Господа на своем челе. Он вытащил из ножен свой меч, выкованный задаркандскими мастерами, поднял над головой — так, чтобы солнечный свет заиграл на узорчатом клинке. «Славный день», — произнес Хендрекка мысленно.

Он повернулся навстречу вражескому войску. Бедарцы кончили петь. Они отделились от гургейлей и поскакали вдоль гряды, стреляя из своих коротких луков, но из-за дождя стрелы не достигали воинов Рохта на вершинах холмов, падали ниже на склон. Их вожак издал резкий звук, точно крик озерной птицы. Повинуясь ему, бедарцы развернусь и понеслись в противоположную сторону, пригибаясь к шеям лошадей.

— Они хотят добраться до нас по восточным склонам, — бросил Эрдир Кег-Фойлаг.

Юрмари Аиль-Кехт подал знак лучникам из Фальгрилата, что выстроились за частоколом из копий. Они подняли луки — длинные, в рост зрелого мужа, какие способны согнуть лишь могучие северяне — и выпустили град стрел, целясь в бедарских лошадей. Бедарцы запетляли по равнине, уворачиваясь от стрел. По подножию гряды уже начали взбираться воины Карна Гургейль; они заслонялись широкими гургейльскими щитами, но стрелы, пущенные сильными руками фальгрилатцев, нередко пробивали и щит, и кожаный доспех — и боевые кличи гургейлей сменились воплями раненых. В войске Хендрекки поднялось ликование. Выпустив все стрелы, фальгрилатцы отступили, пуская вперед воинов Рохта. «Граа, граа, гра-а-а!» — прокричали мужи из старого Ванариха, подражая крику ворона. Первые гургейли достигли вершины гряды. Рохтанцы разили их топорами, молотами и копьями — и гургейли валились на родичей, шедших за ними. Хендрекке вновь вспомнились песни о старине, когда ни одному захватчику не удавалось преодолеть Гурсью гряду — до той поры, пока не явился проклятый Ниффель Морла, дед Тьярнфи. День за днем он вел своих воинов на приступ, день за днем изматывал рохтанцев в крепости Скага Вальегейм, и наконец, перебив всех воинов крепости и предав ее бревенчатые стены огню, перешел через Гурсью гряду — за то и прозвали его Широким Шагом. Но ныне среди гургейлей нет воителя подобного Ниффелю Широкому Шагу. Немыслимо с ним даже сравнивать этого недалекого юнца Эадана или Вальзира-полукровку, пугливого и немощного, недостойного своего великого предка. Все говорят, будто он балайр… Что ж, отчего тогда Вальзир прячется за спинами других эсов вместо того, чтобы ринуться в бой и голыми руками разрывать врагов, как его старший брат Ниффель?

Мысль о Ниффеле-балайре на миг омрачила торжество Хендрекки. Он вспомнил, чего ему стоил этот отверженец богов — и вновь, сам того не желая, бросил взгляд на сына. Несчастный смотрел прямо перед собой широко распахнутым единственным глазом. Его руки вцепились в поводья так, что костяшки пальцев побелели. Мэйталли вздрагивал от каждого крика, каждого лязга клинков или конского ржания; кожа над его верхней губой посинела и покрылась испариной. «Бедный мой сын», — подумал Хендрекка. Эрдир положил обе руки на топор, готовый отразить удар врага, и больше не держал лошадь Мэйталли за узду. Похоже, в том не было надобности: Мэйталли не двигался с места, застыл уперев взгляд во что-то невидимое, точно видел кровожадную ватагу Крады, с гиканьем пролетающую над полем брани.

Один из гургейлей, увернувшись от удара Ади Кег-Зильдегейма, подтянулся за вкопанное в землю копье и вспрыгнул на холм. Эрдир Кег-Фойлаг снес ему голову ударом топора. Хендрекка неприятно поразился, сколько силы еще осталось в этом седовласом гордеце. Толкнув пятками коня, Хендрекка направил его ближе к склону — нет уж, не одному только Эрдиру хвалиться числом убитых! Всё больше гургейлей взбиралось на гряду. Задаркандская сталь резала плоть как масло, а сам меч казался не тяжелее деревянных мечей, какими Хендрекка состязался в Тирванионе с другими гвардейцами. Верно Хендрекка поступил, когда предпочел этот изящный подарок императора Тиотагиона старинному, грубому мечу Рохта… Он оттеснил Эрдира Кег-Фойлага, желая первым разрубить очередного гургейля. Лошадь Эрдира всхрапнула, тряхнула головой, прижав уши, ударила копытом коня Хендрекки — тот прянул в сторону от неожиданной боли, но следом же подался обратно и укусил обидчицу.

— Что ты творишь, златоподатель?! Уйми своего бедарского сквернавца! — вскинулся Эрдир.

Хендрекка жестоко натянул поводья, но его конь, распаленный звуками сражения, высвободился и накинулся на лошадь, кусая ее до крови. Та отбивалась отчаянно — Хендрекка подумал с досадой, как бы ее укусы не попортили жеребцу чудесную золотистую шкуру. Ногу Хендрекки прижало к боку Эрдировой лошади. В храпе и ржании Хендрекка услышал, как Эрдир кричит элайрам, чтобы хватали копья и помогали разнимать. Еще один гургейль — кряжистый, с рябым от веснушек лицом — возник прямо перед Хендреккой. Захваченный дракой лошадей, Хендрекка едва успел отбить удар. «Боги не допустят, чтобы меня, карнрогга и потомка карнроггов, сразил какой-то смерд с вилами!» — пронеслось в мыслях Хендрекки, как вдруг гургейль повернул, дернул вилы — и вырвал меч у него из руки. В тот же миг — Хендрекка даже руку не успел опустить — тупая боль ударила его под ребра.

Хендрекка задохнулся. Он взглянул вниз и увидел, как из-под пластин доспеха показывается окровавленное лезвие — такое длинное, что Хендрекке показалось, гургейль вытягивает его бесконечно. С изумлением Хендрекка смотрел, как по доспеху, по зеленой замше штанов, по голенищу сапога сбегает кровь и капает на землю вместе с дождем. Он почувствовал, что заваливается набок. Схватился за гриву коня, но чьи-то руки стянули его вниз, прямо в грязь —с сожалением Хендрекка вспомнил о своем прекрасном бархатном плаще, который теперь-то уж наверняка испорчен навеки. Конское копыто взрыло землю возле его головы. Нужно откатиться, уползти подальше от лошадей, пока не затоптали, но что-то прижимало Хендрекку к земле. Он поднял глаза и увидел всё того же гургейля, его стеганую куртку — даже доспеха нет! — толстые рыжие косы, заткнутые за украшенный бронзовыми «щитами» пояс, широкое лицо, пятнистое от кровавых брызг, грязи и веснушек. Гургейль занес над ним нож — и Хендрекка наконец разглядел его: длинный прямой клинок, заточенный с одной стороны, с деревянной рукоятью, потемневшей и гладкой от частых касаний. Такими ножами работники в Мелинделе режут свиней перед праздником Алл Эумюн… Рука гургейля опустилась. Одним уверенным, привычным движением он вонзил нож в шею Хендрекки, с силой прорезал плоть, повернув Хендрекке голову так, чтобы кровь стекала на землю.

Хендрекка ощущал каждый сгусток, каждую струю, что толчками покидала его тело. Этли больше не укрывал его пестрой шубой. Длань Господа больше не касалась его лба. Жар накатывал жгучими волнами, и Хендрекке вспомнились рассказы хризских проповедников о море пламени, через которое грешникам предстоит переплыть после смерти. Это море бушевало сейчас в нем самом — опаляло изнутри, выжигало глаза, горло, язык, и он не мог издать ни звука, хотя хотелось кричать что есть силы… Хендрекку подняли с земли. Он слышал голоса, но не понимал, что они говорят — будто позабыл эсскую речь. Наносник шлема больше не давил — похоже, он уже не в шлеме, и дождь льет на обнаженную голову. Пожиравшее его пламя начало опадать, меркнуть, покидая тело вместе с болью и рассудком. Хендрекка хотел сложить пальцы в знак, прославляющий доброго Виату — а может, то не Виату, а всепрощающий бог хризов смилостивился над ним; но руки Хендрекку не слушались, казались чужими, мертвенно холодными, как ледяные руки Тааль.

Его сознание пронзил чей-то возглас:

— Глядите, глядите, воины Карна Рохта! Глядите — и дайте отдых клинкам! Ваш карнрогг мертв!

Хендрекка задумался, о каком карнрогге идет речь. Должно быть, о Тьярнфи Морле. Наконец-то Тааль утащила этого окаянного детолюбца! Давно пора. На один краткий миг его сумрак озарился радостью — а потом погас последний светильник, и Хендрекка не смог более бороться со сном. Тьярнфи Морла, Гурсья гряда, Эадан и Вальзир, власть над Карна Гургейль, геррод Дома Моргерехтов, бедарцы, гургейли, рохтанцы… Нэахт… — всё потускнело. Всё стало ничтожным, незначительным, лишенным смысла в сравнении с великой тишиной, что приняла Хендрекку в свои объятия.

"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"