Чай с мелиссой и медом

Автор: Жёлтая Тень
Бета:нет
Рейтинг:PG-13
Пейринг:ДП/ОЖП, ЭП, РП, ЛП, Юрген
Жанр:Action/ Adventure, Drama, Romance
Отказ:Ни на что не претендую, получаю удовольствие от жизни персонажей
Аннотация:Революция, ты научила нас... Революция состоялась, надо как-то жить дальше. Джон Престон научился чувствовать, осталось разобраться, что и к кому
Комментарии:
Каталог:нет
Предупреждения:Tекст не требует предупреждений
Статус:Не закончен
Выложен:2018-11-05 15:29:48 (последнее обновление: 2018.12.09 21:32:12)
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1. Что нам ветер...

...Да на это ответит,
Несущийся мимо,
Да сломавший крыло
*


Клерик первого класса Джон Престон ровным деловым шагом идет к кабинету Временного Правителя. Мечты о свободном обществе остались в Подполье, хрупкое равновесие могло удержать только правительство, стоящее — вот ирония! - за спинами армии и Тетраграмматона. За что боролись?

- Меня сегодня вечером не будет, - с порога сообщает Джон.

Юрген поднимает усталые глаза.

- Вот как?

Клерик отводит взгляд. Юрген ждет. На улице раздаются выстрелы и сдавленный стон.

- Разве это то, что мы хотели? Что ты хотел?

Юрген пронзительно смотрит на него, вздыхает, снова отводит взгляд.

- Думаешь, я не понимаю? Не чувствую, не думаю? Нам бы только перетерпеть сейчас, - Юрген замолкает, кивает своим мыслям. - Что ж, один вечер. Отдохни. Постарайся без глупостей...

Над Пустошью сгущаются сумерки. Мягко тарахтит мотор автомобиля. Вокруг тихо. Тихо и спокойно. Здесь можно хотя бы на час, на два забыть шум Города. Его города, его Либрии. Вернее, того, во что она превратилась. Прозиум кончился, кончился сладкий сон народа, в котором все было просто и понятно, в котором ничего не надо было решать и ни за что не надо было отвечать. Теперь каждый открыл в себе свои чувства, своего внутреннего зверя, и совсем немногие смогли посадить его на короткий поводок. Хаос в душах выливается в хаос на улицах. Стоило ли оно того?
Джон съезжает с разбитой дороги и глушит машину. Выходит, подставляет лицо теплому летнему ветру. Тихо, спокойно...хорошо бы так и остаться здесь, в тишине, насовсем... если бы не дети. Пора возвращаться.
Машина не заводится. Мотор издевательски фыркает и замолкает. Потом еще раз. И еще раз. Датчик топлива дрожит около нуля. Прекрасно, просто прекрасно! До города километров тридцать, и вот — на тебе. Без глупостей...
Клерик дергает жесткий воротник, проверяет оружие. Что же, ночевать придется в машине, уже сейчас почти ничего не видно. Джон опускает сиденье и пытается устроиться поудобнее.
Да, это совсем не город. Тишина давит, наполняясь непонятными, неизведанными звуками природы, к тому же с последними лучами солнца уходит и все летнее тепло, ночной холод потихоньку берет свое, пробирается под плащ, предательски потряхивает. Вот ведь!
Джон совсем уже коченеет, как вдруг какой-то новый звук заставляет его встрепенуться. Кто-то пробирается к нему. Дикий зверь? Негнущимися от холода пальцами клерик нащупывает оружие.
В лицо бьет луч фонаря.

- Не лучшее место для ночевки, - произносит женский голос.

Джон пытается выбраться из машины. Окоченевшие ноги слушаются плохо.

- Да вы же замерзли совсем! Как же так угораздило-то? - голос такой, словно ей, незнакомке, не все равно. Не плевать на другого человека. Значит... значит, она чувствует давно, давно прячется здесь от таких, как он, вернее, каким он был раньше. Лишь бы не испугалась его формы...
Джон чувствует, что его тянут за руку. После пары шагов ноги нестерпимо колет.

- Потерпите, тут совсем близко...

И правда, минут через десять нечаянная спутница протаскивает его через густые заросли, и перед ними появляется небольшой деревянный дом. Дом. Деревянный. Посередине небольшого сада, освещенного тремя фонарями с вычурной металлической отделкой. Вокруг клумбы с какими-то цветами. Цветы, сад, резные фонари — в каких-то тридцати километрах от Либрии. С ума сойти... Как!?
Женщина практически затаскивает его в дом, усаживает в кресло, настоящее мягкое кресло, уходит и через минуту возвращается с одеялом.

- Вот, погрейтесь пока, я сейчас приготовлю чай.

Джон может наконец разглядеть хозяйку. Перед ним достаточно молодая женщина в серо-зеленом свитере, темно-рыжие волосы не собраны, но явно уложены - больно ровной волной спадают, взгляд светло-серых глаз мягкий, очень мягкий.
Так не бывает, это Пустошь, место побоищ и развалин.

- Удивлены? - спрашивает женщина с полуулыбкой, разливая по кружкам что-то горячее и резко пахнущее.

- Поразительно...

От горячей жидкости по телу разливается приятное тепло. Джон сжимает чашку, наслаждаясь тем, как отогреваются руки. Хозяйка садится в соседнее кресло и откровенно с интересом его разглядывает. Но во взгляде что-то еще, неуловимо знакомое.

- Согрелись?

Джона пронзает воспоминание. Так смотрела на него жена за секунду до ареста, когда взгляд словно подсвечивается чем-то изнутри. Жена его любила. Он ее - ...нет. Прозиум, чтоб его, сколько бед, сколько сломанных судеб.

- Как вас угораздило?

- Бензин кончился. Не знал, что это может быть настолько неприятно. Что это? - Джон кивком указывает на чашку.

- Чай. С медом и мелиссой.

- Приятный, - Джон замолкает. Голова потихоньку начинает соображать. Но происходящее кажется все более сюрреалистичным.

- Кто вы?

Женщина усмехается.

- Мелисса.

Джон чувствует, как горячая жидкость попадает не в то горло, сдерживает кашель.

- Это имя такое?

- Да, - женщина усмехается еще раз.

- Красивое...

- Да, мне его на день рожденья подарили.

Джон резко поднимает глаза на нее. Да она развлекается! И... почему она его не боится? Одна, в глуши, давно чувствующая, его, в форме Тетраграмматона.

- Не страшно ночью вот так незнакомого человека домой приводить?

Женщина горько дергает уголком рта.

- Я собирала травы, услышала машину. Подобралась поближе и видела, как вы стояли в тишине и подставляли лицо ветру. Не по мою душу, стало быть. Что, в городе так тошно?

Джон судорожно кивает. Откуда?

- Я говорила ему... - женщина дергает головой, - нельзя так.

- Как — так?

- Так: насильно не осчастливишь. Впрочем, что уж теперь... - и преувеличенно веселым голосом: - Бензин я вам найду, у меня всегда есть запас для генератора. А теперь отдыхайте...

***
- Кто она?!

Юрген удивленно смотрит на Престона. Тот продолжает:

- Ты же все знаешь, да? Тогда ты не можешь не знать. Женщина, тридцать километров по трассе NNW. В лесу, в деревянном доме, окруженном цветами, варит травки.

- А, - Юрген кивает.

- И?

- Джон, послушай. Не лезь. Забудь. Считай, что встретил лесную фею. Глориану. Или Бабу Ягу.

- Что значит забудь? - клерик нервно мечется по кабинету. - Как так? Как она там живет? Почему ее никогда не находил Тетраграмматон? Она же не прячется, что же это тогда?

- Престон, повторяю, забудь. Тебе же будет спокойнее.

- Ты ее знаешь, да? Ты ее боишься? Это тебе она говорила, что так нельзя?

- Как — так?

- Вот так, - Джон машет рукой в сторону окна.

Дверь в кабинет распахивается, в нее впихивают молодого человека в форме народной милиции, за ним влетает женщина. Мелисса. Мелисса?! Только без того внутреннего света в глазах, сейчас она больше похожа на фурию.

- Сидеть здесь!

- Что значит... - закончить Юргену не дают.

- Ты же этого хотел, Юрген. Ничего, посидит. Герой... - последнее слово выплюнуто со смесью презрения и брезгливости. Дверь захлопывается. Милиционер икает и демонстративно трет предплечье...

- Это что еще за баба? Хватка железная...

Юрген недобро смотрит в его сторону.

- Хотел бы я знать, что ты натворил.

- Я?!

- Ну не я же! – взвивается Юрген.

Молоденький милиционер ничего не понимает. Джон тоже.

- Эта, как ты говоришь, «баба», просто так себя вести не будет. И, скорее всего, мне придется принять ее поведение и ее решения…

Джон пораженно смотрит на Юргена. Тот отворачивается и нехотя продолжает:

- Люди получили эмоции, чувства, а управлять ими не умеют. Это хаос. Она психолог, она умеет быть убедительной, она, может быть, сможет как-то стабилизировать наш мир. Вернее, может, и не сможет, но кроме нее некому совсем, мы потеряли эти знания, сожгли их, их больше нет. А чувства — есть, хаос — есть.

- …

- Она не из Либрии, - поясняет Юрген.

-...

Дверь снова распахивается, но в этот раз не с такой яростью. Мелисса входит, садится на край стола, за которым сидит милиционер. Тот поеживается, пытается отодвинуться. Она горько, еле заметно кривит губы и тихо спрашивает:

- Ты не виноват, да? Бедные мои, вы такие, какие есть, да? Вы не можете отвечать за свои изуродованные судьбы, так? Но ведь если вам сложно отвечать за себя, то как дети могут отвечать за отцов?...

Дальше она говорит тише и тише, Джон не может разобрать ни слова. Но когда пытается подойти поближе, Юрген резко хватает его за локоть и шипит:

- Не лезь... Видишь же — это все не просто так.

Милиционер прячет лицо в ладонях. А Мелисса говорит и говорит. Потом в руках у нее в какой-то момент оказывается гитара, и она поет, глядя парнишке в глаза, только ему.

What about sunrise
What about rain
What about all the things
That you said we were to gain...


Джон не слушает. В дверном проеме стоят Робби и Лиса. У мальчика распухает переносица, рассеченная бровь обработана чем-то малиновым, рука прижата к груди. Мелисса продолжает петь.

What about children dying
Can't you hear them cry
Where did we go wrong
Someone tell me why...
**

Мелисса проводит последний раз по струнам и кладет гитару. Милиционер плачет. Юрген молчит. Робби прижимает лед к щеке. Джон чувствует медленно закипающую ярость, кулаки сжимаются сами.

- Что. Здесь. Происходит?

Мелисса предупреждающе касается его предплечья. Джон не отрываясь смотрит на милиционера.

- Я упал с лестницы, - раздается голос Робби. Мелисса с облегчением выдыхает, Джон краем сознания отмечает, что не только он не дышал эти секунды.

- Три раза, - скептически шепчет Юрген.

- Это я... мой брат... чувствительный преступник...был... - милиционер не прячет лица.

Джон рвется вперед, Мелисса виснет у него на руках, пытаясь заглянуть в глаза, поймать взгляд.

- Подожди, клерик, подожди, Престон, послушай, Джон, ну послушай же...

Клерик стряхивает ее и останавливается, пытаясь отдышаться. Мелисса бросает через плечо милиционеру: «Иди же уже», и снова смотрит Джону в глаза.

- Послушай меня, ты же не понимаешь, а он, - кивок в сторону Робби, - он понял... Нельзя умножать зло, особенно сейчас, ну нельзя же. Если ребенок смог простить месть за то, в чем он не виноват, если он простил, если он попытался прикрыть... Джон, прислушайся к его выбору, он оплачен страхом и болью, Джон...

Джон падает на стул и прячет лицо в ладонях.

_____
* "Ветер", Юрий Шевчук и ДДТ
**Использовался текст песни Earth Song, Michael Jackson




Глава 2. Мы как трепетные птицы...

...Мы как свечи на ветру,
Дивный сон еще нам снится,
Да развеется к утру...
..*


Юрген и Мелисса прожигают друг друга взглядами. Тишина становится почти осязаемой. Юрген не выдерживает первым.

- Да, я помню, что ты говорила. Помню. Но ты пойми…

-Да что тут понимать… - в голосе женщины усталость и какая-то обречённость, - вы думали, нет, вы верили, что человек по природе хорош, что дай ему волю – и он пойдет к радости, дружбе, любви. Достоевщина!

- Прости, не понял?

- Скажи человеку, что он хороший – и он будет хорошим... Ну, так примерно… Только это не так, ты же видишь, не так!!! Злу достаточно импульса, добро требует постоянной – постоянной! – работы над собой!

- …

- Не согласен? Посуди сам, зло растет не из потребности в нем, люди всё-таки не садисты, ну, в большинстве своем. Что есть зло? Попытка существовать комфортно в ущерб другим людям. Что есть добро? Попытка сделать существование других комфортнее в ущерб себе…

Мелисса останавливается, пытается понять, поняли ли ее. Юрген с сомнением качает головой.

- А этот мальчишка, - кивает он головой вслед ушедшему милиционеру, - разве ему стало, как ты говоришь, комфортнее? Неужели стало? С чего бы?!

- В нем живёт боль. Боль за брата. И боль, что ничего не сделал.

- И?

- Можно смириться с этим, сказать себе «да, я мог заметить раньше, мог уберечь, мог пойти с ним, в конце концов». А можно назначить виноватым винтик системы, - Мелисса кивает в сторону Джона, - и пытаться отомстить ему. Разбить утюг за то, что обжёгся.

- Но он же…

- Даже не задумался, ни на секунду, что делает что-то не так! Диктатура государства, Прозиум, слепое подчинение привели к атрофии морали, понимаешь? Людям неоткуда понять, что хорошо, что плохо, их этому не учили, они сами об этом не задумывались и не задумываются. Такой, как он, может убить десяток человек за ерунду какую-то, может, мимо проходили и один из них пнул щенка, не знаю, и будет считать себя правым…

Джон чувствует, как перехватывает дыхание, сердце пропускает удар. Десять человек за щенка, говоришь? Мелисса мельком смотрит на него и резко прищуривает глаза, взгляд становится изучающим. Она молчит. Джон хочет отвести взгляд – и не может.

- Знакомо? - слово как удар. Джон наконец отводит глаза. Мелисса обходит стол и снова ловит взгляд. Жёстко усмехается. - Я знаю о том случае. Вопрос был в спасении собственной жизни, да? Но только того, что я сейчас сказала, это не отменяет, - резко заканчивает она.

- И что ты предлагаешь? – вмешивается Юрген.

- Верни Прозиум. На добровольной основе…

- Нет!!! – кричит Юрген и бьёт кулаком по столу. – Нет, - уже чуть тише добавляет он, - если мы вернёмся к нему, значит, все было напрасно.

- Да не напрасно! И никто не говорит о постоянном применении! Люди не будут глушить радость, люди будут бояться того негатива, что поднимается из глубины души, и глушить его.

- Это полумера, ты не можешь не понимать, - Джон видит, что Юрген не готов согласиться.

- У тебя есть другой путь? – Мелисса спрашивает это с издёвкой. Она знает, что есть и что на него Юрген готов ещё меньше.

- Если вдруг… если вдруг мы возобновим производство Прозиума, сколько людей – по-твоему – согласятся на него?

Мелисса думает, думает дольше, чем если бы ответ был готов.

- Процентов восемьдесят.

Слова звучат как приговор. Джон чувствует почти физически замешательство и разочарование Юргена.

- То есть ты думаешь, что все было напрасно?

Мелисса убеждённо мотает головой.

- Вы остановили крематории.

Джон усилием воли загоняет подальше в глубины памяти воспоминание о тех глазах, о том взгляде.
Юрген молчит. Мелисса садится напротив, пытается поймать взгляд.

- Ты просто рассчитываешь на победу человеческого не у тех людей.

Юрген недоверчиво поднимает взгляд. Мелисса кивает в сторону Лисы и Робби.
Брови Правителя ползут вверх, не столько в удивлении, сколько с немым вопросом.

- Как ты думаешь, господин революционер, сколько детей отказалось от Прозиума тихо и незаметно?

- Процентов пять? – Мелисса качает головой. – Десять?

- Больше семидесяти, Юрген.

Цифра изумительно высокая. Джон недоверчиво смотрит на Мелиссу.

- С чего ты взяла? – спрашивает Юрген.

- Меня учили работать с эмоциями, - Мелисса горько вздыхает. – Для начала, их надо уметь увидеть, я – умею.

- Но как?

- Юрген, ваши родители пережили войну, они помнили весь тот кошмар, они видели в Прозиуме панацею. Вы, их дети, видели тот ужас, которым сопровождалась даже мысль об отказе от него, вы впитали, что это нужно, необходимо. А ваши дети видят колющихся зомби, и больше ничего, они не переживали ответа на вопрос «зачем?». Им проще. И потом, не забывай, они растут без него, развиваются без него, все это постепенно. Они умеют управлять собой. Вот это и будет твое первое поколение без Прозиума, поколение, умеющее держать себя в руках…

- Не слишком ли долго ждать?

- А ты как хотел?!

- А ты не учитываешь, что воспитывали их, как ты говоришь, «зомби»? Не слабоваты ли они будут?

- Слабоваты? Слабоваты?! Юрген, очнись, эти дети провожали родителей с подразделениями Тетраграмматона, чтобы больше никогда их не увидеть! Эти дети научились прятать свою боль от всего мира! Они взяли на себя ответственность за младших братьев и сестер, стали им самыми чуткими воспитателями! Они научились жить со своим одиночеством, они годами смотрели в глаза тех, кто должны бы были стать им самыми родными, и не находили ни отблеска любви и сострадания! Годами!!!

Джон смотрит перед собой. Кулаки сжимаются, костяшки пальцев белеют. Когда он разожмет их, увидит багровые следы ногтей, но сейчас он не чувствует этого. Мелисса продолжает.

- Я тебе даже больше скажу. Ты искал человека, способного уничтожить систему, - она кивает в сторону Джона. – Искал, ждал, наблюдал… провоцировал, - Юрген пытается возразить, Мелисса жестом останавливает его, - нет так нет, как пожелаешь. Но искал, ждал, оценивал – долго. А ведь лет через семь- восемь был бы готов… - Мелисса испытующе смотрит на Джона, словно просчитывает реакцию. Подходит ближе, собирается протянуть руку…
Не делай этого, это моё, моё, это нужно пережить самому!
Мелисса опускает руку, но не отходит. Продолжает:

- Юрген, ты знаешь, зачем эти дети шли учиться ган-кате?

Вопрос повисает в воздухе. Ответ понятен, но он должен быть произнесен.

- Знаешь, что на самом деле сделал Джон? Самое главное, что может сделать мужчина, что может сделать отец. Он избавил сына от той роли, которую тот себе предрешил. Он же медленно и верно, все просчитав, учился, чтобы выполнить вашу мечту, ты положил на ее исполнение полжизни, а он - собирался положить всю! Слабоваты, говоришь?! А когда десятилетний мальчик час за часом, год за годом идёт к тому, чтобы вспыхнуть факелом и в огне уничтожить тех, кто лишил его матери…

Почему так больно? Словно в открытую рану воткнули нож и поворачивают, поворачивают, кромсая плоть… Горло перехватывает, больно даже дышать, но слез нет. Клерик, где же ты был все эти годы?..
Медленно, с мукой Джон поднимает глаза на детей. По лицу Робби сложно что-то сказать. Робби, мальчик мой, сын мой… Лиса плачет. Плачет, как плачут взрослые, беззвучно, не скрывая слез.
Мелисса бросается к ней, обнимает, прижимает лицом к плечу. Ее взгляд снова полон того тепла, понимания, любви, которые так поразили Джона при первой встрече. И сострадания.

- Девочка моя… бедная… плачь, не бойся… теперь уже можно…

Лиса вцепляется ей в плечи, начинает рыдать в голос.

- Я так скучаю по маме…

Мелисса со значением смотрит на Юргена поверх Лисиного плеча. Переводит взгляд на Робби.
У него дрожат губы.
Мелисса освобождает одну руку, жестом зовет его к себе. Робби секунду колеблется, еле заметно мотает головой. Мелисса – это заметно – обдумывает, что сказать.

- Вы даже не смогли оплакать маму, да? – Робби дергается, Мелисса продолжает: - Робби, по потере плакать можно… по потере плакать нужно… это неправда, что мужчины не плачут, им тоже бывает больно… просто… плакать лучше при тех, кому доверяешь, - последние слова Мелисса произносит еле слышно. Робби срывается к ней, утыкается в плечо.
Мелисса гладит детей по волосам. Минуты идут.
Джон не знает, не чувствует, что сейчас сделать правильно.

- Робби, ты не будешь против, если я попрошу у Джона разрешения забрать вас на недельку к себе? За город?

Робби согласно кивает.

- Джон? Им надо помочь пережить… Я умею помогать, - она даже не спрашивает, ставит в известность.
Джону остается только кивнуть. И ощутить свою бесполезность.
Мелисса берет детей за руки, кивает на прощание, пропускает перед собой. Уже издалека доносится повеселевший голос Лисы:

- А мы возьмем с собой Пуффа?

Престон и Юрген остаются сидеть в безликом кабинете.

***
Джон упирается лбом в стекло, провожает взглядом детей. Юрген молчит.

- Так почему ты говорил держаться от нее подальше?

Юрген вздыхает, испытующе смотрит на Джона.

- Престон, ты вообще понял, что сейчас произошло?

Джон хмурит брови. После всего сказанного нет сил думать над чем-то еще. А подвох есть, он чувствует это. В чем же?
Юрген ждёт ответа. Джон поджимает губы, разводит руками.

- Я не вижу, что не так.

- Тебя не волнует, что ты отпустил детей неизвестно куда с незнакомым человеком?

Джон резко собирается, он это умеет. Хватается за ручку окна. Четвертый этаж – не проблема для тренированного тела. Еле заметная беззлобная насмешка в глазах Юргена останавливает его. Клерик смотрит на своего правителя с немым вопросом.

- Сядь. Да сядь же, ничего с ними не случится.

Джон послушно садится. Юрген занимает его место у окна, смотрит вдаль и прикусывает щеку. Думает. Нет, взвешивает, что можно рассказать.
Наконец, решается.

- Тебе приходилось работать с информацией класса VRO? Знаю, приходилось. Здесь все ещё серьезнее… Помнишь Фрэнка Войнича?

Конечно, он помнит. Джон три года был его напарником, с ним получил первый класс. Фрэнк был лучшим, недосягаемо лучшим. А два года назад… были какие-то слухи, неявные, пугливые. Фрэнка перестали упоминать. Совсем. Джон пытался выяснить что-то – напарниками они уже не были, – но наталкивался на стену секретности – и отступил. Но Фрэнк-то здесь причем?!

- Мелисса была его женой.

Джон вскидывает неверящий взгляд на Юргена. Фрэнк был образцом, идеалом Тетраграмматона…
Юрген кивает.
Кажется, в Либрии все не просто не так, как он всегда верил. Десять, сто раз не так. Когда никакой самой больной фантазии не угнаться за реальностью.

- Он всегда говорил, что Прозиум не всесилен. Вот этого я в ней и боюсь…

Джон молча ждёт продолжения.

- Престон, клерик первого класса, ты думаешь, кроме Либрии, человечества на Земле не осталось?

Джон пожимает плечами. Так всегда учили, так говорил Вождь… Вождь… Ещё одна иллюзия, ещё одна ложь. Стоп, Юрген же говорил, что Мелисса не отсюда!

- Да, клерик. За Большой Ожоговой грядой есть аналог Либрии – ОРССЛ Гармония. Странное государство…

- Откуда?..

- Отличный вопрос. В основном от Мелиссы и ее мужа, самые секретные архивы крайне скупы, в них упоминается только то, что она – Гармония - есть. Так что можно ли верить всему… - Юрген скептически дергает плечами.

- А вот эта ССРЛ – что это?

- ОРССЛ – Объединенная Республика Счастливых Свободных Людей. Мелисса как-то шутила, что страсть к таким сокращениям в крови у ее народа. Но смысл в названии есть. Мы пошли по пути Прозиума – кто не чувствует, тем легко управлять. Путь Гармонии другой – чтобы государство было стабильным, люди должны быть счастливы.

Да ну?

- Именно. Вижу, не веришь. Зря. Если у нас есть… был… неважно, Тетраграмматон, то у них – организация психологов. Людей, которые следят, чтобы остальное население было счастливо, которые, если замечают грусть – веселят, если видят беспокойство от проблемы – решают ее, супругов подбирают по идеальной психологической совместимости. У них хорошие ресурсы, механизированные заводы, агрокомплексы вокруг требуют минимального вмешательства для производства, люди работают только для того, чтобы не скучать в праздности… каждый день разные культурные мероприятия, праздники, все четко просчитано, чтобы удовлетворить максимальное количество людей, жизнь бьет ключом… Психологи следят за всем, берегут каждого, делают жизнь максимально комфортной и счастливой…

Юрген замолкает, смотрит в окно тяжёлым тоскливым взглядом. За окном серые небоскребы, мрачные люди в серой одежде…

- Но ведь это Утопия, так не бывает!!!

- Что именно?

- Нельзя же человека сделать счастливым, если у него есть чувства! Есть же зависть, ревность, ненависть… они неискоренимы, нельзя отделить их от любви, радости…

- Престон, ты повторяешь сейчас Вождя, слово в слово, - Юрген усмехается, - а Гармония решила эту проблему. Психологи, люди, которые все понимают в эмоциях, в чувствах, в самых мельчайших желаниях других людей. Джон, это для нас хорошее и плохое неотделимо, им разделить ревность и любовь, зависть и стремление к успеху, грусть и радость – раз плюнуть. Мы это потеряли, они – нет, они это умеют и умеют хорошо!!! Ты видел, как мальчишка, горящий жаждой мщения, готовый искалечить ради этого ребенка, полностью переродился – не смотри так, я знаю, о чем говорю – полностью, Джон! – после того, как Мелисса с ним поговорила полчаса, а она ведь даже не доучилась!!!

- А как она оказалась здесь?

- Подробностей я не знаю, вроде как Фрэнк был в Гармонии с заданием и привез ее оттуда… с одобрения Консулата, чтобы, так сказать, знать врага в лицо…

- Но я не понимаю… Фрэнк был самым, понимаешь, самым верным! Он же при мне как-то колол две ампулы за раз! Чтобы не давать врагу ни малейшего шанса! Ты хочешь сказать, что она настолько полюбила его, что бросила идеальную жизнь ради существования рядом с клериком?!

Юрген резко поворачивается.

- Вот то-то и оно… почему она вообще могла согласиться оказаться здесь? Бросить всё, всё, счастливую беззаботную жизнь? - он снова отворачивается к окну. Джон уже хочет что-то сказать, но Юрген продолжает: - Если бы я знал, если б я только знал… Посмотри туда, - он кивает за стекло, - мы не справимся сами! Нам нужны ее знания, ее навыки, ты сам видел, что она может, только так у нас есть шанс обуздать все то, что мы выпустили! И при этом не могу доверять ей, совершенно не могу, она не укладывается в голове! Если бы я только знал, почему…

Юрген снова замолкает, но на этот раз не обречённо, а словно найдя выход.

- Вот что, клерик, - Джон непроизвольно вздрагивает, - ты, ну пусть не ты, твои дети – чем-то вы зацепили ее. Попробуй понять…

- Но я…

- Знаю. Но ты уж постарайся.

Джон выходит из кабинета подавленный. Брошенная Гармония... Есть о чем подумать…

И ещё ему неожиданно неприятно думать о Фрэнке.

_____
*"Мы как трепетные птицы", Эдмунд Шклярский и группа Пикник


Глава 3. По высокой-высокой траве…

...Я пройду в полный рост
Полной грудью вдохну воздух этих полей,
Мной давно позабытый на вкус*


На тридцатом километре трассы NNW машина останавливается. Джон выходит и - как и тогда – подставляет лицо теплому ветру. Еле заметно улыбается своим мыслям. Как же здесь… умиротворённо. Да, пожалуй, именно так.
Машина отъезжает. Юрген настоял на том, чтобы Джона подвезли и оставили – мол, как бы ни отреагировала Мелисса на предстоящий разговор, не оставит она его одного, а значит, смягчится. Клерик пожимает плечами и углубляется в заросли.

Дом на полянке появляется неожиданно. При солнечном свете он ещё ярче, нереальнее. Вокруг много цветов, в воздухе стоит дурманящий аромат.
Джон приоткрывает дверь. В доме тихо, слишком тихо.

На столе записка: «Мы ушли за земляникой».

Вот как?

Для него это просто набор слов, память ничего не подсказывает, нет даже ощущения чего-то знакомого.
Джон медленно проходит по комнате. Легко касается рукой стола, обоев (они приятно теплые), спинки кресла, книжного шкафа. Секунду поколебавшись, открывает дверцы, оглядывает ряды книг. Он видел их немало – но не столько разом.

Большой энциклопедический словарь.

Джон осторожно берет книгу. У нее ровные уголки, и только корешок слегка потрепан сверху – там, где книгу удобнее всего потянуть на себя с полки. Джон проводит пальцами по корешку, представляя, как…

Земляника.
Земляника - род многолетних травянистых растений семейства розоцветных.Ок. 50 видов. Выращивают в основном землянику садовую, редко клубнику.Ягоды съедобны, содержат сахара, органические кислоты, витамин С…

Между страниц вложен клочок бумаги.
«Ты умница, Джон. За задней калиткой тропинка ;)»

Джон ловит себя на том, что несколько секунд не может сдержать улыбку. И что значит ;)?
Тропинка хорошо вытоптана, по ней часто ходят. Навстречу выскакивает Пуфф, трогательный, толстолапый, приветственно тявкает и несется обратно. Джон ускоряет шаг.
Мелисса окликает его.
Она сидит на траве, откинувшись на руки. Джон оглядывается и видит увлеченно ползающих по полянке Лису и Робби. Лиса замечает его, вскидывается подбежать, но резко останавливается, робко опускает глаза и отворачивается. Робби вскакивает, смущённо пытается одернуть сюртучок и вытереть руки.
Джону становится тоскливо. Его дети боятся ЕГО реакции

- Они привыкнут. Просто всем нужно время… - Мелисса смотрит на детей тем самым взглядом и машет рукой. Они расслабляются, отворачиваются, отвлекаются на ягоды. Мелисса кивает на землю.
Садиться неудобно и жёстко.

Мелисса улыбается своим мыслям и жуёт кончик травинки. Молчит.
Джон срывает травинку, разжёвывает кончик. Травяной сок горький, и Джону требуется вся выдержка, чтобы не сморщиться. Мелисса фыркает.
Почему так неловко, клерик?

- Тебя прислал Юрген?

Вопрос застаёт врасплох. Джон думает секунду – и кивает. Здесь честный воздух, честная трава, честный ветер. Здесь не хочется обманывать.

- Как ты узнала?

- Машина приехала и уехала. Юрген хитрый лис, - усмехается она.

- Он должен был догадаться.

- Что я пойму? В городе неспокойно, а ты появляешься здесь в разгар рабочего дня. Он открыто посылает тебя, потому что ему очень нужны ответы, чтобы я поняла, что он их ждёт и что дальше тянуть нельзя. Он прав, давно пора все прояснить, - Мелисса кивает сама себе. Снова машет рукой, на этот раз подзывая детей.
Лиса подходит к отцу, робко протягивает ладошку. На ней несколько розово-красных ароматных ягод. Мелисса подбадривающе кивает головой.
Кисловато-сладкий вкус настолько яркий, что сердце на секунду сжимается – таким пронзительным становится ощущение этого тепла, солнца, запаха трав. Джон поднимается, пытаясь скрыть почти физическую неловкость от нахлынувшего ощущения красоты, гармонии этого мира.
И чувствует в своей руке маленькую теплую ладошку.

Вместе они идут в сторону дома. У крыльца Мелисса срывает стебелёк от пушистого куста и протягивает Джону. Мягкие листики приятно, чуть резковато пахнут.
Джон догадывается, что это за растение. Догадка очаровательна в своей простоте, как эти мягкие листики и простенькие узкие белые цветы среди них. Она ему настолько нравится, что он боится спросить, правильна ли она.

***
Мелисса управляет машиной не идеально, но достаточно ровно. За стеклом проплывают приграничные развалины Пустоши.

- Что ты имела в виду в записке?

- В смысле? – удивленно дергает головой Мелисса.

- Там, где в конце точка с запятой и скобка.

Мелисса пытается не расхохотаться.

- Точка с запятой, говоришь? – с озорной ноткой спрашивает она и фыркает.

В уголках ее глаз собираются лучики морщинок. На них хочется смотреть. Снова и снова. Про скобки можно подумать потом.

Мелисса тормозит возле его дома и глушит машину. Джон недоуменно вскидывает брови.

- Мне оставили служебную квартиру Фрэнка, - говорит она с непонятным выражением лица.

Вот как? Консулат никогда не занимался благотворительностью. И не мог не знать про нее…

- Над чем работал Фрэнк перед тем, как…- Джон осекается. Как спросить? Погиб? Исчез?

Мелисса смотрит неожиданно тяжелым взглядом.

- Теперь это уже не важно, - с нажимом произносит она, и совсем другим голосом к детям: - Есть хотите? Пойдемте придумаем что-нибудь.

***
Джон медленно проходит по комнатам. Они совершенно не похожи на дом в Пустоши, почти такие же безликие, как у него.
Не совсем.
На полке яркое, очень яркое пятно. Фотография. Семь девушек в невообразимо цветной одежде, словно специально собирали радугу, и посередине черный провал, черная дыра – Фрэнк в форменном плаще клерика Грамматона. Мелисса рядом с ним, они держатся за руки. Клерик и яркая девушка другой страны.
Джон осторожно берет фотографию двумя руками, поворачивает к свету. На ней Мелисса моложе, сильно моложе. Сколько лет назад сделана эта фотография?

- Четыре года, - раздается ее голос. – Четыре года назад. Ты же это хотел спросить?

Джон резко дергается, виновато опускает голову. Мелисса подходит, забирает фотографию из рук. Стараясь не коснуться рукой руки.
Джон тихо выходит из комнаты.
Надо ли что-то сказать?
Он оборачивается через плечо. Мелисса ставит фотографию на место и несколько секунд не отпускает руку.
Четыре года назад по ходатайству напарника клерик Джон Престон получил первый класс и право самостоятельной работы.
Фрэнк, чтоб тебя!

_____
* «По высокой траве», группа Любэ, слова Ю.Гладкевич, музыка И.Матвиенко


Глава 4. Муравейник живет…

…Кто-то лапку сломал – не в счет,
А до свадьбы заживет,
А помрет – так помрет.
Я не люблю, когда мне врут…*


- Я присутствовала на РРЛ, не имея необходимой квалификации и подготовки, - с порога заявляет Мелисса.

Юрген закрывает папку с документами.

- О чем ты?

- Ты же хотел знать, почему я смогла покинуть Гармонию?

Юрген отодвигает стул, жестом предлагает присесть. Джон садится рядом. Он чувствует: за резкими, решительными словами – что-то такое, что давно не тревожили и что, кажется, до сих пор болит.
Он не решается взять Мелиссу за руку.

- Давай по порядку. Итак, РРЛ? – Юрген не скрывая ставит на середину стола диктофон.

Мелисса кивает, собирается с мыслями.

- Реверсивная реконструкция личности. Но начать нужно несколько с другого… Либрия отказалась от чувств, Гармония попыталась заменить негативные эмоции позитивными. В Либрии пришлось поддерживать жесткий порядок – Консулат, Тетраграмматон… В Гармонии порядок поддерживать не нужно.

Юрген прищуривается. Он слышит горечь этих слов.

- Не нужно – люди ни за что не откажутся от опиумного дурмана счастья. Пусть и внушенного. Главное – поддерживать его, не давать ему развеяться. Этим занимается СОП – Совет Одиннадцати Психологов.

- Почему одиннадцати? – недоумевает Джон. Десять или двенадцать – приятнее, одиннадцать – коробит.

- Изначально так и было задумано – чтобы каждый из них ощущал неправильность числа и считал себя лишним и недостойным – и не зарывался. Но дядя Толя всегда говорил, что можно считать «десять и я лишний», а можно – «десять и я главный»…

- Дядя?

- Мой дядя, он воспитывал меня, - Мелисса кивает. – Юрген, ты понимаешь, что на самом деле погубило Консулат и культ Вождя?

- ?..

- Коррупция. Не в буквальном смысле подкупа. В смысле, - Мелисса обозначает пальцами кавычки, - «использование должностным лицом своих властных полномочий и доверенных ему прав и возможностей в целях личной выгоды, противоречащее законодательству и моральным установкам». Закон был жесток, но его приняли. Но когда Дюпон пошел против закона и разума ради собственной шкуры, когда против всякой логики ввел беспредел тотального уничтожения без расследования и суда - это стало последней каплей в чаше его, - она смотрит на Джона, - сомнений и получилось так, как получилось. Скажи, клерик, если бы приемная Дюпона не была такой вычурной, ты бы не усомнился в своей правоте?

- Я не знаю, - Джон медлит с ответом, раньше он не задумывался об этом. - Но он казнил других за то, что позволял себе…

- Вот именно…

- Гармония-то при чем? – нетерпеливо обрывает Юрген.

- Совет Одиннадцати – это верхушка, элита, высшая власть. Да, она не стоит за дулами автоматов, она стоит на вершине пирамиды психологической службы. И в этом ее сила…Консулат не владел душами – и пытался их заглушить. А Одиннадцать – владеют. Полнейшая цензура творчества. Вам постоянно показывали Вождя и только Вождя, без Прозиума все это блекло, однотипно, слабенькая явная пропаганда. Одиннадцать прослушивали тысячи песен, отсматривали километры кинопленки. Дядя Толя был одним из них, да и сейчас, наверное, сидит там… так вот, каждый вечер он приносил два-три фильма, расчерчивал таблицу Легонькова-Кржижева и расписывал по ней кино, почти посекундно. Как-то в фильме позвучало про современную сатиру, что ее у нас нет – так он поднял нескольких экспертов по литературе и лингвистике, чтобы определить, имеет ли данная фраза «социально-ориентированное значение»

- Зачем???

- Ну например, без социальной проблематики – в широком смысле, не обязательно угнетатели и угнетаемые, могут быть разница поколений, трудности при адаптации в рабочем коллективе, да что угодно - кино будет казаться надуманным, а при ее избытке – провоцирующим социальное самосознание. Безопасный промежуток – 8-21 процент смыслового наполнения…

- Бред! – фыркает Юрген. Мелисса качает головой.

- Вовсе нет, исследования проводились на сотнях, если не тысячах людей. В кино – проценты смысловых наполнений, проценты цветогрупп, ну и так далее, в этой области я не сильна. В песнях – уровень так называемой «светлой грусти», лирика о таких переживаниях очень поощряется…

- Это как? Зачем?

- Ну например,
Не отрекаются, любя,
Ведь жизнь кончается не завтра,
Я перестану ждать тебя,
А ты придешь совсем внезапно
** - декламирует она с намеком на мелодию. - Грусть есть, но не тоска смертная, а слушаешь и думаешь, что у тебя-то все хорошо, и ценишь психологов, подобравших тебе идеальную пару, еще больше… по телевидению актеры разыгрывают проблемы из серии «я поступил по-своему и получилось плохо», а мудрые психологи подсказывают выход. Иногда провоцируют хорошо просчитанный спор, чтобы у населения оставалось ощущение собственной значимости в социальных процессах и «плюрализма мнений». Все это с подачи и под бдительным контролем Одиннадцати. Они даже спорт используют в своих целях…

- Спорт? Физическую подготовку?

- Да нет, - фыркает Мелисса. – так называемый спорт высоких достижений. Когда проводили Олимпийские игры по…- Мелисса замечает, что ее слова совершенно непонятны, - ну, неважно, победителем соревнований стала не та девочка, которую ожидало увидеть большинство. То ли это было поставлено заранее, то ли Одиннадцать воспользовались случаем – любители спорта перессорились так, что выпущенного адреналина на несколько лет ощущений ЖПС – жизни в полную силу – хватило… Плюс повсеместное использование нейролингвистики и психоритмики. Одиннадцать реально держат в руках все-все ниточки… Вам такое и не снилось.

- И ты?..

- На самом деле, дядя меня, конечно, любил. Он прекрасно понимал, чем они занимаются и хотел, чтобы я была со стороны тех, кто, а не тех, которыми управляют. Он решил, что я должна учиться на психолога. В обход ООТа – общего определяющего тестирования, - Мелисса замолкает.

- Ты думаешь, твое призвание было другим?

- Да. Пока дядя работал при мне, я слишком много видела и слышала того, что потом не выпускали. Как тот фильм, как многие песни. Я бы так не смогла – зарубить прекрасное, пусть даже и страшное. Но как можно выпустить, например:
Без умолку
Безумная девица
Кричала: «Ясно вижу Трою павшей в прах»,
Но ясновидцев,
Впрочем как и очевидцев,
Во все века сжигали люди на кострах,
Во все века
Сжигали люди
На кострах…
***

- Да уж, - тихо произносит Юрген. Несколько минут все молчат. Они не говорят о турбинах Дворца правосудия.
Джон снова чувствует холод каменных ступеней под щекой, ступеней, впитавших его слезы, когда он…

- Кем бы ты стала? – Юргену действительно интересно.

Мелисса пожимает плечами.

- Может, биологом, мне это всегда нравилось. Врачом. Или музыкантом-исполнителем. Я же жила под постоянным воздействием искусства, оно было везде, все время. Так не воспитаешь рационализм и отстраненность, которые нужны психологу, так вырастишь человека с высоким уровнем эмпатии, сопереживания, экспрессии. Короче, ООТ на психолога я бы провалила, но дядя решил иначе. Я добросовестно училась – и видела, что это не мое, пыталась разобраться глубже в надежде, что недостаточно стараюсь – и ужасалась все больше. В один прекрасный момент я не выдержала и сказала дяде Толе, что сомневаюсь.

- И он?

- Он недооценил мою способность чувствовать и со-чувствовать. Наверное, он никогда не смотрел на меня как профессионал, он хотел, чтобы я выросла такой, каким был он. И он надеялся поразить меня возможностями и властью. И привел на РРЛ. Вот это действительно страшно.

Мелисса делает паузу. Юрген не торопит ее. Джон остро чувствует, что ей плохо, что ей нужна поддержка, хочет коснуться руки – и не решается.

- Процедуру проводили над юношей, которого психологи определили в пару моей однокурснице. Виолетте, она была с краю на той фотографии, - Мелисса смотрит Джону в глаза без упрека. Это немного успокаивает. - Артура я тоже знала. Его отец был очень интересным человеком и собеседником... Он о многом заставлял задуматься, очень легко задавал такие вопросы, которые перечеркивали официальные ответы. По официальному заключению, он хоть и не нарушал закон и гармонию, но «хотел странного» и не поддавался методическому воздействию. Если бы сын не был в такой паре, его сознание подправили бы императивным гипнозом, но тут решили действовать «аккуратнее», чтобы пара будущего психолога была…эмм… беспроблемной, - Мелисса горько усмехается, пытается сохранить самообладание.

- Но это же лучше прямого принуждения?

Мелисса вздыхает.

- Реверсивная – отматывают твои воспоминания до самого детства. Реконструкция – выстраивают другое восприятие воспоминаний через извращение и обесценивание, по сути, подменяют твое восприятие своим. Это не работа «поверх», сама личность полностью меняется. Человека накалывают препаратами, снижающими волю к сопротивлению и повышающими внушаемость, пять из Одиннадцати садятся вокруг и «реконструируют» его жизнь, час, два, пять… Папа не дал конфету – ему уже тогда было жалко, папа не разрешил лезть в лужу – папа тебя всегда ненавидел, папа любил читать сказки на ночь – да что это такое по сравнению с отобранной конфетой, которую папа съел сам… то, что я сейчас говорю - это мелочи, самый детский возраст, они ковыряли глубже, безжалостнее... Я выдержала час наблюдения…

Мелисса замолкает.
Джон видит ее побелевшие пальцы, вцепившиеся в край стола, и решается накрыть их своей ладонью. Чувствует их холод.
Катастрофы не происходит.

- Тем вечером я сказала дяде, что больше учиться не буду. На наше общее счастье, Фрэнк был еще в Гармонии. Дядя мне открытым текстом сказал, что единственный выход для меня – если я серьезно не хочу влиться в систему – заставить его взять меня с собой. Что или я отправляюсь в Либрию, или я отправляюсь в никуда.

- Почему? Что такого? Ну, стала бы врачом…

- Дядя бы вылетел из Одиннадцати, потому что вскрылась бы история с ООТ. А дальше рухнула бы система. Вся. У каждого психолога есть супервайзер – психолог-надсмотрщик, следящий, чтобы личное не мешало работе, Одиннадцать по кольцу контролируют друг друга. Сняли бы дядиного супервайзера за то, что пропустил, затем супервайзера супервайзера и так всех по очереди, пирамида психологической службы без верхушки заколебалась бы, потом бы началась грызня за освободившиеся места… Что такое один психолог-недоучка против гармонии Гармонии?!

Мелисса закрывает лицо рукой. Потеплевшие пальцы второй руки так и накрыты ладонью Джона.

_____
* «Муравейник», Виктор Цой и КИНО
** «Не отрекаются любя» стихи В.Тушновой, музыка М.Минкова
*** «Песня о вещей Кассандре», В.С.Высоцкий



Глава 5. I close my eyes and I find a way…

… No need for me to pray
I’ve walked so far
I’ve fought so hard
Nothing more to explain
I know all that remains
Is a piano that plays*


Из комнаты доносятся голоса. Джон тихо минует прихожую, стараясь, чтобы его не услышали. Доходит до проема, прислоняется к косяку. Лиса и Мелисса сидят на полу и рассматривают какую-то книгу. Робби читает вторую.
Джон видит, как Лиса доверчиво прижимается к Мелиссе.
Почему?
Почему он для детей менее близкий, чем эта женщина, так недавно появившаяся в их жизни?
Он знает ответ. Четыре года назад он не сделал ничего. Даже они – по-своему сделали. Он – нет.
Ему до сих пор иногда снится тот взгляд. Полный любви.
Мелисса умеет смотреть так же. На его детей.
Джон поднимает руку и медленно стучит по косяку. Три пары глаз поднимаются на него. Мелисса встает.

- Извини, что без предупреждения, мне было тоскливо одной в четырех стенах.

Джон медленно кивает. Мелисса машет рукой детям и уходит. Слишком быстро, чтобы он успел сообразить, как можно ее остановить. Хлопает дверь.
Робби и Лиса испытующе смотрят на него.

- Ты хочешь…- начинает Лиса.

- Прекрати, - обрывает ее Робби. Лиса утыкается в книгу.

Джон заглядывает сверху. Это ботанический справочник.
В кармане лежит подсохший стебелек с увядшими листиками. Джон достает его, выкладывает на страницу. На иллюстрации точно такой же стебелек. Melissa officinalis.
Выходя, Джон чувствует, как Робби смотрит ему вслед.

Двумя этажами выше он заходит без стука.

- Ты приходила не потому что тебе тоскливо и одиноко.

Мелисса молчит.

- Детям нужна забота и ласка, - произносит она, когда Джон начинает думать, что она уже не ответит.

- Ты хочешь заменить им мать?

Мелисса еле заметно качает головой.

- Я ни на что подобное не претендую… просто хочу дать им то, что могу, то, что им нужно и что не можешь – уж извини – дать им ты. А матери им правда очень не хватает…

Джон сглатывает, смотрит на нее долгим взглядом. Сердце захлебывается, гулко стучит в висках..

- Ты хочешь заменить им мать?
Все неправильно, все не так, но он не знает, как надо.

Мелисса резко оборачивается.

- Если хочешь, то…- Джон замолкает, любое следующее слово кажется ему неправильным. Мелисса пристально смотрит ему в глаза.

- Ради детей? – спрашивает она. Джон неуверенно кивает. Мелисса вздыхает.

- Не делай глупостей, клерик, пусть даже ради детей, - у Джона начинают гореть щеки. Мелисса продолжает: - Ты еще не осознал себя, свою жизнь. Сейчас ты возьмешь на себя обещания, взвалишь обязанности – а потом встретишь человека, которого полюбишь. И будешь проклинать клетку, в которую себя загнал. Будешь разрываться между собственной порядочностью и человеком, которого полюбишь. Больно будет всем – и тебе, и Робби с Лисой…

- И тебе?

Мелисса грустно улыбается.

- Я смогу отпустить. Если действительно… - она запинается, пытаясь подобрать слово, - хочешь человеку добра, отпустишь туда, где ему будет лучше, а твоим самым счастливым воспоминанием останется то, как ты прижимался щекой к его ладони...

Последние слова звучат еле слышно. Когда Джон осмеливается убрать ладони от горящего лица, ее уже нет рядом.
Фрэнк улыбается с фотографии.

***
- Что Фрэнк делал в Гармонии?

Юрген сидит во главе стола. Джон с Мелиссой сидят друг против друга. Ему мучительно неудобно за вчерашний разговор. По лицу Мелиссы ничего не понять. Когда он ловит ее подбадривающий взгляд, становится легче.

- Точную формулировку задания я не знаю. Смысл в том, что Либрия и Гармония узнали о существовании друг друга. Фрэнк, как я поняла, должен был быть как бы послом доброй воли. Ну и разведчиком, но обе стороны делали вид, что это не так.

Джон отмечает слово «разведчик». Не «шпион». Неужели она настолько, совсем распрощалась с Гармонией…

- Новая война возможна? – резко спрашивает Юрген.

- Ближайшие лет сто пятьдесят-двести – вряд ли. По их самым пессимистичным прогнозам.

Вот даже как?

- Послушайте, ну война же не начинается просто так! За власть – так Либрия и Гармония слишком, слишком далеко друг от друга, даже навязанная власть будет эфемерной. За идею – власть слишком хрупкая, чтобы ее не смело первой же волной недовольства. За ресурсы – их и так более чем достаточно.

- Население будет расти, мы рано или поздно придем к дефициту…

- В Гармонии не дают расти населению, - Мелисса кивает в ответ на два удивленных взгляда, - ими давно рассчитан тот максимум, при котором пирамида психологической помощи эффективна. Рост населения даже чуть сверх рассчитанного приведет к нехватке специалистов и ухудшению первичной работы непосредственно с людьми, что чревато разрушением системы.

- А увеличить количество психологов?

- Не поможет… пирамида раздуется, эффективность снизится, на выходе все то же разрушение системы.

- А что они думают по поводу нас?

- Ничего хорошего.

- Боятся?

- Нет, конечно. Они не думают ничего хорошего о перспективах Либрии. Я бы сказала, ее списали со счетов… Аналитики просчитали, что эра Вождя заканчивается, и представили три варианта – либо Вождь умирает, и Либрия гибнет при борьбе группировок за власть…

- Ну, этот вариант мы проскочили, - усмехается Юрген. Мелисса, напротив, серьезна.

- Да. Второй вариант - все перебьют друг друга при революции…

- Этот, надеюсь, тоже.

- Да, такое могло бы случиться, если бы власть была монолитна, если бы Дюпон был принципиален. И если бы не так принципиален был ты. Они не учли того, что лидер может пожертвовать собой ради своей великой цели – и при этом остаться у руля. Если бы ты тогда добровольно не отправился буквально в огонь, если бы за вами опоздали хотя бы на несколько минут – Либрия уже захлебнулась бы собственной кровью. Но есть и третий вариант – резкая отмена Прозиума приведет к хаосу, с которым новая власть не справится.

Юрген молчит.

- Юрген, ты на пороге. В Гармонии исключительные аналитики.

- Мелисса, а если я тебя попрошу… ты же умеешь убеждать, создавать настроение, управлять поведением…

- Я не смогу, - тон Мелиссы возражений не предполагает.

- Тебя же учили этому!!!

- Я НЕ БУДУ этого делать. Поверь мне, Прозиум лучше…

- Чем же?!!

- Ты оставишь им право выбора. Они не станут счастливы по разнарядке. Не повторяй путь Гармонии, Юрген, это тупик…- последние слова Мелисса произносит с мольбой.

- Я понял, - медленно говорит Юрген, - я понял. Хорошо… допустим, я верну Прозиум. На добровольной основе. С ограничением по возрасту – старше восемнадцати лет.

- Четырнадцати, - быстро произносит Мелисса.

Юрген со вздохом сдается.

- Четырнадцати. Но ты мне честно ответишь на один вопрос, и ответишь подробно, не одним словом.

Мелисса удовлетворенно кивает.

- Это правда, что Фрэнк полюбил тебя под Прозиумом? Как?

- Откуда ты?.. ясно, - глаза Мелиссы сужаются, - что ж… это действительно было так. Когда он прибыл в Гармонию, нам в Академии представили его и подробно рассказали о Прозиуме. Нам, молодым студенткам, стало безумно интересно пообщаться поближе. Ты помнишь, каким он был, видный, эффектный, в вашем черном плаще… это у вас они вызывают уважение вперемешку со страхом, а мы видели только эстетику…

- И как вы общались, на пальцах? - скептически перебивает Юрген.

- Много ты понимаешь... в школах каждый учил по одному-два языка стран, погибших в войне. Слишком большое наследие осталось от них, чтобы просто так махнуть на него рукой. Ваш язык, кстати, самый простой в изучении...- Мелисса замолкает, вспоминая.

-И Фрэнк?.. - Юрген ждёт продолжения. Мелисса вздыхает.

- Мне хватило дури и низости заключить спор – что я смогу влюбить его в себя даже под Прозиумом. Что ж, я выиграла. Даже не могу сказать, что сама… Потом добрые люди его просветили об этом дурацком споре. Мне повезло – Фрэнк оказался исключительно порядочным человеком, когда меня зажали в тиски – он не просто помог мне выехать, он сделал все, чтобы защитить меня и здесь. И никогда, ни одним словом не помянул того, о чем узнал. Он любил настолько, что даже ничего не просил, ни на что не претендовал, не пытался удержать…

Джона словно пронзает молнией: вот оно – «отпустишь туда, где ему будет лучше». Мелисса действительно знала, о чем говорила.

- Разве тебе было куда идти? – Джону кажется, что в голосе Юргена сквозит сочувствие.

- Он говорил, что поймет, если я уйду по приезде, дескать, насильно мил не будешь, - Мелисса кусает губы, – и что сможет обеспечить мне жизнь и безопасность в любом качестве… после такого я не могла просто уйти от него.

А вот и «возьмешь на себя обещания, взвалишь обязанности».

Мелисса рывком встает, направляется к двери.

- А ты любила его? – спрашивает Юрген.

Мелисса на секунду оборачивается. Джон не хочет слышать ответ. Пока не знаешь...

- Нет. Но он стал настоящим, очень близким другом. Которого нельзя предать. И, Юрген, это был уже второй вопрос.

Она хлопает дверью, но, Джон уверен, успевает услышать, как Юрген тихо говорит ей вслед:

- Не вини во всем себя.

***
До дома Джон идет пешком. Он снова и снова прокручивает в голове последний вопрос Юргена и её ответ.
Всё, что она говорила ему тогда, все оказалось пережитым, выстраданным.
С другой стороны, сам он не сможет, не сумеет сказать так, чтобы все, что он хочет сказать, не звучало нелепо, как вчера.
Тогда на полке стояла фотография с Фрэнком. Под его взглядом он не мог просить чего-то для себя. И попытался просить для детей.
Только Фрэнк бы ее отпустил. Потому что она не любила его.
Она была преданна ему.
Фрэнка давно нет.
Он бы ее отпустил, если только…
Если только было бы куда отпускать...
К кому отпускать.
Если бы она полюбила…
Вот только…Он не сможет, не осмелится спросить, он слишком боится разрушить все то, что, может, только кажется, одним нелепым словом…
Не словом…
Не словом!..
Ноги сами переходят на бег.
Останавливается Джон только у двери на два этажа выше собственной.

Мелисса удивленно молчит, она никого не ждала.
Джон не дает ей ничего сказать. Любое слово сейчас будет лишним.
Он опускается на колени, ловит ее руку, закрывает глаза.
Прижимается щекой к прохладным пальцам.
Кажется, проходит целая вечность, хотя сердце отсчитывает всего два удара.
Он чувствует, как Мелисса опускается рядом, открывает глаза. Она смотрит на него тем самым взглядом.
Берет второй рукой его свободную руку и прижимается щекой к раскрытой ладони.

И пусть фотография стоит, от друзей нет секретов.

_____
* слова Лара Фабиан, Рик Аллисон, на музыку Адажио Альбинони





"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"