Обреченные быть

Автор: alekto
Бета:Triss Merrigold, Мудрая ворона
Рейтинг:NC-17
Пейринг:ДМ/ГГ
Жанр:AU, Angst, Drama
Отказ:Все права на персонажей и сюжет "Гарри Поттера" принадлежат Дж.К. Роулинг. Автор фика материальной прибыли не извлекает.
Цикл:Сто двенадцатый [2]
Аннотация:Иногда они возвращаются. © Стивен Кинг || Сиквел к фанфику «Сто двенадцатый»
Комментарии:
Каталог:Пост-Хогвартс, AU
Предупреждения:ненормативная лексика, OOC, AU
Статус:Не закончен
Выложен:2017-01-02 13:30:22 (последнее обновление: 2017.10.04 16:34:18)
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1. Встреча

Может быть, мы попадаем в ад не за те поступки, которые совершили.
Может быть, мы попадаем в ад за поступки, которые не совершили.
За дела, которые не довели до конца.
Чак Паланик «Колыбельная»


Драко представлял себе захолустье, в котором обитала теперь Гермиона Грейнджер под дурацкой фамилией Лост. Во снах отец показывал ему это место. Но Драко не хотел рисковать, аппарируя в точку, которой не видел воочию, поэтому в аэропорту пришлось взять такси. Под жизнерадостную трескотню водителя он мрачно разглядывал в открытое окно непривычные виды. Драко прилетел в Австралию каких-то пару часов назад, но его уже достала здешняя фауна. Ни за что не стал бы он жить в месте, настолько кишащим насекомыми всех мастей. И не только ими: стоя на светофоре, Драко приметил настоящую игуану. Она неторопливо выползла из кустов, выпрашивая еду, и — он бы не поверил, если не увидел собственными глазами, — прохожий кинул ей что-то съестное. Драко передернуло. Он никогда не питал тёплых чувств к рептилиям, и, будь его воля, выбрал бы символом факультета Слизерин не змею, а, например, ворона. Мудрейшее создание, при этом достаточно беспринципное в достижении своих целей. Или, скажем, пантеру, ягуара... Впрочем, большая кошка уже покровительствовала Гриффиндору. Из всех кошачьих — самая лохматая. Как Грейнджер.
Из унылых размышлений его вытряхнул таксист, затормозивший в сантиметре от бордюра, почти сразу за которым начинался невысокий забор. Землю на этой улочке расходовали более чем экономно. Драко щедро расплатился, не слушая благодарностей, и окинул взглядом приземистый дом. Барсучья нора, заключил он без удивления, и толкнул калитку. Она оказалась не заперта, и через несколько шагов Драко уже стучал в дверь.



— Просто впусти меня. Я хочу поговорить.

— Какого черта ты здесь забыл? — Гермиона шипела, как перепуганная кошка. Довольно ободранная кошка.

— Грейнджер, я ведь могу и заставить... — Драко потянулся за палочкой и замер.

— НЕТ!!! — от её крика задрожали стекла, но Драко поразило не это. В её голосе звучала знакомая властность — знакомая с детства. Гермиона выглядела так, будто смотрела в лицо смерти. Она вытянулась, как струна, вцепившись в ворот собственной футболки. В огромных от страха глазах светилось безумие. Но — безоружная! — она сумела остановить его одним окриком, и это сбивало Драко с толку. Он медленно вернул палочку в поясной чехол и поднял руки, показывая Грейнджер пустые ладони.

— Хорошо, я понял. Никаких палочек. Никаких заклинаний. Грейнджер! Черт... — ему пришлось подхватить её, иначе она рухнула бы, где стояла.

— Н-никогда... не смей... — она с трудом выталкивала слова, задыхаясь и крупно дрожа. — Никогда... Вон отсюда. Вон.

Несмотря на обуявший её непонятный приступ, Гермиона вырывалась с невероятной силой, и Драко пришлось скрутить её, прижимая к себе. Он слышал, как колотится её сердце, и всерьёз испугался, что оно разорвётся и она умрет у него на коленях. Прямо сейчас. Но ещё больше пугало её «вон», выжатое сквозь судорожно стиснутые зубы. Не её «вон». И окрик, заставивший его без раздумий капитулировать, был не её. Драко узнавал эти интонации: даже не разум — само тело привычно реагировало на них. Так заставить нутро сжиматься в комок умел только его отец. Пока он пытался совладать со смятением, Грейнджер закатила глаза и тяжело обмякла у него на коленях. Драко изучал её изможденное лицо: скорбно опущенные уголки губ, тени под глазами, заострившийся нос. Она казалась смертельно больной, и выступающие рёбра под его пальцами завершали картину.
Драко с усилием поднялся на ноги, держа её на руках, и осмотрелся в поисках кровати. Крохотная комната — на его взгляд, сущая конура — была обставлена по-спартански. Небольшой столик, пара стульев, встроенный шкаф; на полу невзрачный ковер. Где чертова кровать, она же не спит на полу... Он увидел большое нелепое панно в половину стены и не сразу сообразил, что это и есть кровать. Складная: её нужно было откинуть, для чего пришлось снова опустить Гермиону на пол. Чертыхаясь вполголоса, Драко разобрался с механизмом и, наконец, уложил все ещё бесчувственную Грейнджер. Сел на один из двух стульев, глубоко вздохнул и уставился на подрагивающие пальцы. Что происходит? Он пытался подготовиться к этой встрече, пытался понять, чего хочет от него отец. Но к такому невозможно подготовиться. Что с ней творится — шизофрения? Одержимость? Паническая атака, определенно. Или он спит у себя в номере, смертельно уставший после двадцатичасового перелета, и видит чудовищный сон, где все смешалось? Драко посмотрел на Гермиону. Её грудь мерно вздымалась, лицо сковало напряжением, словно она испытывала боль. Но больше не дрожала, как припадочная. Привести её в чувство или дождаться, пока сама придёт в себя? Он ещё раз вздохнул, пытаясь унять собственную дрожь, и уставился в окно — единственное достоинство этой убогой комнатушки. Огромное — от пола до потолка, — воздушный легкий переплёт, кристально чистое стекло; в обрамлении темных портьер, тоже от потолка и до пола. Будто Гермиона не хотела, но вынуждена была мириться, защищаясь глухими шторами. Вид из окна открывался на берег реки, утопающий в зелени.
Драко взглянул на Грейнджер: она по-прежнему лежала тихо, будто спала. Не впала же она в кому, в самом деле, пронеслось в голове, но он отогнал дурную мысль. Просто нужно дать ей ещё немного времени. Драко вытянул ноги и закрыл глаза. Он чертовски устал. Перед полётом пришлось пройти вводный курс по поведению в маггловском транспорте. На таможенном контроле в аэропорту задерганная ведьма заблокировала его палочку, выдала памятку с правилами поведения на борту самолёта и отправила к стойке регистрации. Очередь из шумных суетливых магглов испортила ему настроение окончательно. За одиннадцать часов перелёта он лишь пару раз сумел задремать. Драко предстояло найти на краю земли Гермиону Грейнджер, которую он не видел восемь лет и рад был не видеть до конца жизни, и сделать ей совершенно абсурдное предложение. Ступив, наконец, на землю Зеленого континента, он не чувствовал в себе сил убедить её согласиться. К сожалению, выбора у него не оставалось.

***

— Немедленно вставай!

Драко вздрогнул и заморгал, морщась от боли в затёкшем теле. Перед ним стояла Гермиона, и её палочка почти упиралась ему в грудь.
Он отпрянул, насколько позволила спинка неудобного стула, и поднял руки, защищаясь.

— Какого черта ты здесь делаешь? — она перехватила палочку покрепче и судорожно смахнула волосы с лица.

— Грейнджер, успокойся. Дай мне объяснить...

— Давай, объясняй.

— Может, уберешь от меня палочку, — предложил Драко, медленно потянувшись за своей, и нашарил пустоту.

— Не трудись, — мрачно предупредила Гермиона. — Не позволю нападать на меня в моем собственном доме.

Драко скрипнул зубами, осознавая безнадёжность своего плана.

— Я не собирался тебе угрожать.

— Я заметила это. Ты спровоцировал... Мне стало плохо из-за тебя.

— Ты плохо выглядишь, — отчаявшись найти к ней подход, Драко сказал не то, что следовало бы. Но он так устал, что готов был послать к чертям свою затею и ближайшим рейсом улететь домой. И никогда не вспоминать о драной кошке Грейнджер. Пусть прозябает дальше в своей глуши, набитой насекомыми и кенгуру.
Гермиона дернула углом рта, повела плечом, отбрасывая назад волосы. Драко снова пронзил озноб. Пугающе знакомые черты проступали в её облике, как из-подо льда: нечетко, неясно. Но там точно что-то есть, надо лишь примериться и пробить ледяное стекло. Драко заставил себя извиниться, ни на йоту не изменив своего мнения. Она выглядела плохо, и одному Мерлину известно, как она сможет справиться с тем, чего он от неё хочет.

— Малфой, я жду объяснений. Что тебе понадобилось в моем доме?

Драко потёр лицо рукой и длинно вздохнул.

— Слушай. Это не так просто объяснить... Черт, совсем непросто. Я адски устал: пролетел десять тысяч миль. Давай сделаем так, — он заметил, как каменеет её лицо, и заторопился: Встретимся где скажешь, поужинаем и поговорим. Я плачу, разумеется, — он прикусил язык, опасаясь спугнуть вызывающе независимую Грейнджер, но она, кажется, не обратила внимания.

— С чего бы мне это было надо? Назови хоть одну причину.

— Я хочу поговорить о моем отце.

Её глаза расширились и почернели, как у зельеманки, на лбу выступила испарина. Драко затаил дыхание, в очередной раз предположив, что она чем-то больна. Чем-то омерзительно смертельным.

— Малфой... — Гермиона с трудом подбирала слова, да она будто и дышала с трудом. — Это... Это немыслимо. Какое отношение я могу иметь к... твоему отцу?

— Это я и хочу выяснить, Грейнджер.

Вопреки его ожиданиям, она не послала ему в лоб проклятие и не указала на дверь. Она колебалась. И значит, его подозрения имели почву. Значит, она может и согласиться, по крайней мере, она его выслушает. Теперь Драко был уверен. Голос внутри подсказывал это. Тот самый голос, чьи вибрации он разобрал в словах Гермионы перед её обмороком.

Вон отсюда. Вон.

— Хорошо, — медленно и напряженно. Обреченно и с облегчением. Драко поразился эмоциям, собранным в одном коротком слове. Грейнджер напоминала ему убийцу, которой удавалось скрываться много лет, но расплата нашла её, и теперь предстояло ответить за все.

— Встретимся в «Золотой кукабаре». В шесть. Найдёшь сам.

Драко поморщился, прикидывая, сколько удастся выкроить на сон, с учётом времени привести себя в порядок, но возражать не стал. Не стоило сейчас испытывать её терпение.

— Договорились. Вернёшь мою палочку?

Гермиона прикусила губу.

— Акцио, палочка Малфоя! — держа в руках обе палочки, она кивнула ему на дверь: — Выходи.

Драко поднялся, сделал шаг и запнулся. На ботинке развязался шнурок. Было бы просто отлично растянуться на полу под ногами Грейнджер.

— Сейчас... — он присел, чтобы завязать шнурок, и зацепился взглядом за корзину для мусора. Идеально чистая, не считая клочка пергамента на дне, опалённого по краям. Ещё не зная, зачем ему это, Драко покосился на Гермиону. Она смотрела в окно, не опуская, впрочем, своей палочки, направленной на него. Неуловимым движением он вытащил клочок из корзины и сунул в карман.

— Я иду.

Гермиона проводила его до дверей и, лишь когда он спустился с крыльца, бросила ему палочку.

— В шесть, — напомнила она, меряя взглядом сверху вниз. — Если тебя не будет, я уйду через десять минут. И больше никогда тебе не открою.

Драко постоял, созерцая стеклянную дверь. Люди здесь просто безгранично доверяли друг другу. Чего не скажешь о Грейнджер. Правда он и не мирный сосед.

— Не откроешь, устрою тебе осаду, — пробормотал он сквозь зубы, развернулся и зашагал прочь. Перебирая в кармане кусок пергамента, Драко мрачно думал, что сон придётся отложить до лучших времён. Зато, возможно, у него в руках ключ от комнаты с демонами Грейнджер.

***

Увидеть на пороге Драко Малфоя было потрясением. В жизни Гермионы Лост не было потрясений, долгих восемь лет ровной не-жизни. Ей до сих пор не верилось, что это произошло. Надо было очень постараться, чтобы разыскать её, и он это сделал. Зачем? Гермиона в сотый раз подошла к окну, невидяще глядя на реку. Что ему от неё понадобилось? О чем он хочет говорить? Не стоило давать ему время до вечера. Когда-то Гарри сказал ей, что Малфоям нельзя дарить время для обдумывания ответного удара. Но она не нападала на Драко, не она разыскала его на краю земли — о каком ударе может идти речь? Все, что хотел, он обдумал по пути. Да бог знает, сколько вообще он обдумывал... неизвестно что. Что привело его к ней. Времени у него было достаточно. А вот ей бы не сойти с ума до шести.
Гермиона вошла в ванную и посмотрела в зеркало. Мерзавец сказал ей, что она плохо выглядит. Невзирая на то, что ему позарез от неё что-то нужно, он не отказал себе в гадости на её счёт. Малфой — это неизбежно какое-то дерьмо, от которого не отмыться. Гермиона покачала головой, ощущая нарастающий ужас. Малфой рядом — снова. И какая-то её часть неистово рада этому. Она знала, что за часть. В её личной страшной сказке не Красная Шапочка оказалась в животе у Волка, а Волк поселился в Красной Шапочке и много лет пытается ею управлять.
Одному богу известно, каких сил ей стоит бороться с этим, и вот является Драко Малфой и сообщает ей, что она выглядит плохо. Гермиона даже убить его не смогла бы, зло в ней не позволит поднять палочку на собственное произведение.
Она присела на край ванны, закрыла лицо руками и заплакала — тихо и безнадежно.

***

Голова болела, но Драко запил обезболивающее зелье крепким кофе и отодвинул сон на потом. Украденный пергамент жёг ему руки. Восстанавливать спаленные послания было его тайным хобби ещё в Хогвартсе. Если от бумаги, уничтоженной небрежно, либо неумело, остался хоть крохотный клочок — талант, открытый в себе Драко, позволял восстановить её целиком. В основном ему попадались любовные записки неудачников или запоротые эссе, но иногда случались интересные находки. Так, например, Драко узнал, что во время его дежурств Панси бегает на свидания к Блейзу.
Письмо из мусорной корзины Грейнджер повергло его в шок. Дрожащей рукой он водил палочкой по краю возникающего из небытия листка, жадно вчитываясь в косые строчки. Похоже, она действительно свихнулась или подверглась какому-то лютому проклятию... но чем тогда объяснить его сны, которые привели его сюда? Драко не знал, что думать и чему верить.

«...Я скажу тебе то, о чем так и не решилась сказать. Хозяин остался Хозяином, даже уйдя в бездну. Ведь и это было его решением, хотя приговор, казалось бы, вынес Визенгамот...»

«...Империус ломает твою суть, вынимает душу и не всегда возвращает обратно...»

«...Иногда мне снятся не только глаза. Я отчетливо помню его руки, касающиеся моего тела; его губы, скользящие по моей коже. Помню слова, что шептали эти губы, ужасные, грязные, убийственные. Он хотел уничтожить меня — во всех смыслах. Таким, как я, не было места в его мире. Но я нужна была для скорейшего достижения намеченной им цели, и ждать он не хотел...»

«...Люциус Малфой не любил ждать, не выносил помех своим планам.
Люциус Малфой ненавидел грязнокровок, запах лука и желтый цвет.
Люциус Малфой был прохладен к своей жене, трепетно любил своего сына и мечтал иметь еще одного.
Люциус Малфой знал маггловскую сказку о Красной Шапочке и Сером Волке.
Люциус Малфой был Серым Волком.

Спросишь, откуда я это знаю? О, Гарри, я знаю много больше...»


— Нет, пожалуйста, — шептал Драко, не осознавая этого, — отец... Пожалуйста... нет.
Он отлично знал, что да.

«...Сущность Малфоя живет и развивается внутри меня, как дьявольский ребенок, которым я беременна вот уже который год. И я схожу с ума при мысли, что когда-нибудь эта сущность увидит свет...»

Драко положил листок на стол, отошёл к окну и дернул фрамугу. Ему нужно было глотнуть воздуха, чтобы не рухнуть без чувств, как недавно Грейнджер. Будь он проклят, если предполагал такое, да как это могло произойти вообще. Он всегда оправдывал отца. В с е г д а. И сейчас, ещё пытаясь справиться с ураганом, бушующим внутри, Драко уже его оправдал. У отца была цель — Грейнджер так и писала, — и он шёл к ней, обходя, где можно, а где нельзя — двигаясь напролом. Но столкнуться лоб в лоб с делами его рук Драко был не готов. Он судорожно вздохнул, до отказа наполнив легкие тёплым чужим воздухом, и вернулся к письму. Оставалось совсем немного.

«...Я — фальшивое окно в министерском подземелье. Я пишу эти письма, а потом пишу совсем другие — и отправляю тебе.
И это письмо сгорит прежде, чем высохнут чернила последних строк...»


Вот так. Она не могла и предположить, что кто-то увидит её исповедь. А тем более — он, Драко Малфой. Сын Люциуса — её вечного господина. По коже подрал мороз. Меньше Грейнджер предполагать подобное мог только он сам.


Глава 2. Ад

Я давно понял, что адом может стать все: лицо, слово, компас, марка сигарет
в состоянии свести с ума, если нет сил вычеркнуть их из памяти.
Хорхе Луис Борхес «Алеф»


Увидев Грейнджер в дверях ресторана, Драко бросил взгляд на часы: она тоже явилась раньше назначенного времени. Тощую фигуру скрывали хорошо сидящие джинсы и свободная футболка; стильно растрепанные волосы; тени под глазами исчезли. Привычная маскировка, догадался он, усмехнувшись про себя. Банальное заклятие вуали и удачно подобранная одежда. Со времён их последней встречи Грейнджер обзавелась вкусом. Драко осекся, напомнив себе о своей цели. Не для того он потратил уйму средств на поиски, оставил работу и пересёк половину земного шара, чтобы отпугнуть её издевками.
Она быстро нашла его глазами, подошла к столику и молча села напротив. Драко так же молча подвинул к ней меню, но она отмахнулась и заказала незаметно появившемуся официанту ростбиф с овощами. Драко добавил к заказу пасту с морепродуктами и бутылку «Шепота вейл». Грейнджер не возражала. Официант исчез, а Драко подумал, что его отец, оказавшись в незнакомой стране, обязательно попробовал бы что-нибудь местное... и одернул себя. Гермиона живёт здесь уже чертовых восемь лет. За восемь лет напробуешься аборигенской кухни до одурения. Как раз логично, что она хочет ростбиф.

— Почему ты отрезала волосы? — он, наконец, нарушил тишину, не зная, как приступить к главному.

— А... это, — Грейнджер рассеянно коснулась волос, доходящих до плеч. — Бабушка говорила мне, что волосы и ногти хранят информацию о нас. Если хочешь избавиться от груза прожитого, стоит подстричься покороче.

— Забавно, — не удержался Драко, — ты вся такая рациональная, и вдруг — бабушкины сказки о дурной энергетике?

— Это не сказки... — она смешалась и недоговорила, блуждая взглядом по ресторану.

«Сказки должны оставаться неизменными», — вспомнил Драко, — «Иначе они превращаются в жизнь, а дальше никто ни за что не отвечает…». И вот это: «Люциус Малфой знал маггловскую сказку о Красной Шапочке и Сером Волке. Люциус Малфой был Серым Волком». Черт дернул его болтать о сказках.
Разговор не клеился. Драко пытался поймать её взгляд, снова подозревая, что она не только внешность привела в порядок, но и приняла что-то седативное для успокоения души. Он глубоко вздохнул.

— Грейнджер... Я кое-что нашёл в твоей корзине для мусора.

Она мгновенно сфокусировалась на нем. Подоспевший официант вопросительно поднял брови, держа на отлёте бутылку вина. Драко кивнул ему; тот аккуратно наполнил бокалы и бесшумно испарился. Гермиона словно и не заметила, не сводя потемневших глаз с Драко. Он вытащил совершенно невредимый пергамент и расправил на белой скатерти. На лбу Грейнджер выступила испарина, она впала в ступор. Драко засомневался в её адекватности и пожалел, что поторопился. Возможно, не стоило ему рваться с места в карьер, но ведь за этим он и приехал.

— Ты умеешь восстанавливать сожженные пергаменты?

Ее безжизненный голос совершенно не вязался с бурей эмоций на лице.

— Умею. Научился еще в школе, — он снова коснулся письма, проверяя его реальность. — Ты сожгла его не до конца…

Гермиона так неожиданно схватила его за руку, что Драко едва не вскрикнул.

— Войди.

— Что?

— Войди в моё сознание, Малфой.

Драко вдруг испугался до холодного пота, до мурашек, ползущих даже под волосами. Что-то было совсем рядом, что-то сверхъестественное, и он стремительно терял контроль над ситуацией. Терял контроль над собой, не чувствуя сил сопротивляться силе в обличье Грейнджер прямо перед ним.

— Давай, Драко, — расширенные зрачки сделали её глаза чернее, чем у Снейпа.

— Легилименс... — прошелестело с губ, едва ли слышно ему самому.

Мама. Совсем юная, непривычная. У неё отчаянный и измученный вид: плечи опущены, лицо бледнее луны в стрельчатом окне. Он осторожно берет из её рук маленький свёрток кружев, из которых доносится тревожащий зов. Хныканье, раздирающее мозг и душу. Ужасающе смешанные чувства: запредельный трепет и крайнее раздражение... страх — сделать что-то не так, причинить боль и вред, — и желание выйти в то самое стрельчатое окно, с третьего этажа Малфой-мэнора, в ночь, в тишину. Он очень устал, но она устала сильнее. Драко всматривается в перекошенное красное личико в обрамлении фамильных кружев и думает о предках. Носил ли Абраксас его на руках? Испытывал ли те же чувства? Или его мать приняла на себя всю тяжесть первых месяцев родительства, оберегая покой мужа? Ему хочется верить, что нет. Что носил, укачивал, берег — сына и жену. Как он сейчас. Новые, неведомые прежде чувства одолевают, смущают, придают сил. Ночь кажется бесконечной. Крошечная мягкая тяжесть затихает, даря надежду на вожделенный сон. Драко, не дыша, опускает младенца в колыбель, тихонько качает... крадётся к кровати. Подушка хрустит, как снег под сапогом. Одеяло шуршит, словно иссохшие осенние листья. Проклятую кровать нужно тщательно зачаровать от малейшего скрипа, он займётся этим прямо завтра... Чертовы птицы — неужели они всегда просыпаются до рассвета? Он мучительно долго опускается на кровать, пытаясь не издать ни звука, рядом с неподвижной женой. Она, кажется, уже научилась спать бездыханно. Лежать неудобно — затекает спина, — но плевать, лишь бы спать; и вот накатывает дрёма, он вяло отсчитывает в уме, сколько удастся проспать до подъема... Сознание плывёт, погружаясь в мягкую, тёплую пелену сна...
Кряхтение. Ноющий ор, набирающий силу и громкость. Мерлин всемогущий, ну за что...
Он осторожно толкает Нарциссу, не открывая глаз, пытаясь не растерять драгоценные крупицы едва зародившегося сна. Слышит тяжёлый вздох и невнятный плачущий возглас — но принять её смену на себя выше его сил. Он следующий... а сейчас спать. Сколько сможет, сколько успеет, сколько получится.
Он очень любит сына — прежде он не знал, что такое любить. Но и как тяжело растить эту ошеломительную любовь, он не ведал тоже... Сын плачет. Жена тихо, безнадежно напевает колыбельную. Спа-а-а-ать...
Драко забывается хрупким сном

и вылетает в реальность.

Грейнджер страдальчески морщилась, держась за виски. Драко хватал ртом воздух. В голове на несколько мгновений не осталось ни единой мысли, кроме только что увиденной картинки. В носу стояли запахи детской присыпки и лаванды. В Малфой-мэноре постельное белье пахло лавандой, сколько Драко себя помнил.
Он безотчётно стиснул её запястье, не обратив внимания на стон. Воспоминание было живым и ярким. Это счастливое воспоминание... Безобидное. А если она живёт со всеми воспоминаниями отца? Драко непроизвольно отдернул руку и посмотрел на Грейнджер по-новому, обуреваемый брезгливым ужасом, смешанным с жалостью. Она тихо всхлипывала, уронив голову на грудь. Драко огляделся, отмечая любопытные взгляды из-за соседних столиков. Он торопливо взмахнул палочкой, раскидывая над головой заклинание неприметности, и уставился на Грейнджер, не решаясь заговорить. Мерлин всемогущий, её есть за что пожалеть, как бы то ни было. Не хотел бы он видеть её снов по ночам.
Было впечатление, что он только заглянул в бездну, стоя на коленях, вытянув шею и крепко хватаясь за траву. И до сих пор Драко чувствовал на своих плечах длинные отцовские волосы. Грейнджер живёт на дне этой бездны. Почему она вообще до сих пор жива?
Он ощутил нарастающий зуд в ладонях и повернул голову: официант с готовым заказом пытался привлечь его внимание сквозь чары. Драко не мог представить что-то более неподходящее, чем еда, здесь и сейчас. Отменив заклинание, он позволил ему поставить на стол тарелки и приборы и попросил счёт. От запаха мяса тошнило.
Грейнджер притихла, но по-прежнему не поднимала головы, завесив лицо волосами. Быстро рассчитавшись, Драко подошел к ней и осторожно тронул за плечо. Она покорно встала, и они покинули «Золотую кукабару», оставив на столе оплаченный счёт и нетронутую еду.

Морской бриз немного привёл её в чувство — рука на его локте ожила и попыталась соскользнуть. Драко остановился у обочины и вгляделся в её лицо. Грейнджер избегала смотреть в глаза.

— Хочешь пройтись по пляжу?

Сотню галлеонов за её мысли. Её настоящие мысли, не чужие воспоминания. Драко чувствовал себя на пороховой бочке, абсолютно не понимая, чего ждать от Гермионы в следующую минуту.
Она медленно кивнула, пребывая в странном ступоре. Они свернули на песок и побрели на шум океанских волн. Несмотря на дикий вечер и усталость, Драко с наслаждением вдыхал соленый воздух. Первое безусловно приятное впечатление последних дней. Он всегда хотел выбраться на океан, но не при таких обстоятельствах.
Грейнджер остановилась в нескольких шагах от полосы прибоя и заставила его остановиться тоже. Он собрался заговорить о чем-то нейтральном и как-то вернуться к волнующей теме, но она опередила его, снова сделав все быстро и внезапно. И Драко опять не сумел воспротивиться, шепнув: «Легилименс...»
И рухнул в ад.

БОЛЬ.
Конец. Всему конец.
Боль...
Ничего, кроме адской боли.
Он никогда не знал, как много в его теле костей — теперь он чувствует каждый сустав, каждая пора кожи впитывает обжигающую кислоту. Каждый волос на голове превратился в раскалённую иглу и впивается сквозь череп прямо в мозг.

— Ничтожество.

Холодный голос полон вибрациями лютой ярости. Голос — единственный ориентир в кромешной тьме небытия, где он тонет.

— Мразь.

Глаза вскипают. Из них течёт кровь, господи, он навсегда ослеп. Почему он ещё не умер? Почему до сих пор чувствует эту необъятную боль величиной с вселенную?

— Никчемный пес.

Драко цепляется деревянными пальцами за осклизлые камни. Позвоночник выгибается до хруста, до последнего предела возможностей. Этой боли нет равных, ей нет названия, потому что в сравнении с ней смерть — блаженное избавление, а хуже смерти нет ничего. Когда-то он очень любил жизнь. Любил этот дом, который станет его могилой. Тогда он боялся смерти, теперь — молил бы о ней... если бы ещё во что-то верил.

Тихий безумный смех — по-прежнему пронизан неослабевающей яростью.

Он больше не в состоянии контролировать свои мысли. Боль. Кровь. Кровь... полукровка. Проклятый полукровка сбежал, и другой полукровка убивает его за это.

— Нет, Люциус, ты умрешь не сейчас.

Эта волна боли точно последняя для него. Кожа отслаивается, под ней — яд. Мышцы распадаются на волокна. Он горит на костре, под прицелом десятков глаз, как средневековый колдун.
Заклятие снято. Но боль с ним, в нем, он сам — боль.
Слух и зрение не желают возвращаться. Мозг отказывается подчинять себе тело, оно не служит ему больше. Огонь... затухает. Но раскалённые угли жгут его останки. Вот что он такое — собственные останки.
Лорд пинает его под рёбра — как он может чувствовать это? Ведь он мертв, должен быть мертв.

— Следи за собой, Люциус. Не повторяй подобных ошибок.

Голос превратился в шипение, холодная ярость почти улеглась. Теперь в нем — презрение и брезгливость.
Но ему все равно сейчас.
Он слишком разрушен осознанием ускользнувшей смерти.
Он просто разрушен.
Но завтра соберёт себя из руин и снова пойдёт за Лордом. У него нет выбора. У него пока ещё есть семья...


— Господи, — Драко обнаружил себя лежащим на прохладном песке и сгрёб его пальцами. Песок. Не камень. Он цел и жив... но отголоски боли в теле заставляли крупно дрожать. — Господи...

Запах подвала и запах крови. В мэноре не осталось ни лаванды, ни детской присыпки.
Ледяная рука сжала его запястье. Грейнджер смотрела на него горящими глазами. Драко с трудом удержался, чтобы не шарахнуться от неё, не сбежать, обгоняя собственные мысли.

— Почему? — его голос звучал хрипло. — Почему я не вижу это со стороны? Почему оказываюсь в его шкуре?

Грейнджер пожала плечами, чертя на песке фигуры и тут же стирая. Если бы можно было стереть прошлое.

— Думаю, дело в том, что это не мои воспоминания. Это не... рядовая ситуация. Очевидно, тут какой-то сбой, и ты... будешь видеть все его глазами.

Драко потёр лицо руками, пытаясь прийти в себя. В ушах все ещё звенело.

— Грейнджер?

— Да?

— А ты?.. Как видишь его воспоминания ты?

— Так же, — еле слышно ответила она, отвернувшись к океану. — Поэтому я знаю, например... как он боялся за тебя, — Гермиона взялась за шею, словно желая убрать вставший в горле комок. — Когда Лорд узнал о пророчестве. Понимаешь, речь шла о мальчике, рождённом в июле, но июнь — так близко... Это был иррациональный страх. Ты очень много значил для него. Думаю, ты единственный, кого он по-настоящему любил, — она прокашлялась и убрала руку с горла. — Ты был его Маленьким Драконом.

Драко передернуло. Она произносила личные вещи, его личные, и для него трогательные, но ей они были чужими, и голос звучал механически. Он испытывал странные чувства: будто кто-то посягнул на святое, хоть и не по своей вине. Ему одновременно хотелось ударить её и прикончить, как раненую лошадь. Чтобы избавить от невыносимых страданий. То, что она вынуждена против воли хранить в себе чужое личное — его, Малфоя, личное, — причиняло Драко физическую боль. Не такую, как в воспоминании о наказании за побег Поттера из мэнора, но все же это была особенная боль.

— Драко, — позвала Грейнджер, и по звучанию её голоса он почувствовал, что ей тяжелее, чем ему, начать разговор, ради которого он здесь. Но у него достало сил лишь малодушно слушать. — Ты прочёл моё письмо, и... Ты знаешь, что произошло. — Каждое слово давалось ей с трудом — он это слышал. Драко первым из Малфоев начал её мучить. Но до отца ему было далеко. — С чем ты приехал? Почему начал искать меня? Что тебе нужно? И ему?

Драко тяжело вздохнул. У кого из них больше вопросов?

— Грейнджер... Я приехал за ответами, но, похоже, у тебя вопросов не меньше. Я не знаю, как разгрести это дерьмо. Не знаю, как ты дожила до сегодняшнего дня. Я... У меня есть решение, но я не вижу, как вообще возможно его осуществить. Просто не вижу. Но нам придётся попробовать.

Гермиона не проронила ни звука, пока он подбирал слова для своей нескладной речи, но ни миг не отвела глаз, слушая.

— Нам? Мне и тебе?

— Да. Скажу откровенно: мне нужна ты, иначе мой план неосуществим. Но это может тебя спасти. Ты готова поверить в такое?

Он бы ни черта не поверил. На её месте он бы даже не открыл дверь этим утром.

— Я готова тебя выслушать. Меня ни на что больше не хватит, Малфой.

Драко сел, тщетно пытаясь вытряхнуть песок из волос.

— Хорошо. Только держи свою палочку подальше от меня, ясно?

Грейнджер молчала. Он вздохнул и швырнул в темноту подвернувшийся камешек. Раздался плеск, приглушенный шорохом набегающей волны.
Может, им удастся смыть свои жизни и нарисовать заново — уже не на песке.


Глава 3. Откровение

«Знай же, он долго мучился в руках хозяина.
Как такой маленький мог выдержать столько мучений?
И он выдержал, Гэндальф, выдержал…»
Дж. Р.Р. Толкин «Властелин Колец: Возвращение Короля»



Рассказ Малфоя оказался долгим. Гермионе пришлось наложить на песок, где они сидели, согревающие чары. До сегодняшнего дня она почти не пользовалась палочкой вне дома и школы. Впрочем, она нечасто бывала на людях, хоть и заставляла себя выходить — чтобы не прослыть затворницей и тем самым не привлечь лишнее внимание. Но отказаться от магии рядом с Малфоем было выше её сил. Однажды она уже проявила неосторожность, которая стоила жизни Гермионе Грейнджер и породила Гермиону Лост — жалкое создание, способное лишь существовать на грани безумия.
Слушая Драко, она понимала, что никогда бы не поверила ему, не случись то, что случилось. Она так же съязвила бы насчёт бабушкиных сказок, как сделал он в ресторане... Только его слова были правдой. Он рассказал о снах последних двух лет: в них к нему являлся отец. Люциус дал понять, что сны Драко — больше чем сны. Что он может вернуться и хочет вернуться. Что это реально... и как это осуществить, Люциус объяснил ему тоже. В конце концов он показал дорогу, когда поиски Драко зашли в тупик. Обратиться к её друзьям, избежав вопросов, он не мог — и никто бы её не выдал. Но был тот, кто наблюдал за ней неотрывно и не разлучался ни на миг. Тот, кто жил в ней и желал вернуться в мир.

Гермиона была права, рассуждая в письме к Гарри о зле, рвущемся в мир, а как иначе, если это зло рвалось из неё самой. Уйдя в бездну, Люциус продолжал гнуть свою линию, терпеливо и настойчиво прокладывая путь к цели.
Она испытывала дикий ужас с тех пор, как Драко появился у её двери — ужас, смешанный с непреодолимой тягой к нему. Он пока не понимал, каких титанических усилий стоило Гермионе бороться с собой, несмотря на принятые зелья и бесконечный аутотренинг. Драко вообще многого не понимал. Его терзали видения, говорил он, мучило непонимание... Она могла бы рассказать ему о мучительных видениях. Несчастный сопляк — что он знает о боли? Он только начал постигать её нынешним вечером. Гермиона шла на встречу и молилась, чтобы он увидел воспоминания отца так, как видела их она все эти годы. Проклятые, бесконечные годы ада на земле. И это сбылось — она бы наслаждалась его ужасом, если бы могла. Вместо этого она замирала в ожидании: Драко предстоит многое осознать рядом с ней. Например, то, как много она, Гермиона, знает о нем — ровно столько, сколько знает его отец. Она видела его жизнь с первых дней. Чудовищное ощущение, что она давно состарилась, прожив чужие жизни после своей, что вырастила и воспитала Драко Малфоя; а до того — выросла Люциусом, ещё раз отучилась в Хогвартсе, стала Пожирателем, вступила в брак... Она мучительно не хотела перебирать в голове остальное, но не могла. Оно завладевало её жизнью последние восемь лет. Гермионе так давно было страшно, что она не помнила, как бывает по-другому.
А Драко сидел рядом и думал, что знает что-то о страдании. Она — знала. И Люциус знал. Восемь лет у них общая боль на двоих, и это был не её выбор.

Гермиона видела: Драко не верит до конца в то, что происходит. Несмотря на видения, на проведённый рядом с ней день — не верит. Что ж, она сумеет его убедить. Она дождалась, пока он закончит говорить, и вгляделась в него. За годы, что они не виделись, в облике младшего Малфоя проступили черты старшего. Нет, они не были похожи, как две капли воды, но от какой яблони это яблочко, сомнений не возникало. Гермиона смотрела на Драко с привычным раздвоением чувств: страх и нежность. Ненависть и любовь. Хуже всего было ощущать любовь. Она привыкла, но от этого чувства не перестали быть нереально странными. Она чувствовала любовь, но сознавала, что не может любить. Гермионе Грейнджер он был никем, даже не врагом — так, сильно раздражающим фактором. Он не был ей сыном, а она вынуждена была чувствовать, что был. Гермиона не считала себя сумасшедшей — она ею стала. Потому что невозможно не сойти с ума, проживая чужие жизни вместо своей.

— Драко, — начала она после паузы. — Я вижу, ты все ещё не веришь. Ни мне, ни своим видениям... своему отцу, — она с мрачным удовлетворением отметила, как дернулся его рот, и продолжила: — Есть кое-что, о чем ты должен знать, Малфой. Ему так же больно, как мне. Все эти годы, — Гермиона старалась говорить медленно и отчётливо, чтобы не пришлось повторять. Ей не хватит сил на это. — Он не ушёл. Его душу тоже расщепило, как тело при неудачной аппарации...

— Тоже? — Он все-таки перебил, будь он трижды проклят.

— Тоже — как и мою. И он жаждет свободы. И снова нашёл к ней дорогу, как тогда. В прошлый раз его попытка не увенчалась успехом. Что-то пошло не так. Не знаю, может, дело во мне, а может, в нем было слишком много ненависти.

Драко закусил губу. Слушать о Люциусе такие вещи ему было неприятно; Гермиона видела это и даже не пыталась подавить злорадство. У неё в арсенале было бесконечное множество таких вещей для Драко, и она собиралась щедро ими делиться.

— Люциусу нужна свобода. И его свобода неразрывно связана с моей. Даже если я умру после его освобождения — это будет выход. Я давно мертва, меня этим не напугать.

Малфой сидел перед ней бледный и разобранный. Как головокружительно все изменилось за один день, и продолжало меняться каждую минуту. Не то чтобы ей нужна была власть над ним, не к этому она стремилась. Но ей оставалось совсем немного, чтобы его сломать.

— У тебя проблемы с доверием, Драко, — заметила Гермиона, загребая ладонями песок и высыпая обратно. — Мне это знакомо. Но у тебя нет выхода, тебе придётся поверить. — Он открыл было рот, но у неё больше не было ни времени, ни желания его слушать. Что его сюда привело, она уже узнала, остальное было излишним. — Ты родился недоношенным. Я уже говорила, Люциус исступленно боялся за тебя, и сделал возможное и невозможное, чтобы ты не родился в июле.

Гермиона неожиданно испытала извращенное удовольствие, наблюдая, как меняется в лице Малфой, явно слыша такое впервые. О, Драко, хочешь послушать семейных легенд рода Малфоев? Обращайся, тебе понравится, обещаю.

— Ты родился совсем маловесным и слабеньким. Твоя мать кормила тебя грудью и плакала, потому что ты не мог как следует сосать. Она боялась, что ты не выживешь, а твой отец проклинал себя за содеянное, но если вернуть время назад, он поступил бы так же. Видишь, он снова искал решение, снова рисковал и снова нашёл. Но в тот раз он выиграл: ты выжил. Драко Малфой, оказывается, тоже Мальчик-Который-Выжил, представляешь, — она хмыкнула, заметив, что Малфой вздрогнул, глядя на неё, как на исчадие ада. — Ты же всегда завидовал Гарри, он был избранным, а ты очень хотел им быть. Что скажешь, Малфой, жалеешь, что родился раньше срока? Ты мог бы стать мишенью Волдеморта и прославиться на века, а тебе не повезло — твой отец слишком заботился о тебе…
С ней случилось то, чего не случалось очень давно: она вышла за флажки. И сейчас последует наказание, Гермиона знала и замолчала, но сказано было достаточно. Лоб и виски сковал раскалённый обруч, в горле стало жечь, будто туда влили кислоту. Она схватилась рукой за шею и застонала от пульсирующей боли в голове. Малфой очнулся.

— Что? Что с тобой, Грейнджер?!

Она слышала панику в его голосе, чувствовала, как он хватает её за руки, не соображая, чем помочь, но ответить не могла. Люциус не выносил издевательств в адрес своего сына, и ей не следовало об этом забывать.
Вынужденно обитая в теле и сознании Гермионы, Люциус оттачивал умение мучить её и сводить с ума. Она чувствовала, как он сходит с ума сам — от безысходной ярости и боли, — и топит в этой боли её. В первое время, когда она металась в бессильном отчаянии, она проклинала его и весь его род; она цеплялась за знакомых ей Нарциссу и Драко, возненавидев их до немыслимого предела. Люциус наказывал её за это. Он мог душить, но на горле не оставалось синяков. Мог вырывать ей волосы — это было так больно, что она хваталась за голову, ожидая нащупать под пальцами кровь, но крови не было. А ещё он мог заставить её зубы болеть так, будто их рвут на живую, и тогда ей казалось, что череп треснул, что десны разворочены до кости и кровь заливает горло и нос, мешая вдохнуть. Отдышавшись, она вслепую ползла в ванную, чтобы добраться до зеркала и убедиться: зубы на месте... И рыдала часами, пока глаза не превращались в щелки между опухших красных век.
Разумеется, ей пришлось бежать — так далеко, как только возможно, чтобы не окончить жизнь в Мунго, через стенку от несчастных Лонгботтомов. Может, это был и не худший вариант. Может, всему наступил бы конец. Но что-то заставляло её цепляться за ошмётки своей раздавленной жизни. Постепенно Гермиона училась следить за мыслями и словами. Одному богу ведомо, как удавалось ей прятать их там, где обитал теперь Люциус, но она думала, что дело не в этом, а в самом её стремлении. Она стремилась не думать о его семье — всеми оставшимися силами. И он поощрял её отсутствием наказаний. Дрессировал... и она поддавалась.

— Ч-черт, — вырвалось у Драко; она ощущала, как дрожат его руки, намертво вцепившиеся в её. Вот от его пальцев точно останутся синяки, с тоской подумала Гермиона, только сейчас понимая, что говорила вслух. Она с трудом подняла на него глаза и прочитала на его лице болезненный ужас.

— Я не могла... существовать среди людей... постоянно падая на землю, корчась и крича, — прохрипела она, пытаясь вырваться и приподняться на локтях. Плечи ныли от судорожной хватки Малфоя, но голову немного отпустило, и горло лишь слегка саднило, как от простуды. — Мне пришлось уехать... чтобы не окончить дни в психушке. Не знаю, зачем я так стремилась... жить после всего, но... как видишь, я все ещё... жива, — ей удалось выдавить кривую усмешку, и Драко сорвался. Отпустив, наконец, её руки, он отвернулся к океану и в исступлении замолотил кулаками по песку, выкрикивая в воздух что-то нечленораздельное. Гермиона молча смотрела, как его тело сотрясают рыдания, чувствуя, как сквозь него разрядами тока проходят боль, разочарование и тоска; как любовь к отцу трансформируется в более сложное и глубокое чувство... Как он учится принимать его другим. Настоящим. Полностью. Это завораживало и пугало. И невероятным образом дарило надежду на что-то новое. Избавление. Свобода. Жизнь. Все это ещё может быть у неё, и ей казалось, что прямо сейчас, на ночном пляже заново рождается и она сама. Гермиона Грейнджер. Но до неё было очень далеко, намного дальше, чем от Зеленого континента до Британии.

...Позже, когда они обессиленно лежали на песке, Гермиона поняла, что так и не сказано главного. Она уже знала, как и почему Драко её нашёл, но зачем — вопрос висел в воздухе, подобно грозовой туче, готовой взорваться разрушительным градом.

— Малфой... — его напряжение она почувствовала, не касаясь. — Что мы должны сделать?

Он молчал достаточно долго, чтобы она успела ощутить внутри взволнованные колебания чужой сущности, сродни тошноте.

— Зачать ребёнка. В нем воплотится Люциус, освободив тебя. Только так, — в безжизненном голосе звучала хорошо знакомая ей самой обреченность.

Слова оглушили Гермиону, подобно удару давнего Империуса сто двенадцатого заключённого. Её затошнило по-настоящему. Нет, невозможно. Немыслимо. Нет. Неужели она мало вынесла, что теперь должна выносить внука своего насильника и убийцы? Переспав с его сыном. Это слишком даже для неё.
Гермиона собрала все оставшиеся силы, поднялась на ноги и отряхнула грязную одежду. На побережье поднимался ветер, песок летел Малфою в лицо.

— Куда ты? — он рывком сел, взирая на неё с мрачной тревогой. Он выглядел измученным, но это последнее, что её трогало. Она предпочла бы видеть его мертвым.

— Я ухожу. Ты сам слышал, что ты сказал? Это... Я не знаю, как это назвать.

— Грейнджер, подожди...

— Не смей. Называть меня. Грейнджер. Гермионы Грейнджер больше нет, давно уже нет. Её убил твой отец, ты что, не понял? — В костях заломило, будто накатывал грипп. Ей следовало быть осторожной и не приводить Хозяина в ярость; она может и не вынести ещё одной атаки его злобы.

— Гермиона.

Зачем? Ну зачем он зовёт её по имени, почему не уберётся из её жизни? Она ведь почти научилась выживать.

— Не хочу слышать твой голос, Малфой, не хочу видеть тебя, не хочу знать о тебе ничего, никогда. Ты не находишь, что с меня достаточно Малфоев? — она почти плакала, ещё немного, и она сдастся, надо бежать. Сейчас, пока не поздно.

Драко вскочил на ноги и в два шага приблизился к ней вплотную. Гермиона не ожидала такой прыти, она неловко оступилась, но руки Малфоя не дали ей упасть.

— Как, ка-а-ак? — всхлипнула она ему в плечо, не в силах вывернуться. — Я не могу выносить даже твоих прикосновений, Драко! — слезы полились, она больше не могла сдерживаться. Она просто ничтожество, неспособное управиться с собственными чувствами, которых почти не осталось. Память швырнула её в другой вечер, где она рыдала в другое плечо, и другие руки кольцом оберегали её от мира, который сломался непоправимо и навсегда. Когда Серый Волк ещё был жив, но она уже стала добычей. Только в этих руках не было тепла, в этих плечах — защиты, это был плен, и она не верила, что сможет выбраться.

Малфой ничего не говорил, но и не давал уйти, и хватка его была крепкой. Она вонзила ногти в гладкую кожу в расстёгнутом вороте его рубашки, но он словно и не заметил царапин. Гермиона смирилась, отчаявшись, и просто плакала навзрыд на груди Драко Малфоя, больше всего на свете желая умереть здесь и сейчас.
Она не сразу почувствовала в себе новое… умение. Гермиона замерла и выпрямилась, поднимая на Драко залитые слезами глаза.

— Хочешь увидеть, как это было?

— Было — что? — не понял Малфой, сбитый с толку неожиданным переходом от рыданий к диалогу.

Гермиона прищурилась, пытаясь сосредоточиться, нащупать внутри то, что нужно.

— Войди.

— Нет, — Драко передернуло, глаза расширились. — Не хочу больше.

Что ж…

— Заладил своё! Ты мне уже сто раз это говорил, — в её голосе было столько льда, что бледный как стена Драко отдернул руки, будто обжегшись. — Напоминаю тебе: плохо относиться к Гарри Поттеру нельзя. Весь народ считает его героем. Ведь это из-за него не стало Темного Лорда*. Войди, Драко.

И он прошептал: «Легилименс», непослушными губами, не в силах противиться властным интонациям отца.

Мерлин, как же легко это вышло — он и не надеялся. Что-то в глазах девчонки подсказало ему, что шанс есть, и упустить его глупо. Драко слышит мысли фоном в своей голове, он не может ими управлять. Он видит руки — жилистые, исцарапанные, под обломанными ногтями — грязь; они сжимают беззащитное тело, раскинутое на столе перед ним. Это его руки сейчас, и ими он не управляет тоже — они живут своей жизнью. Это уже было, уже случилось. Грейнджер совсем юная — такой он помнил её со школы; но таких глаз, как сейчас, у неё не было. Она плачет, но совсем не сопротивляется, и улыбается. От этой улыбки у Драко шевелятся волосы, а тело, в котором он заключён, тем временем расправляется с Гермионой по своему усмотрению. Драко не хочет видеть, как она двигается под его толчками, не хочет слышать собственного хриплого дыхания; его губы произносят слова, которых он никогда бы не сказал. Хотя, он думал так же — тогда, давно. Ещё он думал, что рад был бы уничтожить грязнокровку. Сейчас он занимается этим и понимает, что это не для него. Его мутит, но он не может даже отвернуться. Вместо этого он переворачивает её животом на стол и видит ссадины на её спине. Она не издает ни звука, словно неживая кукла, а Драко безмолвно кричит, он не хочет быть здесь, не хочет касаться её, видеть и осязать. Однако, несмотря на тошноту, он не может не почувствовать возбуждения. И это убивает его, ведь он не извращенец. Не считает себя им, но сейчас... Вперемешку с чужими мыслями Драко с трудом разбирает свои: он не может не ощущать, ведь сейчас это — он; он насилует лишенную воли Грейнджер, он ненавидит её так, что хочет придушить, схватить за горло и давить, пока не почернеет язык и не остекленеют глаза, но нельзя, нельзя — она должна остаться в живых. Со всем тем, что он с ней делает и сделает ещё, если успеет; он — успевает и кончает, глядя в её темные неподвижные глаза, и в этот момент он умирает и рождается заново...

Тяжело дыша, Гермиона смотрела, как Малфоя тошнит на песок. Возможно, теперь ему проще будет понять, что её трясет от его прикосновений. Раньше она не умела выбирать воспоминания, и те два, что показала ему сегодня, были случайны. А теперь показала то, что захотела сама — как и подобрала фразу, которая ввергла его в ступор: стремительно перебрав в голове диалоги отца и сына. Откуда пришло это умение, она не знала, но совершенно точно была уверена: Люциусу это не понравилось. Пока он вышвырнул Драко из воспоминания, которое выбрала она, и явно позже, чем ему хотелось бы. О том, что он сделает с ней за это, Гермиона думать не хотела, важнее было другое: это новое умение, а значит, что-то изменилось... Значит, весы слегка, незаметно склонились в её сторону.

____________
* «Гарри Поттер и Тайная комната», глава 4 «Флориш и Блоттс», диалог Люциуса и Драко в «Горбин и Бэркс»


Глава 4. Ненависть

Если ты ненавидишь — значит тебя победили.
Конфуций


Сон — безусловное добро. Сон лечит; после сна разум проясняется, и часто наутро приходит здравое решение проблемы, накануне казавшейся неразрешимой. Утро вечера мудренее, но с другой стороны, в самых сложных ситуациях просветленный мозг сообщает: решения нет. В ночи, в горячечном бреду или в плену сильных чувств рождается безумная надежда. Утро безжалостно её рушит.

Проспав четырнадцать часов кряду, Драко открыл глаза и несколько секунд изучал непривычную обстановку гостиничного номера, прежде чем на него обрушились события минувших суток и он осознал безнадёжность своего плана. Драко со стоном закрыл лицо руками, словно надеясь проснуться заново. Не вышло.
Сейчас, при беспощадном свете нового дня ему в голову приходили новые мысли. Отец трахнул другую женщину. Да не женщину, девочку... Едва совершеннолетнюю. Он стал у неё первым и, очевидно, единственным; и после такого Драко сильно сомневался, что у Грейнджер остались какие-либо желания. Особенно по отношению к нему — Малфою. Она сказала: «С меня достаточно Малфоев, ты не находишь?» Он находил. Однако выхода у него не было, была лишь цель — и путь к ней. Рассказ Гермионы о его появлении на свет ещё больше утвердил его намерение. Но от этого цель не становилась достижимой.
Зайдя в тупик, Драко заставил себя подняться с кровати и отправился в душ.
Подставляя ноющее тело горячим струям, он тщетно пытался ни о чем не думать. Избавиться от лезущих в голову воспоминаний не получалось. Как и отделаться от мысли, что он хотя бы борется с собственными воспоминаниями, а Грейнджер переполнена чужими. Только сейчас до Драко начало доходить, что она, вероятнее всего, помнит о нем, и помнит многое. В худшем случае — все, что знал о нем Люциус. В памяти вихрем проносились самые позорные моменты: вот он, уже первокурсник Хогвартса, неизвестно почему обмочился в постель среди ночи и бежит к матери, не доверяя домовикам; сгорая от стыда, шепчет ей, но отец все равно просыпается, всегда спал чутко. Вот он застал Драко онанирующим на колдографию в «Стрипвейле», и тот с перепугу долго не может натянуть штаны, а уши пылают так, что вот-вот вспыхнут... Вот Драко на рождественских каникулах рассказывает отцу гадости о Поттере и его свите, додумывая на ходу несуществующие подробности, и завирается так, что Люциус снисходительно поднимает брови и качает головой, и Драко сбивается и краснеет, и ненавидит врагов ещё сильнее, и это видно по горящим от злости щекам...
Это было глупо, и как-то мелко, и явно мало заботило Грейнджер, но Драко бросало в жар от такой возможности. Он чувствовал себя перед ней голым, как сейчас. Он не знает о ней почти ничего, она о нем — почти все. Если бы наоборот, ему было бы легче воплотить в жизнь задуманное.

— Папа... — прошептал Драко льющейся воде. — Папа...

Ему адски не хватало Люциуса, каждый день с тех пор, как его не стало. Когда тот шагнул в Арку, время для Драко остановилось. Этот момент снился ему сотни раз — ещё до того, как начал сниться отец. В Комнате смерти он думал, что больше всего боится за маму, и лишь потом понял, что боялся увидеть, как уходит отец. В последний раз встретиться с ним глазами. В последний раз вглядеться в его фигуру, вбирая каждую мелочь, стараясь запечатлеть в памяти навечно. Люциус Малфой — его кумир и бог, единственный, кому Драко прощал все и всегда. Он хотел бы воспитать своих детей так же. Но отец уже не расскажет ему — как. Он просто не успел, были дела важнее, например, служба Темному Лорду и война за власть чистокровных. Драко и хотел бы не простить, но не мог. Отныне ему предстояло самому решать, как жить и дышать.

Высушив волосы, Драко бросил взгляд на часы и ощутил тревожную потребность связаться с Грейнджер. Они расстались около трёх ночи, она наотрез отказалась от предложения проводить. И вот минули почти сутки после встречи в «Кукабаре», а Драко даже не знал, добралась ли она до дома. Он совершенно не доверял Грейнджер в её бредовом состоянии. Поэтому, торопливо одевшись, покинул номер и отправился искать совятню.
В холле отеля имелся роскошный большой камин, но в домике Грейнджер он камина не заметил.
Заблудившись в трёх пальмах, Драко разозлился на собственную тупость. На кой черт ему сдались письма, если нужно просто приехать и своими глазами убедиться, что она в порядке? По крайне мере, жива. Спустя двадцать минут, он стоял перед знакомой стеклянной дверью, вдыхая мерзкий запах, доносящийся из щелей.
Не дождавшись ответа на стук, Драко толкнул дверь, оказавшуюся незапертой, и очутился в палате больницы Святого Мунго. Стены цвета лютика, шафрановый пол, одуванчиковый потолок. Лимонные шторы — с улицы он не заметил их пронзительной яркости. И бледно-желтое покрывало на кровати, под Грейнджер. Словно здесь, в эпицентре желтого безумия, её силы иссякли. Драко подошёл к кровати, обуреваемый дурным предчувствием. Гермиона лежала, накрыв лицо мокрым желтым полотенцем, и не подавала признаков жизни. Непонятно откуда, но изо всех углов, словно прямо из воздуха неслась незнакомая песня на испанском языке, заставляя морщиться от будоражащей вульгарности. И нестерпимая луковая вонь. Её он почуял ещё на крыльце.
Подумав, Драко осторожно коснулся руки, свисающей с кровати обломанной веткой. Рука показалась ему горячей, суставы — слегка опухшими. Он тихо позвал Гермиону по имени, и она отозвалась невнятным мычанием. Драко сдёрнул полотенце и сразу об этом пожалел.

— Проклятье... Грейнджер? Что, черт возьми, с тобой произошло?

Она с трудом приоткрыла глаза-щелки, сфокусировалась на нем и со стоном отвернулась, закрыв лицо рукой.

— Грейнджер. Ты выглядишь кошмарно. Можешь объяснить, какого дьявола... Тебя что, избили?

Драко сел на кровать, бесцеремонно подвинув Гермиону.
Она шумно вздохнула через рот.

— Я почти не могу говорить.

Он едва разобрал её речь. От звуков голоса у него заслезились глаза. Гермиона собралась с силами и добавила:

— Он мстит.

Драко напряженно соображал, что делать дальше. Её вымученных реплик явно не хватало для понимания. Чертова музыка била по ушам; от лука щипало в носу.

— Чем тебе помочь? Как привести тебя в чувство?

Гермиона вдохнула поглубже и снова шумно выпустила воздух.

— Не могу... дышать. Либо дышать, либо говорить. Он мстит. Твой отец. Нужно сделать что-то... с моим носом. Отек... все заложено. Сделай что-нибудь.

Драко растерялся. Судорожно перебрав в голове известные ему лечебные заклинания, он, кажется, наткнулся на подходящее и занёс над ней палочку.

— Спиритус Либерум*!

С полминуты ничего не происходило. Он уже собрался повторить, но у Грейнджер заклокотало где-то между горлом и носом. Она схватилась за грудь, пытаясь продышаться. Драко замер в брезгливом ужасе, от души надеясь, что не убил её только что. Гермиона хрипло втянула воздух и оглушительно чихнула — с такой силой, что её отбросило на подушки. Она скорчилась на боку, не пытаясь подняться, и снова чихнула. И ещё раз. И ещё.
Драко опомнился, когда на бледно-желтом покрывале заалели яркие пятна. Преодолев неприязненный страх, он сгрёб Грейнджер в охапку, помогая ей сесть, и она, наконец, вдохнула через нос. Не хотел бы он слышать подобных звуков больше никогда. Как и видеть что-нибудь похожее на то, что из неё вылетало. Однако Гермиона снова дышала, и это показалось ему единственно важным.

Чуть позже она высушила ему брюки — бросившись к ней, Драко угодил ногой в таз с ледяной водой, стоящий у кровати, — пока он избавлял покрывало от кровавых пятен. Одному Мерлину ведомо, почему каждый занялся чужими делами, но это никого не волновало. По горячей просьбе Драко, Гермиона уничтожила гребаный лук и вернула комнате первоначальные цвета. К тому времени он вспомнил строки из украденного письма: о ненависти Люциуса к запаху лука и желтому цвету. Он мучил её, а она пыталась мстить — как могла. Это показалось Драко смешным и одновременно защемило сердце, неприятно и непривычно. Луком больше не пахло, но глаза все ещё слезились. Он не понимал захлестнувших его чувств и не хотел понимать. Но ему придется, будь он проклят, придется.

— Объясни мне вот что, — медленно проговорил он, сосредоточенно глотая кофе. Пока она его варила, ненавистный запах окончательно выветрился. — Заклинания были не самыми сложными... почему ты не применила их сама? Вряд ли ты их не помнишь.

Гермиона подняла на него глаза. Отек спадал, и она перестала походить на бродяжку, избитую магглами в тёмном переулке.

— Я не могла, — так же медленно ответила она, водя ложечкой по стенкам чашки. — Когда ты рядом, он ведёт себя иначе. Успокаивается. Ослабляет силу. Если бы ты не пришёл... — она допила кофе одним глотком и продолжила: — Он бы меня не убил, но... наказание длилось бы дольше.

Драко передернуло. Наказание. Гермиона смотрела в окно, стиснув в руках пустую чашку, а он смотрел на неё. Снова глубокие тени под глазами, заострённый нос; выпирающие ключицы в вырезе бесформенной домашней кофты; серая кожа, безжизненно свисающие спутанные волосы. Жертва тяжёлой болезни. Жертва Малфоя.

— Почему ты не связалась со мной? — Бесцеремонная музыка тихо вливалась ему в уши — Гермиона не убрала её, лишь убавила звук, — но почему-то больше не раздражала. Это его пугало. Словно и он проваливался в чёрную топь безумия. Впрочем, Драко сам — часть её безумия и косвенная причина.

— Как? Послать сову? Извини, но я бы сдохла по пути в совятню, — Грейнджер сунула руку в столовый ящик и достала мягкую пачку. Драко впал в ступор, наблюдая, как она вытаскивает сигарету, привычно закуривает и стряхивает пепел в пустую чашку. — Это ещё одна вещь, которую он ненавидит, — пояснила она, мельком взглянув на Драко, и выпустила струю дыма в приоткрытое окно. — И я тоже.

Драко шумно выдохнул, не найдясь с ответом.

— Что это за музыка?

— Не нравится? — усмехнулась Грейнджер и загасила сигарету. — Тебе, наверное, не понравится и маггловское кино. Эта музыка оттуда.

Драко не стал выяснять, что такое «кино». У него вообще отпала охота продолжать любые разговоры и накатила усталость. Реальность требовала от него действий, а он не чувствовал в себе на это сил. Грейнджер выматывала его, тянула кровь, как вампир. Или она, или чуждая сущность в ней... его отец. В Люциусе всегда это было: он словно излучал волю, подчиняя себе тех, кто рядом, кто уступал ему по силе. Драко уступал. Даже сейчас, в призрачном состоянии, отец был сильнее. А злился Драко за это на Грейнджер.

— Я пойду, — усилием воли он заставил себя подняться на ноги и не смотреть ей в глаза.

Люциус не хотел, чтобы он уходил. А Драко боялся снова раствориться в чужой воле, и не мог не поражаться силе Грейнджер, которая до сих пор умудрялась противостоять. Мелькнула мысль: может, вместе они сумеют победить. Вместе. Ему стало не по себе, мысль была крамольной. Внутри кричало, что это нечестно по отношению к отцу, похоже на предательство. «Но ведь без союза с Грейнджер мне не вернуть тебя, папа, — мрачно подумал Драко, отвечая невидимой ярости Люциуса. — Ты сам этого хотел. Без неё нам не обойтись. И это не мой выбор».
Он заметил, что Грейнджер смотрит на него странно, и понял, что как дурак стоит на месте в полной прострации. Он потёр лицо руками и повторил:

— Я пойду.

— Иди.

Звучало враждебно, но Драко уже немного разбирал её многослойный голос. По крайней мере, ноту отчаяния откуда-то из невидимых глубин настоящей Гермионы. В отличие от неё самой, Драко считал, что она не исчезла, а заперта в плену, как в подземелье Малфой-мэнора. Там были очень крепкие стены.
У двери он обернулся. Грейнджер сидела нахохленная, как замерзающая птица. И, по-птичьи наклонив голову, смотрела на него настороженно, будто ждала чего-то. Может, что он передумает и останется. Хотя Драко чувствовал: она ненавидит само его присутствие в своём доме и жаждет никогда его не видеть. Его слегка передернуло от её ненависти и от отвращения к ситуации, в которую они оба загнаны, как в глухой угол. Как бы ни выворачивало их друг от друга — друг без друга было уже не обойтись.

— Я вернусь, — бросил Драко и вышел, не медля ни секунды. Он больше не оглядывался.

***

Гермиона смотрела в окно, как уходит Малфой, и беззвучно плакала. Лучше бы он никогда не приходил. Она ведь справлялась со своей жизнью — с тем, во что она превратилась; кое-как справлялась с собой и с Люциусом. Жила одним днём, не отрицая, что, может быть, завтра она умрет. Они почти привыкла ждать смерти как избавления, похоронила надежду вернуть себя и носила на могилу невидимые цветы — чёрные, истлевшие, как её потерянная суть.
Драко ворвался в её убежище незваным гостем, развеяв тонкий запах тлена. От Драко Малфоя пахло можжевельником и тревогой, он нёс с собой неминуемые перемены, и Гермионе хотелось рыдать от неизбежности. Она боялась перемен, боялась возвращаться к борьбе... возвращаться к себе. Она слишком давно отреклась от веры в это.

Она сползла со стула и побрела в ванную. Теперь она ещё и боялась оставаться одна. Малфой приходил, и она ненавидела его. Теперь он ушёл, и она ненавидела его ещё больше. Люциус тоже чуял перемены и переходил в наступление. И каждая новая атака оставляла её полуживой.
Гермиона отвернула краны и уставилась на бегущую воду. Она устала от боли, невыносимо устала. Ей хотелось кататься по полу, кричать, в кровь расцарапать себе щеки, лишь бы исторгнуть из себя своего убийцу. Теперь она знала, как это нужно сделать. Драко принёс ей проклятое новое знание, и это было все равно, как если бы он с размаху всадил ей в затылок топор.

Вместо того чтобы упасть на пол, Гермиона осторожно залезла в ванну и вытянулась в горячей воде. Если бы она верила в рай для волшебников, он был бы именно таким: горячая ванна, чашка кофе, хорошая книга. И никуда больше не убегать, и никого не видеть и не слышать. И быть одной в себе самой.
Голову сдавил болезненный спазм. Гермиона сморщилась и судорожно вздохнула. «Оставь меня в покое, господи боже мой, дай передышку. Если ты убьешь меня раньше времени, ты сам умрешь, уйдёшь навсегда. Чего ты хочешь? Чего?! — она сорвалась на безмолвный крик, крепче зажмуривая глаза, надеясь прогнать нарастающую боль. — Какого долбаного хрена ты делаешь? Я умру и не буду плакать над этим, ясно? Но ты — ты умрешь со мной, ты сдохнешь, сдохнешь, наконец! Сдохни, Малфой! Сдохни! Сдохни!!! Сд...» Гермиона не успела осознать, как быстро она провалилась в истерику. Сдерживаться было поздно. Она просто отпустила вожжи, дав безумию вырваться на свободу. Она сейчас умрет, и гори все Адским пламенем, ей сладко сознавать, что он сгинет вместе с ней. Люциуса Малфоя давно пора отправить в преисподнюю, там плачут без него, вот только сгорит он или заморозит ад, это вопрос...
Гермиона с трудом разжала веки и сквозь кровавую пелену перед глазами и толщу воды различила смутную фигуру. Дьявол пришёл её забрать, как это возможно, ведь дьявол живет внутри неё.
Чьи-то руки схватили её за плечи и выдернули из водоворота, уносящего в небытие. Она сделала последнее усилие, разлепила мокрые ресницы и увидела над собой лицо Драко. Все кончено для неё, он не отпустит, не даст уйти, забыть, избавиться, прекратить, покончить. Господи, а ведь спасение было совсем близко, руку протяни. Безжалостные пальцы, впившиеся в мозг, внезапно ослабили хватку. Гермиона увидела, как шевелятся губы Драко, но в ушах стоял только рёв собственной крови. Она закрыла глаза и отключилась.

_______________________________________

*Spiritus liberum — свободный дух (лат.), вымышленное заклинание.


Глава 5. Близость

«В чьей могиле ты её похоронил?»
Эль Драйвер «Убить Билла 2»


— К черту, Грейнджер. Иди к черту. К черту, — бормотал Драко как заведённый. Он нёс обмякшую Гермиону, завёрнутую в махровое полотенце, и старался не поскользнуться. Даже насквозь мокрая она весила как подросток. С её волос текла вода, но это его не волновало. В маленькой ванной вода была повсюду, будто кто-то топил Гермиону, а она сопротивлялась. Драко думал, что, в сущности, так оно и было.

Он уложил её на кровать и ещё раз проверил пульс: сердце билось. Драко шумно выдохнул и прошёлся по комнате, не находя себе места. Чтобы не пялиться на Грейнджер, он отвернулся к окну, но красивый вид на реку не доходил до сознания. Трясущейся рукой Драко дёрнул ящик стола и нашарил сигареты. Как и отец, он презирал дурную привычку магглов. Но дубина Крэбб как-то притащил мятую пачку: отобрал у дымящего в тамбуре грязнокровки с младшего курса. Драко как раз вёз в Хогвартс свежую Чёрную метку и страшное задание Лорда, и чувствовал себя охренительно взрослым. Хотелось бросать вызов и нарушать правила, и неважно, насколько это было глупо...
Драко высадил две сигареты подряд, и дым как будто слегка прочистил мозги. С непривычки закружилась голова. Он присел на знакомый уже стул и уронил голову на скрещенные руки. Своим появлением он разворошил адский муравейник, или змеиное гнездо, или разбудил василиска — так или иначе, то, что жило внутри Грейнджер, не было его отцом в полном понимании. Восемь страшных лет превратили неупокоенную душу в яростный сгусток безумия. Драко ввязался в это, и отступать было опасно уже не только для Грейнджер. Люциус не простит его, если он струсит и сбежит. Драко было страшно. На плечи навалилась каменная плита, и тяжелела с каждым часом. Он задрожал, беззвучно давясь сухим рыданием. Все смешалось: тоска по отцу, беспросветные годы жизни в опале, отвращение к показанным Гермионой картинам прошлого; новая страшная ответственность. И помочь ему было некому. У него осталась только Грейнджер — и Люциус, невидимый, но от этого не менее властный.

***

Гермиона очнулась с болью в голове и саднящим горлом. Когда-то давно, миллион световых лет назад, она просыпалась по утрам бодрой и полной сил. Так давно, что никакой связи с реальностью это не имело — очередная сказка, не более. Звон в ушах утихал, и она услышала глухой всхлип, и ещё один, и ещё. Гермиона торопливо села на кровати и поняла, что далеко не утро, что за столом у окна сидит Драко Малфой и тихо рыдает, спрятав лицо в сгибе локтя. Она поморгала, чтобы прогнать мерзких мушек перед глазами. Он вернулся в её жизнь два дня назад, и уже дважды пришёл спасти её. Осознавать это было невыносимо, но она ничего не могла изменить.
Гермиона медленно слезла с кровати и бесшумно подошла к сгорбившемуся на стуле Малфою. Остановилась рядом и смотрела, как вздрагивает его спина с выпирающими лопатками. Светлые волосы красиво выбивались из небрежно собранного хвоста. Длинные, светлые, чистые, блестящие. Гермиона безотчётно наклонилась и принюхалась. Волосы холодно, еле уловимо пахли можжевельником. Волосы Люциуса — тогда — были длиннее и выглядели совсем иначе. Тусклые, грязные, пахнущие сырой землёй. Она прикусила губу и нерешительно коснулась плеча Драко. Он вздрогнул и замер. Гермиона застала его забывшимся, потерявшим контроль. Сломанным. Что ж, она к этому стремилась. Только радости не чувствовала — радость жила на обратной стороне Луны, там же, где остались её светлые утра, её спокойные ночи, её жизнь.
Гермиона, не желая того, испытывала облегчение: он все ещё здесь, она не одна наедине с Люциусом; тот должен быть доволен, и значит, больше не станет терзать её. По крайней мере, сегодня.
Со стороны они, наверное, напоминали изваяние: памятник одиночеству и боли. Близко, но чудовищно далеки. Ненавидящие и вынужденные быть рядом. Обреченные друг на друга.

***

Её ладонь жгла ему плечо. Драко ненавидел себя за то, что дал Грейнджер застать его в таком состоянии. Лучше бы он споткнулся вчера из-за развязанного шнурка и растянулся у неё под ногами, чем так. Он бы многое дал, чтобы оказаться в сотне тысяч миль от неё.

— Возьми себя в руки, Драко.

Снова холодный, твёрдый голос — Драко пробрал озноб. Он поднял голову, резко провёл ладонью по лицу; развернулся к Грейнджер, сбросив с плеча её руку.

— Возьми. Себя. В руки. Тебе предстоит многое сделать. Соберись.

Драко молча смотрел, как Гермиона механически произносит чужие слова, глядя куда-то позади него. Но знал, что ничего она за окном не видит, потому что смотрит внутрь, выбирая подходящую случаю фразу из арсенала его отца. Знать бы, помогает он ей в этом или наоборот. А лучше не знать и не видеть — от этого зрелища у него по-прежнему волосы поднимались дыбом. Он никогда к этому не привыкнет. И это было насилием, манипуляцией, способом воздействовать и давить на него. Хотя... сейчас говорил отец. Не она. Люциус побуждал к действию; Грейнджер ни за какие сокровища мира не стала бы приближать предстоящее.
Гермиона перевела на него взгляд. Она выглядела очнувшейся от обморока.

— Я больше не могу, — прошептала она. — Ты никуда не денешься. Не могу больше... так устала.

Драко переступил невидимый порог и осторожно взял её за руку. Он видел её опухшей, видел в крови; сегодня видел её голой. Не только видел — вытащил из воды, укутал в полотенце и отнёс на кровать.
Она видела его блюющим на морском берегу... Впрочем, она видела его голозадым младенцем на горшке, и это не самое неприглядное из всего, что она видела.
Он курил её сигареты, а потом она нашла его рыдающим. Они явно были ближе, чем кто-либо мог предположить.

— Давай... сделаем это, — выдавила Грейнджер, не глядя ему в глаза. — Назад уже не вернуться. Стоит попробовать.

Драко тупо молчал, слушая звенящую пустоту в голове.

— Не вижу для нас другого выхода.

Она сказала: для нас. Он думал, говорит ли она о себе и Драко, или о себе и Люциусе. А может, для них троих. Для всех случаев это было истиной.
Он так и не смог подобрать уместных слов. Повинуясь порыву — из тех, за которые потом бывает стыдно, — Драко обнял Гермиону, прижавшись щекой к её мокрым волосам. Она дрожала. Он собирается переспать с ней, так пора сделать пару шагов навстречу.

— Покажи мне кино.

Грейнджер отстранилась и уставилась на него так, будто он предложил расчленить котёнка.

— Кино? Тебе?

— Ну... да, — Драко почувствовал себя идиотом и вспылил. — Черт, Грейнджер. Нам ведь надо с чего-то начать? Не могу же я... Не могу.

Ему не удавалось расшифровать её взгляд.

— Твоему отцу это не нравится, — наконец произнесла Гермиона. — Как все маггловское. Не понравится и тебе.

— Откуда ты знаешь? — Драко злился, зная, что сейчас у него покраснеют уши, и знал, что она это знает, и злился ещё больше. — Тебе же нравится, чем бы это ни было.

Грейнджер прищурилась.

— Я грязнокровка, Малфой. Забыл? Магглорожденная. До одиннадцати лет мне нравилось все маггловское: иного в моей жизни просто не было.

Драко скрипнул зубами.

— Нет, не забыл.

— Само собой, — прошипела она, вцепившись в спинку стула. — Это же так принципиально. Только если выбор стоит между кровью и жизнью, даже вы, фанатики, выбираете жизнь.

— Грейнджер, я не фанатик, — ровно сказал Драко. — И не был никогда.

— Да ну? Тогда я должна вручить тебе «Оскар» за правдоподобность, Малфой. Очень похоже строил из себя.

— Какой «Оскар»? Что ты несёшь, господи, — Драко сжал пальцами виски. Ни с кем и никогда ему не было так трудно. И не будет, наверное.

— А это тоже маггловское, — махнула рукой Гермиона. — Премия за достижения в области кино. Лучший фильм, лучший актёр, лучшая актриса. Твоя награда, Драко, — за лучшую роль второго плана. В фильме о лицемерах. Извини, но «Лучшего актёра» уже взял... уже... — она стала по-рыбьи хватать воздух, словно кто-то сжимал ей горло.

— Грейнджер, мать твою!..

Драко вскочил и тряхнул её за плечи.

— ...взял твой папочка, — прохрипела она, глядя ему в переносицу.

— Агуаменти, — бросил Драко, схватил со стола кофейную чашку и выплеснул воду ей в лицо.

Грейнджер захлебнулась и принялась надсадно кашлять. Драко ждал, скованный напряжением до боли в мышцах. Через минуту она остановилась, тяжело дыша.

— Предлагаю сдвинуться с мертвой точки, — без предисловий произнёс Драко, незаметно вытирая о джинсы вспотевшие ладони. Гермиона смотрела на него молча и, наконец, не задыхаясь. — Ты ненавидишь меня и будешь ненавидеть. Я знаю это, так что необязательно демонстрировать, каждый раз рискуя жизнью. Ты как чертова игроманка, Грейнджер: постоянно ставишь не на то. Проигрываешься вдрызг, тебя бьют до полусмерти, ты приходишь в себя и идёшь отыгрываться.

Он видел, как раздуваются её ноздри, и обречённо ждал новой вспышки, на которую немедленно среагирует Люциус... и Драко свихнётся, постоянно реанимируя Грейнджер.

— Ты меня ненавидишь, — повторил он, благодаря небеса за её молчание. — Но если я уйду, тебе станет хуже. Может, ты даже умрёшь. Это херовый расклад, Грейнджер, для тебя, для меня и для него. Для всех нас, — Драко сглотнул, чувствуя, что идёт по минному полю, и продолжил: — У нас есть вариант; знаю — тебя он не устраивает. Такой расклад никого из нас не сделает счастливее, но мы можем выжить. Не так уж и мало... Ты достаточно вынесла — вряд ли это может быть хуже. Дай шанс: себе и мне. Позади только тупик. Стоит попробовать двигаться вперёд.

Драко не отказывал Грейнджер в мужестве и надеялся, что его хватит на этот шаг.

— Ладно. Я покажу тебе кино.

От неожиданности Драко больно прикусил язык. Но это было сущей ерундой после слов Грейнджер.

— Мы пойдём на последний сеанс. Там меньше людей, — она смотрела на него задумчиво и без явного отвращения. Драко записал очко на свой счёт. Он чувствовал себя выжатым до капли.

— Надо куда-то идти?

— Да. Новые фильмы показывают в специальных помещениях — кинотеатрах. Это что-то вроде большой аудитории, только вместо преподавателя — огромный экран во всю стену. На нем... впрочем, сам увидишь.

— Значит, пойдём, — Драко прикинул, что маскирующие чары и его присутствие сделают этот выход почти безопасным. Если Грейнджер сумеет обуздать собственный язык и не станет провоцировать ярость Люциуса.

***

Если бы Гермиона ещё была собой, если бы рядом с ней был не Малфой, — эту пародию на свидание она назвала бы удачной. Драко едва не звенел от напряжения в толпе магглов, в незнакомом месте, в незнакомой стране. Рядом с ней. Он выглядел так, будто нес с собой бомбу замедленного действия, и неизвестно, когда она разорвётся в его руках: может, прямо сейчас, а может, пронесёт. Но это перестало её беспокоить, едва каменное лицо Малфоя скрыла темнота кинозала и остался только экран. Беатрикс Киддо и она, Гермиона Лост. Невеста — и Красная Шапочка. Чёрная Мамба — и Гермиона Грейнджер. Один на один. Гермиона физически не могла отвести глаз, думать о чем-то ином: кино поглотило её без остатка.

— Невыносимая боль, верно?

— Да!

— ...Это теперь моя рука. Могу с ней сделать все, что угодно. А ты останови меня. Попробуй.

— Я не могу.

— Потому что ты беспомощна?

— Да.

— Ты испытывала такое прежде?

— Нет...


Гермиона вонзила зубы в собственный кулак, но разве это была боль?

...Немудрено, что у тебя не получается: ты готова примириться с поражением, даже не начав боя...

Её бой был проигран восемь лет назад, и она примирилась.

— ...Я сделал с мамой то же, что ты с Эмилио.

— Ты наступил на неё?

— Хуже. Я стрелял в маму, и не понарошку, как мы сегодня играли, а по-настоящему.

— Хотел увидеть, что с ней будет?

— Нет, я знал, что будет, если я выстрелю в неё. Но когда я стрелял в маму, я не знал, что будет со мной...


Не знал... иначе не стрелял бы. Не убивал одним выстрелом двоих.

— ...Мы с тобой можем подождать до рассвета и искромсать друг друга на заре...

По щекам Гермионы ползли слезы, собирались на подбородке и стекали на шею.
Она подождёт до рассвета. Она теперь почему-то верила в него.


Зал уже опустел, он и так был не слишком полон. Гермиона и Малфой сидели на местах, созерцая ползущие титры.

— Вот и твоя музыка, — выдавил Драко. Впервые за последние два часа.

На экране Беатрикс увозила дочь к горизонту.

— Да, — Гермиона повернула затёкшую шею и увидела его стеклянные глаза. Она задалась вопросом, что его больше впечатлило: история или существование кино как факт. — Что скажешь?..

— Много колдографий. Очень много колдографий.

Сам факт. Боже, он плоский, как бумажная кукла. Девочки в её классе играли в таких — рисовали и вырезали из бумаги одежду. Иногда Гермиона оживляла куколок; те танцевали, а дети смеялись.
Оживлять Драко ей не хотелось.

— Этот Удар, Взрывающий Сердца, — снова заговорил Малфой. — Похоже на колдовство.

Гермиона усмехнулась. Они вышли из кинотеатра и побрели к набережной. Драко сказал, что Пэй Мэй напомнил ему китайского волшебника Шэн Ли, делового партнера Люциуса.

— Я побаивался его... Думаю, он вполне мог владеть таким приёмом.

Гермиона невольно улыбнулась и решила не говорить, что она помнит страх маленького Драко перед суровым азиатом с волосами длиннее, чем у его отца.
Малфой говорил и говорил; задавал вопросы — он ведь не видел первой половины истории Невесты, похороненной заживо. Гермиона отказалась от мысли о его недалёкости, и это почему-то было ей приятно. Она задвинула это чувство подальше, призвав на смену безразличие. Она думала о том, что все время, пока они смотрели кино, внутри неё было тихо. Она сказала Драко, что Люциусу не понравится, но это было ложью. Люциус не тревожил — неизвестно почему, но так же было год назад, когда она отважилась пойти смотреть ту самую первую часть фильма. Гермиона отчаянно боялась, но все прошло хорошо. Словно она — одна из толпы улыбающихся людей с попкорном и газировкой в руках, словно она в полном порядке. Это кино сумело поглотить её настолько, что она совершенно абстрагировалась от прочих мыслей и чувств.
Сейчас Гермиона думала, что, может, это тоже её козырь, о котором она раньше не знала. Это значило, что она способна одерживать верх, только бессознательно. Нужно научиться брать это умение под контроль...

— Грейнджер, — Малфой остановился и повернулся к ней. — Думаю, стоит отправиться в отель и забрать мои вещи.

Гермиона открыла и закрыла рот, растерявшись от неожиданности.

— Я не могу больше рисковать, оставляя тебя одну, — твёрдо продолжил он, опершись рукой на парапет. Будто преграждал ей путь на случай, если она надумает бежать. Но куда ей бежать? — Ночью мы не привлечём к себе лишнего внимания.

Ей оставалось лишь медленно кивать, соглашаясь.

— Я не предлагаю тебе идти со мной в отель, просто подожди меня снаружи. Да? — Малфой требовательно заглянул ей в глаза, ожидая согласия. Хотя всё уже решил, думала Гермиона, внутренне сжимаясь от тоскливой неизбежности. Но какая-то часть её радовалась присутствию Малфоя; тому, что не будет больше одна наедине с Люциусом, вместе с ежеминутным страхом смерти. И пришлось с недоверием признать: на этот раз какая-то часть её самой.

— Хорошо, — ответила Гермиона, глубоко вздохнув, будто собиралась прыгнуть с обрыва. Но со дна бездны можно было упасть только вверх.


Глава 6. Доверие

Каждый день кто-то прилепляет к ее окну
Мир, похожий на старый выцветший полароид
С места взрыва – и тот, кто клялся ей, что прикроет,
Оставляет и оставляет ее одну.
Вера Полозкова



— Грейнджер, я не хочу причинять тебе боль, — Малфой говорил устало, избегал долго смотреть ей в глаза. — Я вообще предпочёл бы не пересекаться с тобой никогда и нигде. Но ты знаешь, — он произнёс это медленно, как преподаватель ученикам одни и те же правила, — нам обоим это нужно. Отец уже не отпустит меня. Дело даже не в том, что он делает с тобой... — Драко замялся. — Я буду честен, ладно? Я не смогу его бросить. Значит, бросить тебя тоже не могу.

Малфой осторожно накрыл её руку своей и замолчал.

Гермиона сидела в оцепенении. Она понимала, что он прав. Пожалуй, хуже лжи Малфоя могла быть только его правда. Но между ними не могло быть ничего, кроме правды. Слишком уж они были близки. Но она не представляла, как справится с собой, если они пойдут дальше. Гермиона ощущала тепло его руки и не могла пошевелиться: как кролик перед удавом. Его касание заставляло её чувствовать себя собственностью Малфоев. Словно отец передал её сыну, как полюбившуюся наложницу, только любовь здесь с успехом заменяла ненависть. И она держала их вместе крепче всякой любви.

— Грейнджер, — Драко сжал её пальцы, требуя ответа. — Скажешь что-нибудь?

«Или что? Перейдём сразу к делу?»

Гермиона глубоко вздохнула, ища какие-нибудь слова. В голове была пустота, мягкая и душная; в ней вязли даже мысли. Она вытянула руку из-под его ладони, взмахнула палочкой и отправила в раковину грязные тарелки. Они давно не ели, и Гермиона пожарила мясо с овощами. Как ни странно, кусок в горле не застрял, оба жевали сосредоточенно и быстро. Жаль, что нельзя было длить ужин бесконечно, тогда Малфою не пришлось бы говорить, а ей слушать.

— Кофе?

Он хотел, чтобы она что-нибудь сказала, она так и сделала.

— Не откажусь, — Драко откинулся на спинку стула и молча уставился на неё. Наверное, так же перебирал в голове варианты. Ему тоже должно быть трудно, ведь он не любит её, не хочет и вообще очень далёк, — в этом их чувства совпадали. Но меньше всего она готова была сочувствовать Малфою.

Гермиона отошла к маленькой плите, зажгла огонь, взяла турку, насыпала кофе, залила водой. Сейчас ей нужно было не колдовство, а пауза. Механические действия не то чтобы успокаивали, но вводили в своеобразный транс. Она зависла в нем, будто муха в янтаре, наблюдая, как подрагивает кофейная пенка.

— Я. Не причиню. Тебе. Боли, — отчётливо прошептал прямо в ухо Малфой, неслышно подкравшись. Гермиона вздрогнула всем телом, едва не перевернув турку. Он положил руки ей на плечи, прислонившись к её спине. Сердце заколотилось, заставляя задыхаться. Паника накатывала волнами. Ещё немного, и она закричит, но никто не услышит; из горла вырвется лишь жалкий хрип.

Гермиона дрожала, но Малфой больше не взламывал границ. Он просто держал её, прижимаясь сзади, и она чувствовала его дыхание на своих волосах. Она сделала нечеловеческое усилие, стараясь унять дрожь, и у неё почти получилось. Это были её чувства. Зло внутри дремало, как сытый хищник. Его кровь была рядом — бежала по венам под кожей рук, лежащих на её плечах.
Драко прав: Люциус уже не отпустит его. Если он оставит Гермиону, Люциус убьёт её и тем самым себя. На неё Драко плевать, но к отцу он привязан накрепко, зависит от него так же сильно, как она сама. Гермиона судорожно вздохнула, приходя в себя. Драко неожиданно убрал руки и вернулся к столу. Пенка поднялась к самому краю и обещала залить плиту. Гермиона машинально убрала турку с огня и вылила испорченный кофе в раковину.

— Черт с ним, с кофе, — отозвался Малфой. — Где я могу лечь?

Гермиона медленно повернулась, опираясь на стол. Драко смотрел на неё с холодным интересом, как на подопытную крысу.

— В моем доме одна кровать, — ответила она севшим голосом. — Можешь лечь на полу.

И глазом не моргнув, Малфой осведомился о постели. Гермиона вытащила из шкафа пару пледов, взмахнула палочкой и устроила для него вполне сносную лежанку. Они быстро обсудили очередность пользования душем; Гермиона вымылась первой.
Слушая шум воды за стеной, она куталась в одеяло: никак не выходило согреться. До сегодняшнего дня она готова была бы уступить Драко свою кровать и спать прямо в ванне, под журчание горячей воды. Теперь она не чувствовала себя в безопасности в собственной ванной. Она думала, что не сможет уснуть, но слишком устала, и шум воды незаметно усыпил её.


Первым, что она увидела, проснувшись, была сумка Малфоя. Она так и стояла у двери: накануне им было не до разбора вещей. Гермиона не успела свыкнуться с мыслью, что Драко поселится у неё, все происходило слишком быстро. В полумраке сумка напоминала огромного кота, который затаился, готовясь к прыжку. Гермиона зарылась в подушку и попыталась закутаться с головой, желая остаться тут навсегда. Одеяло не поддалось. Она потянула ещё раз, повернулась посмотреть, в чем дело, и замерла. За спиной вытянулся Малфой. Гермиона ощутила, как волоски на теле встали дыбом. Малфой спал, как убитый: грудь едва заметно поднималась и опадала. Она в оцепенении разглядывала его руку, лежащую между ними. Из-под белой футболки выглядывал большой синяк. На предплечье виднелись бледные контуры Метки. Наверное, её нельзя уничтожить, думала она, сжимая пальцами край одеяла. Словно оно могло удержать её от надвигающейся истерики. Последний раз она видела Метку на руке Люциуса, из-под рукава тюремной робы мелькал чёрный змеиный хвост. У её Хозяина был свой Хозяин. Тогда клеймо Волдеморта светилось ярко, ведь он ушёл совсем недавно. Метка Драко почти сливалась с кожей. Гермиона видела её в предутреннем сумраке, и плевать ей было, действительно ли она там есть, или просто она знает, куда смотреть.
Локоть, на который она неудобно опиралась, пронзила боль. Гермиона еле слышно охнула и отползла к краю кровати, сжалась в комок и крепко зажмурилась, борясь с паникой. Он лежит в её кровати. Просто лежит рядом и спит. Ей хотелось покинуть собственный дом и бежать до горизонта, пока лёгкие не разорвутся, пока не упадёт бездыханной. Но бежать было некуда. На её шее строгий ошейник, а Драко держал в руках поводок.

***

В ванной Грейнджер Драко тупо стоял под струями воды и силился изгнать из памяти страх, который он испытал, вернувшись к ней сегодня. Он поскользнулся на залитом водой полу и сильно ударился плечом о косяк, но не почувствовал боли. В голове вспыхивали обрывки общей картины. Запотевшее зеркало; махровое полотенце, брошенное на что-то вроде белой тумбочки с круглым окошком; смутные очертания обнаженного тела под слоем воды; водоросли тёмных волос, всплывшие на поверхность. Тело Грейнджер было сковано спазмом, вытащить её из воды оказалось непросто. Но в его руках она обмякла, и Драко смог отнести её в кровать.
А потом она пришла в себя и привела в чувство его. И это кино... незнакомое зрелище; какая-то неведомая маггловская магия. Заворожённая, плачущая Грейнджер рядом. Драко чувствовал себя вывернутым наизнанку. Слишком много впечатлений, слишком новые ощущения. Он завернул краны и долго, тщательно вытирался полотенцем, которое нашёл в шкафчике. Подумав, Драко освежил заклинанием одежду и снова её натянул, чувствуя себя домовым эльфом. Он вышел из ванной и прислушался к тишине. Грейнджер, видимо, спала. Драко подошёл к пледам, постеленным для него, потрогал босой ногой. Потом бесшумно приблизился к кровати и растянулся рядом с Гермионой. Возможно, она проснётся среди ночи и зарядит в него убойным аврорским заклинанием — она ведь должна что-то помнить. Или вломится в сознание с очередным жутким воспоминанием его отца. Или снова впадёт в истерику, и ему придётся, вырвавшись из желанного сна, вытаскивать её обратно в жизнь. Плевать, он так чертовски устал и не хотел спать на полу, как собака, что мог воспринимать только тишину, темноту и мягкую подушку перед собой. Драко вздохнул и отключился, кажется, раньше, чем закрыл глаза.

Он проснулся рано, за окном едва занималась заря. Не имело значения, что он ночевал в чужом месте: в отеле ему ничего не помешало беспробудно проспать половину суток. Дело было в Грейнджер. Рядом с ней он постоянно был настороже и не мог расслабиться. Его разбудили её движения: она пыталась вытянуть из-под него одеяло. Драко не подал виду, что проснулся, потому что понятия не имел, как вести себя дальше, и просто прислушивался. Грейнджер повернулась и затихла. По коже словно заползали насекомые. Она разглядывает его... ну хоть в истерике не бьётся. Молчит, смотрит и наверняка делает какие-то свои долбанутые выводы. Будучи по природе раздражительным, Драко бил свои рекорды: начал закипать, не успев даже подняться с кровати.
Через некоторое время Гермиона издала какой-то звук, зашуршала, отодвигаясь, и будто стала задыхаться. Драко чертыхнулся про себя и повернулся к ней. Нащупал её плечо: она вздрагивала.

— Грейнджер, — позвал Драко вполголоса. А, к черту. — Гермиона, — он рывком придвинулся и, стащив одеяло с головы, обхватил её рукой поперёк живота. Грейнджер попыталась отпрянуть, но Драко держал крепко. Её глаза были совсем близко, вся она — слишком близко. Тёплая, дрожащая. Он придвинулся ближе, прижался к ней через складки одеяла. Гермиона замерла.

— Это...

— Это — утро, — выдохнул он и стиснул зубы.

Грейнджер напряглась, снова пытаясь отодвинуться. Драко вглядывался в её лицо, пытаясь решить, стоит ли продолжать или попытаться совладать с влечением. Проклятая физиология. Он боялся всё испортить, едва начав. Она не доверяет ему, он не доверяет ей. Что из этого может получиться, и чем это закончится?

Драко упёрся взглядом в её голое плечо. Уткнулся в него лицом, вдохнул запах её кожи. Он был похож на аромат из воспоминания Люциуса, из Малфой-мэнора: детская присыпка и лаванда. Причём здесь это, он просто додумывает. Гермиона судорожно вздохнула, Драко вжался щекой в выпирающую ключицу. Захлестнуло желанием, как волной у берега, что крутит и тащит по песку и гальке, обдирая кожу. Драко сгрёб её в охапку и перевернулся на спину. Гермиона уперлась руками в кровать, глядя на него во все глаза. Пусть будет сверху. Пусть будет не так, как с его отцом. Может, она ему поверит.
Драко попробовал стащить с неё одеяло, но она не позволила. Оно сковывало движения, как дурацкий кокон. Драко нашарил рукой её колено, осторожно погладил, повёл ладонь вверх по бедру. Грейнджер попыталась сдвинуть ноги, невольно прижавшись крепче к его паху. Лучше бы ей этого не делать. Драко не сдержался и застонал сквозь зубы. Нарастающее возбуждение причиняло ему боль. А чёртова Грейнджер сидела на нем и боялась, что больно сделает он. И он был на грани, почти готов: перевернуться, подмять её под себя, вырвать из проклятого одеяла. Сжать её тощие запястья над головой — одной руки хватит, — коленом раздвинуть ноги и, наконец, проверить: так ли хорошо у неё внутри, как восемь лет назад...
Грейнджер вскрикнула, отдёрнула руки и вцепилась ногтями в его предплечья. Драко взвыл от боли, приходя в себя. С минуту они смотрели друг на друга, одинаково ошарашенные. Гермиона опустила глаза, и Драко посмотрел туда же, куда она. На её бёдрах наливались багровые синяки — следы пальцев, его пальцев. Она сползла с него и съежилась, закутавшись до самых ушей. Драко тяжело дышал, осмысливая, как умудрился потерять контроль. Это не было на него похоже, и допускать этого было нельзя. Несколько часов назад он обещал ей не причинять боли. Теперь она плакала у него в ногах — от боли, от страха, от отчаяния. Да, похоже, теперь все пойдёт как надо. Они только что узнали друг друга ближе и просто отлично подружились. Доверие переполняло комнату и выливалось в окно. Драко чертыхнулся уже вслух, физически чувствуя, как теряет надежду. На что бы то ни было вообще. Возбуждение ушло, оставив ноющую боль в паху и отвратительное ощущение бессилия. Вдобавок ко всему его терзала вина, и не было оправданий. Вот вообще никаких. Это его пальцы оставили синяки на её коже. Это ей больно, и это сделал он — сразу после обещания так не делать. Драко сидел на сбитой постели и тупо смотрел на взъерошенный затылок Грейнджер. Он даже касаться её боялся. Но если этого не сделать, можно прямо сейчас взять свою сумку и убраться в Англию. И пустить Аваду в лоб, избавив мир от себя, а себя от терзаний. И от Грейнджер.
Драко обошёл кровать и опустился на пол перед ней.

— Гермиона... — «посмотри на меня», хотел сказать он, но передумал. Она сама подняла голову на его голос. — «Прости» прозвучит глупо, но... — Драко потёр лоб, пытаясь заставить нужные слова появиться в его мозгу. — Я не должен был делать тебе больно. Не знаю, почему так вышло.

Он врал.

Я знаю, — хриплым от слёз голосом сказала она.

И он знал.

— Я видела, что он чувствовал. И тебя заставил чувствовать, — Грейнджер перестала плакать, но её глаза казались старше неё на десятки лет. — Теперь он и для тебя опасен.

Драко вытянул руку на кровати и опустил на неё голову, закрыв глаза. Ещё как следует не рассвело, а они уже обессилены и выжаты. «Как ты себе представляешь секс под страхом смерти, папа?» — безмолвно спросил он пустоту. Пустота не отвечала, затаившись, оставляя ему ответственность, а себе право на ярость и внезапные атаки.
Его руки коснулись холодные пальцы. Драко поднял голову и встретился взглядом с Гермионой. Он готов был согреть её, но пока лучше пусть выпьет горячего кофе. Он лишь накрыл её пальцы другой ладонью и снова опустил голову. Должно быть, со стороны они напоминали изваяние: памятник отчаянию.

***

Гермиона была раздавлена. Она успела привыкнуть полагаться на присутствие Драко как залог спокойствия Люциуса. Хотя с чего бы вдруг: в «Кукабаре» и на берегу Драко был рядом, но она все равно получила по полной. Но потом, позже, она ведь чувствовала, что он успокаивается... Стоило лишь тщательно контролировать собственные эмоции. Сейчас, в постели, она не думала о Драко ничего плохого — она была до смерти напугана. Какого черта Люциус записал это ей в грехи, Гермиона не понимала. Это обескураживало, заводило в тупик, лишало надежды. Будто имеешь дело с непредсказуемым безумцем. Впрочем, это как раз их случай.
Следы пальцев Малфоя на бёдрах наливались багровой синевой и болели. Гермиона искала в себе злость и ненависть, но не находила на привычных местах. Она совершенно запуталась. В одном она была уверена: боль ей причинил Люциус. Гермиона видела, что Драко потрясён не меньше её самой. Она чувствовала, что он не лжёт. Эта уверенность была для неё новой, но Гермиона была ей рада. Если бы сам Драко обнаружил садистские наклонности, ей оставалось лишь покончить с собой.
Она рассматривала его разметавшиеся волосы. Это было так странно, видеть его у своих ног. Гермиона снова удивлялась, как стремительно все произошло. Наверное, иначе быть не могло. Она безумна, Драко безумен, Люциус заправляет их маленьким персональным адом на троих. Но несмотря на полный провал, Гермиона продолжала верить в возможность избавления. Словно внутри у неё горела свеча, горела и чудом не гасла на ледяном ветру. И зажёг её Драко.
Гермиона шевельнула пальцами — они согрелись в его ладонях. Малфой поднял голову и посмотрел вопросительно.

— Выпьем всё-таки кофе? — предложила она нерешительно. — Уснуть все равно не получится.

— Давай, — согласился он, и продолжал сидеть, не выпуская её руку.

Гермиона поёжилась в своём тряпочном гнезде.

— Ты не мог бы отвернуться? Я хочу встать и одеться.

— Да... разумеется, — он поднялся на ноги и отошёл к окну. Вздохнул и с хрустом потянулся, покачался на пятках. Гермиона заставила себя выпутаться из одеяльного кокона, слезла с кровати и на цыпочках побежала к ванной. Да, он видел её голой, когда вытаскивал из воды вчера. Но она совершенно не была готова разгуливать перед ним нагишом лишь поэтому. Это было другое, и она безуспешно старалась об этом забыть. У двери Гермиона зачем-то обернулась и застыла. Малфой смотрел на неё, и выражение его лица истолковать она не сумела.


Глава 7. Второй

Что может дать один человек другому, кроме капли тепла?
И что может быть больше этого?
Эрих Мария Ремарк «Триумфальная арка»



Грейнджер была очень худой. Не скелет, обтянутый кожей, но все-таки костей Драко различал явно больше, чем для неё задумывала природа. Вчера он её видел — не было времени разглядывать, сейчас он на неё смотрел. Она изучала Драко, пока тот притворялся, что спит; теперь пришёл его черёд. И он явно вёл по очкам.
Гермиона выглядела беззащитной и, очевидно, чувствовала себя так же. Худая голая девочка с синяками на бёдрах, с обезумевшей душой его деспотичного отца внутри. Драко пытался представить её беременной и не мог. Она просто не выдержит, не справится. Она сломается, будто кукла — коллекционная фарфоровая кукла, с которой вздумали поиграть в дочки-матери.
Драко медленно подошёл к ней, боясь спугнуть, и напрасно: она застыла под его взглядом, как кролик перед удавом. Он чувствовал себя мерзко. Драко не был удавом и не испытывал ни малейшего желания завладеть ее уничтоженной жизнью. Он понимал, что убедить её в этом почти невозможно, — её страх не рассудочный, животный, — но всё равно было обидно. Всё больше хотелось заставить её поверить ему. Драко не хотел думать о самолюбии, глядя на измождённое тело Грейнджер, но и видеть перед собой только жертву не желал. Он по-прежнему чуял в ней силу, которую она для себя похоронила; осталось заставить ее вспомнить об этом. Как это сделать, он не представлял. Кровоподтёки на её ногах убивали в нём веру в себя самого.
Драко осторожно коснулся её щеки, провёл пальцем по скуле. Он стоял так близко, что слышал её дыхание; её грудь почти касалась его футболки. Он ловил её тепло — может, поэтому её кожа покрылась мурашками, отдавая это тепло ему?

— Я хочу посидеть с тобой, пока ты будешь в душе, — сказал он тихо и поспешно добавил, видя, как расширились её глаза: — Просто посижу, не буду даже смотреть. Мне так спокойнее. Можно?

Грейнджер не двигалась ещё с полминуты, потом молча кивнула. Драко убрал руку и отступил на шаг. И словно чары развеялись: она отвернулась от него и торопливо ушла в ванную, оставив дверь открытой. Драко подождал, пока польётся вода, и последовал за ней.


Драко слушал шум воды за душевой шторкой и тихую возню Грейнджер. Он попросил её не применять заглушающие чары. Это ещё не было паранойей, но что-то вроде. Драко боялся повторения вчерашнего — и она, наверное, тоже, поэтому молча согласилась. Он старался не смотреть на шторку; разглядывал белый агрегат с окошком прямо перед ним, непритязательный серый коврик под ногами, деревянный шкафчик, откуда накануне взял полотенце. Да и плотная шторка не позволяла разглядеть что-либо кроме смутных теней. Но Драко снова и снова беспокойно косился на неё. Природа беспокойства его смущала. Разглядев Грейнджер под разными углами, он признался себе, что она ему совсем не отвратительна. Более того — она ему интересна. Драко потёр лицо руками, вздохнул и снова принялся созерцать интерьер. Кто знает, может, она зачаровала шторку и отлично видит, как он косится в её сторону.

***

Гермиона не могла сидеть в душе до скончания веков. Вымывшись дважды, она глубоко вздохнула, успокаивая колотящееся сердце, убавила напор воды и попросила Малфоя выйти, чтобы она вытерлась и оделась. Тот согласился постоять за дверью, и Гермиона ощутила облегчение. Лишь бы не видеть на себе его странного взгляда. Дождавшись щелчка дверной ручки, она отдёрнула шторку и ахнула, когда почти уперлась в Драко, стоящего с полотенцем в руках. Гермиона не успела опомниться, как он завернул её, вытащил из ванны и прижал к себе. Странно, но обёрнутая в полотенце с головы до ног она чувствовала себя защищённой от него, будто в броне. Малфой медленно поглаживал её спину и плечи, промокая воду. Потом вытащил палочку, продолжая крепко обнимать одной рукой, и высушил ей волосы. Все это время он молчал, никак не объясняя своих действий. Молчала и она, не зная, что сказать; боясь признаться себе, что она не против стоять так близко и чувствовать, как его пальцы перебирают её волосы. Гермиона слушала, как напряжённо он дышит, и боялась пошевелиться. В кровати её движения не довели до добра. Малфой глубоко вздохнул, еще крепче сжал её в объятии, резко выпустил и отступил к двери.

— Извини. Я перестраховался. Даю тебе минуту, а после вхожу, идёт?

Гермиона кивнула, глядя на него во все глаза. Малфой решительно развернулся и вышел, на этот раз закрыв дверь за собой.
Она уложилась. Драко ждал, прислонившись к стене. Гермиона остановилась прямо перед ним.

— Идём пить кофе, или тебе тоже нужно в душ?

— Обойдусь, — бросил он и направился в кухню. Гермиона постояла пару секунд и последовала за ним.

На этот раз кофе удался. Оказалось, Драко любит чёрный, с молоком и без сахара. Его вкус показался Гермионе довольно непритязательным, она подспудно ждала от Малфоя каких-то вычурных пристрастий. Впрочем, это было удобно: она сама пила такой же.

— Знаешь, у нас с тобой появилось что-то общее, — усмехнулась она, левитируя чашки на стол. Драко внимательно наблюдал за процессом, явно опасаясь, что у неё дрогнет рука. Гермиона не оправдала ожиданий, приземлив чашку ровно перед ним и не пролив ни капли. Малфой посмотрел на неё вопросительно. — Мы пьём одинаковый кофе.

Он отреагировал, подняв брови. Просто сидел и молча пил её кофе — на её стуле, за её столом, под её крышей. И она — с синяками от его пальцев на ногах. Неожиданно захлестнуло обидой. Всё это чушь, и тепло его рук ей померещилось. Он ничего не способен ей дать, лишь забирать, будь он проклят.

— Послушай, — голос дрожал, но она продолжила: — Ты не имеешь права со мной так обращаться. — Драко встрепенулся и поднял глаза. — Я не собираюсь терпеть бойкот от Малфоя в собственном доме и... и... — слёзы подступили к горлу, мешая говорить.

— Господи, — Драко провёл рукой по лицу, и шумно выдохнул. — Грейнджер... Ты вообще не так все поняла.

Он встал со стула, подошёл к ней и опустился на корточки рядом. Гермиона сжала зубы, борясь со слезами. Малфой вытащил палочку и аккуратно развёл полы халата у неё на коленях. Она вжалась в спинку стула, жалея, что не надела сразу джинсы.
Драко положил ладони ей на бёдра и мягко развёл их в стороны. Гермиона оцепенела и закрыла глаза. Донеслось тихое бормотание, кожу обдало горячим воздухом. Она опустила глаза и увидела, как Малфой водит палочкой вокруг багровых пятен, и они постепенно бледнеют. Гермиона заворожённо прислушивалась к заклинанию, глядя на исчезающие синяки. Когда Драко закончил, она поняла, что почти не дышала. Он убрал палочку, но остался сидеть рядом. Гермионе было не по себе, пока его лицо находилось между её ног. Она ощущала на коже его дыхание. Заклинание отработало, но тепло не ушло, наоборот — разгоралось. Она попробовала сдвинуть ноги, но Драко снова положил руки ей на бёдра, останавливая. Его ладони заскользили по ногам, поглаживая и словно обнимая. Гермиона затаила дыхание, боясь повторения утренней агрессии. Она сознавала, что агрессия исходила не от него, но все равно боялась. Будто они шли по минному полю, с самого начала, с момента встречи. Она судорожно вздохнула, когда руки Малфоя легли ей на спину, над резинкой трусиков, и осторожно скользнули под неё. Он по-прежнему не поднимал головы, словно избегал встречаться глазами, словно опасался разбудить дьявола внутри неё и позволить ему взять контроль. И хорошо, что не поднимал. Гермиона не хотела, чтобы он её сейчас видел. Ей все труднее было справляться с собой: дыхание сбивалось, лицо горело. Внизу — там, где пальцы Драко гуляли по её заднице, губы касались бедра у самого края трусиков, а его дыхание обжигало через тонкую ткань, — наливалась горячая тяжесть. Она откинула голову назад и еле слышно застонала. Малфой выпустил её, но только для того, чтобы подняться на ноги. Гермиона открыла глаза и увидела над собой его расширенные зрачки. Захотелось немедленно спрятаться от этих глаз, но уйти сейчас было выше её сил. Она беспомощно смотрела на него, стиснув, наконец, колени. Драко наклонился, подхватил её на руки и понёс на кровать.

***

Оторваться от Грейнджер оказалось невозможно. Драко собирался всего лишь исправить свою ошибку и залечить её синяки, и сделал это, но после ему захотелось проверить гладкость её ног на месте сведённых гематом. И чуть дальше, под халатом... и выше, под трусиками. Ему казалось, если он поднимет голову, что-то случится. Люциус поймает его взгляд и снова перехватит контроль. Или она сама оттолкнёт его. Было куда лучше здесь внизу: прикасаться губами к её горячей коже и чувствовать, как она вздрагивает, отзываясь.
Грейнджер издала тихий стон, и Драко не выдержал. Отгоняя мысли об утренней неудаче, он понёс её на кровать, положил и напрочь забыл, что хотел позволить ей быть сверху. Не сейчас, когда он дрожит от желания, не сейчас, когда она ему отвечает. Непослушными пальцами Драко кое-как развязал пояс её халата, замер на секунду, оглядывая уже знакомое, но не узнанное тело. Грейнджер отвернулась и зарылась лицом в подушку. Так не пойдёт... Драко резким движением содрал с себя футболку, рванул ремень, не глядя бросил на пол. Он жаждал чувствовать её кожей. Нависнув над ней, он осторожно убрал волосы с её лица и провёл пальцем по щеке. Гермиона приоткрыла глаза, избегая смотреть на него. Драко склонился и провёл губами по её шее, коснулся виска, потом щеки. Она повернулась к нему, и он поцеловал приоткрытые губы.
Господи... его словно швырнуло в юность. Первый поцелуй, первые свидания, нерешительные прикосновения, жаркое дыхание и невыносимый трепет внутри. Грейнджер была трогательно отзывчива. Вряд ли отец целовал её в губы. Драко яростно мотнул головой, и Гермиона тревожно распахнула глаза. Он успокаивающе погладил её по волосам и снова поцеловал. От неё правда невозможно было оторваться. Никто ещё не возбуждал его так, как она, вынужденно неопытная, необъяснимо нежная и беззащитная. Драко прижался к ней всем телом, наслаждаясь ощущением её гладкой, горячей кожи. Бесило, что второпях он не разделся до конца, но он был не в силах оставить её даже на миг. Это смахивало на внезапную одержимость, но думать об этом сейчас он точно не хотел. Грейнджер безотчётно выгнулась, прижимаясь к его паху. Чертыхаясь про себя, Драко приподнялся, нашарил ширинку и дёрнул молнию. Гермиона издала тихий жалобный звук, словно обижаясь, что он отстранился. У него перехватило горло. Оставшись в расстегнутых джинсах, он стянул с неё трусики, не впервые отмечая, как хороши её ноги. Она отвечала его идеалам: небольшая грудь, длинные ноги и эта худоба. Драко мог сокрушаться «ах как она исхудала», но в черной глубине души всегда любил, когда видны кости. Почти фетиш.
Гермиона дышала прерывисто и тяжело, сводя его с ума. Драко повернул её на бок, спиной к себе; положил ладонь на её лобок, погладил и скользнул пальцем ниже. Она захлебнулась воздухом и отпрянула, вжимаясь в него. Драко со свистом втянул воздух сквозь зубы, едва не кончив. Он крепче прижал её к себе, лаская другой ладонью грудь, зарылся лицом в волосы, успокаивающе шипя ей в ухо, и снова осторожно шевельнул пальцами. Грейнджер немного расслабилась и позволила ему проникнуть внутрь, и ещё немного, и ещё... Они почти перешли Рубикон, подумал Драко, теряя остатки самообладания. Он стянул трусы, насколько позволяли джинсы, приподнял её ногу и приставил ноющий член к её промежности; поводил и осторожно надавил. Она ахнула, словно споткнулась на ровном месте. Драко закусил губу, забыв как дышать. И Гермиона со стоном подалась ему навстречу. Почти в беспамятстве, короткими аккуратными толчками он вошёл до предела и понял, что больше не выдержит. Он выскользнул из неё и снова вошёл до конца, уже одним движением, и успел повторить, а потом она вскрикнула и сжала его внутри, и Драко содрогнулся, прижимаясь к ней ещё крепче, на грани возможного.
Они долго лежали так, слившись воедино, успокаивая дыхание. Драко гладил её по плечу, руке, груди; водил ладонью по изгибам талии и бедра. Её кожи хотелось касаться бесконечно. Грейнджер дышала ровно и прижималась к нему, не пытаясь освободиться, и он не хотел покидать её тело.
Драко никогда не отличался постельными подвигами. В Хогвартсе он старательно распространял слухи о собственной неотразимости, на деле обладая довольно заурядными возможностями. Он не был особенно жаден или похотлив, и в мужском окружении порой приходилось немного играть, изображая самца. Но сегодня с Грейнджер он почувствовал себя на вершине мира. Она не тянулась к нему, ничего не требовала, и это возбуждало за двоих. Драко впервые спал с женщиной, которая его боялась. Она боялась, он чувствовал, и не был удивлён. Не прошло и суток, как он успел дать и не сдержать обещание. И если бы это было единственным для неё поводом не доверять ему — Малфою.
Драко зарылся в её волосы и коснулся губами шеи. Она пахла детским мылом. Этот еле уловимый запах сыграл с его подсознанием злую шутку, воскресив в памяти Малфой-мэнор из первого воспоминания Люциуса, в которое она его втянула; вызвал к жизни и самого Люциуса... к участию в их неудачной попытке сблизиться. Драко глубоко вздохнул, только сейчас сознавая: им удалось обойтись без него, остаться лишь вдвоём.
Значит, они что-то смогут.

***

Гермиона смотрела перед собой широко открытыми глазами, но ничего не видела. Она прислушивалась к ощущениям, прокручивая в голове только что пережитое. Второй раз в жизни она была с мужчиной, и впервые — добровольно. Почти добровольно... Второй мужчина — второй Малфой. Это её пугало, но думать об этом было бесполезно. Контрпродуктивно — сказал однажды Гарри профессору Слагхорну, когда тот пытался его остановить. Рон так смеялся, слушая его рассказ после всего, а она смеялась, глядя на Рона. Всё это было не с ней, не в её жизни. Но, привыкнув носить в себе неподъемный груз чужих воспоминаний — чужих жизней, — она имела право присвоить себе память Гермионы Грейнджер. Ведь это она была ею когда-то давно. А Гермиона Лост лежала в постели с Драко Малфоем, и между её ног высыхала его сперма.
Все произошло так быстро, но тем сильнее была её тяга к нему, она будто вспыхнула и взорвалась. Тяга пересилила страх. Гермионе не с кем было сравнивать Драко, кроме его отца. Но и этого сделать она не могла, даже если бы захотела.
Тогда, восемь лет назад в аврорате она растворилась в Люциусе. Он ведь не просто член в неё вставил — он прежде вынул из неё душу. И там она была безусловно и абсолютно счастлива принимать его полностью, как угодно и сколько угодно. Люциус стал её господином и полноправным хозяином в считанные минуты. И она до сих пор помнила всё до мельчайших деталей.
Гермиона предполагала, что Драко не станет подвергать её Империусу; и он не мог стать Хозяином — это она успела понять за несколько дней с ним. Драко не был Люциусом. Но она помнила, помнила и боялась до дрожи, и победить этот страх было невозможно.
Сейчас, лёжа в его объятиях, слушая его дыхание над ухом, Гермиона начинала гордиться собой — впервые за много лет. Она отважилась и выдержала; она снова выжила.
И ей понравилось.
Ей всё же не мерещилось его тепло: только что он это доказал, щедро его отдавая. На чем бы ни развели этот костёр, ненависти ли, похоти, привязанности — Драко удалось отогреть её пламенем. И ей было всё равно. Главное было здесь и сейчас: тёплые руки на её теле, тёплое дыхание на шее, тепло внутри. Гермиона перешагнула через себя и выжила, и не хотела больше ничего, только прижиматься к тёплому телу и ни о чем не думать. Она заслужила отдых, она так долго к этому шла, не ведая, куда идёт. И пройти предстояло немало... а сейчас ей нужно отдохнуть, даже если мир провалится в ад.
Малфой шевельнулся внутри неё. Едва заметное давление вдруг снова стало нарастать. Гермиона напряглась, но потрясённо поняла, что отзывается. Драко задвигался в ней, медленно и мягко, и снова накатила горячая волна. На этот раз было немного иначе: не так порывисто, не так быстро, но ещё горячее. Вырвался стон, и она не пыталась его сдерживать. Ей было хорошо. Малфой приподнялся, завёл её ногу себе на плечо и оказался сверху, все это время не вынимая члена. Теперь она видела его лицо, его взгляд. И чувствовала его ещё острее. Он снова задвигался, не сводя с неё глаз, входя быстрее и глубже. Сердце билось сильно и часто, зашумело в ушах. Гермиона снова застонала, Драко склонился и жадно впился в её губы. Его язык в её рту творил с ней то же, что его член в её теле. Она не могла выдерживать это долго. Рука Малфоя сжимала её грудь. Гермиона вцепилась в неё ногтями, приглушённо вскрикнула и выгнулась ему навстречу. Он дёрнулся в ней — раз, и другой, — проникнув до предела, и кончил с коротким стоном.
Она больше не хотела думать о страхе. Она в принципе не хотела сейчас думать или делать что-нибудь ещё. Малфой вытянулся рядом лицом в подушку, перекинув через неё руку. Этот жест заставлял её по-прежнему чувствовать себя собственностью. Но сейчас ей было безразлично. Слишком много новых эмоций в слишком коротком отрезке времени. Она была полна до краёв, и сил едва доставало, чтобы дышать. Гермиона закрыла глаза и благодарно провалилась в сон.


Глава 8. Кровь

«Я знаю: это смесь дьявола с моей кровью».
М.А. Булгаков «Морфий»



Драко снился кошмар. Он бежал из Хогвартса через Запретный лес; впереди мелькала шевелюра Беллатрикс, за спиной слышались торопливые шаги Снейпа. Драко спешил, изо всех сил стараясь не отставать от тетки, но двигать ногами становилось все труднее. Он запнулся о корягу и рухнул на землю, больно приложившись грудью. Не в силах подняться, Драко загнанно дышал, чувствуя, как в щёку впивается какой-то сучок, а одежду пропитывает сырость влажного мха. Он подумал, что можно остаться лежать здесь — может, о нем забудут. Но мокрая одежда раздражала, и касаться этого странного мха не хотелось: он был омерзительно тёплым, словно Драко утопал в бульоне. И сладковато пахло железом. Морщась, он пересилил себя и приподнялся. Пальцы и ладони были в чем-то испачканы. Драко поднял руки повыше и в отблесках огня от горящей хижины Хагрида разглядел, что они тёмно-красные. Он закричал, прежде чем успел додумать до конца. Но о нем действительно забыли: никто не отозвался. Драко вскочил на ноги, но поскользнулся в крови и снова упал, зажмурившись и продолжая кричать.
Когда он решился открыть глаза, Запретный лес исчез. Он лежал в постели Грейнджер, в её комнате, и никакого мха. Только лежать все равно было мокро. Драко поднёс к глазам руку и вернулся в кошмар: ладонь и пальцы блестели красным.


Сон слетел моментально. Драко резко сел, в голове застучало. Бледная до синевы Гермиона дышала часто и неглубоко. Драко вздрогнул: её предплечье выглядело кровавым месивом. Трясущейся рукой он попытался стереть кровь и разглядел очертания черепа и змеи. Метка была словно процарапана изнутри, из-под кожи.
Драко в два прыжка оказался у стола, где оставил палочку, и вернулся к Грейнджер. На секунду прикрыл глаза, изо всех сил стараясь сосредоточиться, глубоко вздохнул и начал водить палочкой по рваным краям раны-клейма.

— Вулнера Санентур, — Драко бормотал монотонно и нараспев, повторяя интонации Снейпа. Он смотрел на Грейнджер, а видел напряженное лицо декана, склонившегося над ним в заброшенном туалете для девочек. — Вулнера Санентур...

Когда Лорд выжигал Метку на его руке, было очень больно. Но не больнее Сектумсемпры Поттера. Драко помнил ощущения, словно это было вчера, помнил, как быстро расходились края взрезанной кожи, как прилипла к груди и животу намокшая рубашка; какой горячей оказалась кровь и как много её было. И жуткая, невыносимая слабость — ещё хуже пронзительной боли. Он не смог никого позвать и просто сдох бы в этом туалете.

— Вулнера Санентур.

Вряд ли Грейнджер долго лежала со вспоротой рукой, раз ещё дышала. Драко не знал, был его сон просто сном, подстроившимся под ощущение от намокшей простыни, или его вызвал отец. Чтобы не дать Грейнджер умереть. Вспышка ярости едва не сбила его, и Драко усилием воли отогнал ненужные мысли. Он успеет предаться воспоминаниям о светлой юности после того, как вернёт Грейнджер к жизни.
Глубокие царапины медленно превратились в уродливый рисунок из шрамов. Можно попробовать что-то сделать с ними потом. Главное, из Гермионы больше не вытекает кровь. От запаха Драко мутило. Кровью пахло в подвалах мэнора, где Лорд любил пытать магглов и полукровок. Чёртов маньяк, помешанный на крови. Драко до сих пор иногда слышал их крики по ночам.

Грейнджер задышала ровнее. Её лицо слегка порозовело и перестало напоминать посмертную маску. Драко судорожно вздохнул, заставляя себя осознать, что главная опасность, похоже, миновала. Он очистил её кожу, потом занялся постелью и собой. Через несколько минут о случившемся напоминал лишь ненавистный медный запах, повисший над кроватью, как болотный туман. Драко предпочёл бы луковую вонь. Он спустился на пол, на ватных ногах подошёл к окну и распахнул его настежь. В комнату хлынула утренняя свежесть. Он до отказа наполнил лёгкие воздухом, задержал немного и шумно выдохнул. Стало легче. Драко медленно вытащил пачку сигарет, посмотрел с минуту и вернул на место. Это слабость. Ему понадобятся все его силы и ещё сверх того.
Драко услышал за спиной тихую возню и обернулся. Грейнджер сидела по-турецки, и разглядывала руку. Она опустила голову, и он не видел её лица, скрытого волосами. Драко подошёл к ней и опустился на пол.

— Думаю, от шрамов можно будет избавиться, — заговорил он осторожно. — Полчаса назад было не до красоты... — он помолчал, пытаясь угадать её реакцию. Гермиона подняла на него глаза: в них была тьма, и только. — Ты истекала кровью. Твоя рука... её будто вспороли. Ты была без сознания и бледная как смерть.

— Я знаю, — Грейнджер вздохнула, провела по изуродованному предплечью ладонью, словно хотела стереть шрамы. Метку. — Мне снилось... Я видела его воспоминание.

— Какое? — Драко обречённо напрягся, догадываясь.

— Как принимал Метку сам. Не-ет, — она слабо улыбнулась и прикрыла глаза. — Я не покажу. Ты уже видел. Люциус хранил это воспоминание в думосборе. И показал накануне дня, когда Лорд пометил и тебя.

Драко с дрожью вспомнил: так и было. Только было, как полагалось, он упал в воспоминание и видел молодого отца со стороны, и никто не видел его. Ему не пришлось проживать это самому, как в тех воспоминаниях, куда затягивала его Грейнджер.

— Знаешь, почему твой отец не хранил это воспоминание в голове? Ему нравились идеи Волдеморта насчёт чистой крови, — Драко слышал, как тщательно она выверяет интонации. В её случае это был вопрос жизни. — Ему не нравилось тавро на его руке. На его священном теле, на идеальной коже. Его клеймили, как раба или скот. Избежать этого он не мог, как не мог сорваться с поводка, но мог позволить себе хотя бы не носить память об этом. Достаточно было постоянно видеть и чувствовать, — Гермиона снова усмехнулась. — Помнишь мою желтую комнату? И луковый запах, и музыку? Ну а думосбор был еготайным протестом.

Драко молча слушал и разглядывал её: губы, подрагивающие ресницы, впалые щёки... красивая шея. Плечи, торчащие ключицы, от которых было трудно отвести глаза. Голая грудь, едва прикрытая одеялом. Он не ожидал, что так быстро возбудится снова. Теснота в джинсах сбивала с толку. Слишком рано повторять, она вряд ли готова. Не стоит и пробовать. Это не в его привычках. Он давно не подросток. Нет.
Драко не выдержал и потянул край одеяла на себя.

***

Малфой застыл её врасплох. Когда одеяло соскользнуло с груди, Гермиона испуганно распахнула глаза и прикрылась руками, подтянув колени. Драко медленно погладил её по ноге. Он молчал и смотрел на неё странно. Боже... Ему понравилось её трахать, и он сделает её рабыней. Господи, нет. Для этого можно было найти кого-то поближе к дому. По коже ползли мурашки. Ему понравилось, и ей тоже. Но даже за это она уже поплатилась изувеченной рукой, едва не расставшись со своей жалкой жизнью. Гермиона не знала, что хуже: если бы она испытала отвращение от пережитого, или что ей было хорошо с Малфоем. Она совершенно запуталась, а его ладонь скользила выше, и кожа под ней загоралась.
Не сводя с него взгляда, Гермиона медленно вытянула ноги. Драко высвободился из джинсов и трусов и залез на кровать. Несколько секунд он стоял над ней, опираясь на руки и колени. Она вглядывалась в его глаза. От возбуждения они темнели и казались почти чёрными. Как быстро она это запомнила. Малфой склонился и провёл языком по её губам. Гермиона приоткрыла рот, и он тут же скользнул внутрь, то едва касаясь, то впиваясь так, словно пытался выпить её душу, как дементор. Он больше не опирался на руки, и она чувствовала тяжесть его тела. Это заставляло сердце до боли колотиться о рёбра. Гермиона задышала тяжелее. Малфой сжал её грудь, припал губами к соску, вынудив коротко застонать. Она выгнулась, стремясь прижаться к нему бёдрами. Драко сел между её ног, разводя их в стороны. Гермиона захлебнулась воздухом, боясь и болезненно желая его подогнать. Малфой приподнял её и без промедления вошёл, и задвигался — напористо и размеренно.
У неё зашумело в ушах, комната вокруг поплыла. Прерывистое хриплое дыхание Малфоя вводило её в транс, словно странная музыка. Кожа горела, но рука... Руку жгло, и жжение нарастало. Она снова посмела наслаждаться, и Хозяин напоминал о себе. Гермиона испустила яростный крик и что было силы впилась ногтями в бедра Малфоя. Тот сдавленно зарычал, дёрнулся внутри и обессиленно упал на неё. Гермиона переводила дух, потрясённо вслушиваясь в себя. Сердце колотилось, в ушах звенело. Мышцы мелко дрожали. Боль в руке утихла. Гермиона прогнала Волка. Заставила убраться в логово, пусть этим логовом и была она сама. Она ранила его дитя, но отбросила мысль о наказании. Он клеймил её Меткой Упивающегося смертью, но сейчас она упивалась своей победой.

— Только не засыпай, — прошептал на ухо Малфой, и Гермиона с маху приложилась оземь. Плашмя, грудью и животом, когда из тела выбивает весь воздух, и лежишь выброшенной рыбой, разевая рот в никому не слышном зове. Волк не ушёл далеко. Он дождётся другого момента и напомнит ей, кто здесь главный.
Она свернулась калачиком, прижимая к груди осквернённую руку, уткнулась в подушку и беззвучно заплакала. Драко повернулся и взял её за плечо.

— Гермиона?

Она сбросила его руку, но он тут же её вернул. От Малфоя не избавиться движением плеча. Может быть, сейчас он стерпит, даже если она его ударит. Ну как же, ведь ему хорошо: она только что ублажала его собой в третий раз за утро. И за это на нем не выжгут узоры, не пустят кровь во сне, обрекая на медленную смерть. Один Малфой имеет её снаружи, и за то, что ей это нравится, другой Малфой убивает её изнутри.
Гермиону захлестнуло такое глубокое злое отчаяние, что она задохнулась и подавилась слезами, чувствуя себя подопытной крысой. Крыса — не волк, но когда её загоняют в угол, и она показывает зубы. Она схватила руку Драко и повернулась к нему.

— Войди.

На его лице отразилось непонимание, но он не был готов к нападению. Только не сейчас.

***

— Легилименс...

Драко будто врезали под дых. Он стоит прямо перед Темным Лордом и смотрит в его кровавые глаза, тускло светящиеся яростью.
Он только что вернулся из Азкабана — после года заключения, после бесплодной битвы с Дамблдором, когда уничтожил пророчество. Это свобода, но Лорд встречает его не с распростертыми объятиями. Лорд считает его единственным виновником проваленной операции и не задержится с наказанием. Драко предпочёл бы зажмуриться и представить, что ничего нет. И нет Лорда в его доме, рядом с его, Люциуса, женой и сыном. Вместо этого он стоит, не смея отвести глаз, и ждёт, в какую причудливую форму выльется гнев Хозяина.

— Я много думал, Люциус, — вкрадчиво начинает тот, медленно обходя Драко. — Думал о тебе. Ты совершил ошибку, фатальную ошибку.

— Мой Лорд, я...

— И я тревожусь, Люциус, — продолжает Лорд, стоя за его спиной, заставляя кожу леденеть. — Все ли хорошо в твоей жизни? Все ли идёт так, как надо? Как ты хочешь? Ты удовлетворён своей жизнью?

Лорд обошёл его кругом и снова стоит напротив, прожигая его взглядом. Драко сжимает кулаки, чтобы унять дрожь в пальцах. Ему не нравится, к чему он клонит. Это пугает его до тошноты. Но нельзя подавать вида... Лорд увидит все, что захочет, но он не станет облегчать ему задачу по доброй воле. Ни на миг.

— Люциус? Я жду ответа.

Разжать зубы. Глубоко вдохнуть и выдохнуть.

— Нет высшего смысла в жизни, чем служить вам, мой Лорд. Позвольте уверить вас, что все в порядке. Я полностью удовлетворён моей жизнью.

— Лжёшь, — вкрадчивый голос превращается в угрожающее шипение. — Что с тобой не так, Люциус? Может быть, в твоей семье разлад? Семья — очень важная часть жизни, — со значением произносит Лорд. Словно понимает, о чем говорит. — Может быть, твоя жена не даёт тебе должной поддержки? Может, твой сын не выказывает должного уважения?

По позвоночнику пробегают ледяные пальцы. Дыхание перехватывает.

— Мой Лорд, уверяю вас: в моей семье царит понимание.

Хозяин укоризненно качает головой, будто отчитывает проштрафившегося малолетку; неожиданно резко взмахивает палочкой, и щеку Драко обжигает огнём. Горячие капли стекают по шее за ворот тюремной робы. Он едва не ломает себе пальцы, удерживаясь от того, чтобы схватиться за лицо.

— Я все ещё думаю, что ты лжёшь, Люциус, — Лорд тяжело вздыхает, показывая, как он расстроен разговором. — Ты не совершил бы таких вопиющих ошибок, если бы твоя жизнь тебя устраивала. В твоей душе нет покоя, а тело... — он окидывает его оценивающим взглядом. Сверху вниз и обратно. Несмотря на пульсирующую боль и отвратительную горячую сырость под робой, Драко готов поклясться, что физически чувствует, как его кожи касается ненависть Лорда. Он старается держать спину ещё прямее, лицо — ещё неподвижнее. Он невыносимо устал, но страх и адреналин держат его в спасительном напряжении. — Не может ли быть так, что твоё тело теряет былую форму? — продолжает Лорд, вопросительно глядя ему в глаза.

Драко отрицательно мотает головой, опасаясь вызвать новую вспышку гнева, если откроет рот.

— Я почему-то не могу верить тебе, как прежде, Люциус, — вздыхает Лорд, сокрушенно качая головой. — Что-то подтачивает мою былую уверенность. Ты беспокоишь меня. Я должен убедиться, что ты в порядке, что твоя ошибка — досадная случайность, которая не должна повториться.

Драко не просто холодеет, теперь ему судорогой сводит живот, и не от голода.

— Докажи мне, что говоришь правду, Люциус, — Лорд взмахивает рукой, предлагая ему
доказать. — Покажи мне, что ты действительно удовлетворён. Я должен убедиться.

Драко парализован. Нет, не может быть. Лорд не может требовать от него... Лорд может все. Раньше Драко только слышал о таком от других и брезгливо сторонился подобной информации. Раньше его это не касалось. До провала в Отделе тайн.

— Люциус, — воркует Лорд, его глаза опасно вспыхивают. — Я хочу видеть, что ты удовлетворён. Позвать твою жену?

Драко вздрагивает. Накатывает паника.

— Или ты предпочитаешь иное? — В голосе Лорда неподдельная озабоченность. — Я могу пригласить сюда кого-нибудь, если не возражаешь, — он задумчиво рисует палочкой узоры в воздухе, созерцая застывшего Драко. Воздух тихо искрит. — К примеру, Грейбека. Что скажешь? Он давно на тебя облизывается, если ты не заметил.

На лбу выступает испарина. Руки, сжатые в кулаки, сводит от напряжения, но Драко боится шевельнуть пальцем, чтобы не сломать невидимый стержень, на котором он все ещё чудом держится.
Неслышно ступая, Тёмный Лорд подходит к нему вплотную и вглядывается, склоняя голову, как чудовищная птица.

— Так что, Люциус? Позвать сюда твою жену? Или сына? Что тебя больше мотивирует? Мое время дорого. Я не могу бесконечно тратить его на неудачника вроде тебя.

Коту надоело играть с мышью. Пришло время её сожрать. Драко просто ждёт, едва справляясь с дыханием, чтобы не упасть на колени, если откажут ноги. Чем в большую ярость приходит Лорд, тем сильнее он цепенеет. Он не может подвергать Нарциссу
такому. Мозг отказывается воспринимать мысль о появлении сына — здесь, сейчас. Иные варианты Лорда он воспринимает отстранённо, словно они были предложены не ему. В противном случае его психика с визгом и звоном разлетится вдребезги.

— Мой Лорд, — шепчет он одними губами. — Пожалуйста...

Слезы на щеках смешиваются с кровью.

— Пожа-алуйста, — передразнивает Хозяин холодно и презрительно. — Давай, Люциус. Покажи мне, что ты в порядке. Докажи свою преданность. Заслужи моё доверие.

Лорд поднимает палочку. За спиной слышатся шаги.
Драко закрывает глаза.



— Кто пришёл? — без выражения спросил он, так и не открывая глаз. Грейнджер молчала. — Кто?

— Зачем тебе это знать?

— Зачем ты мне это показала?

— Хочу, чтобы ты больше узнал о своём отце.

Драко скривился и едва не сплюнул.

— Грейнджер!

— Но это так! — Гермиона села на подушку, подтянула колени к груди и обвила руками, сцепив пальцы до побелевших костяшек. — Он не был идеалом, твой отец. Он садист и убийца. Но ко всему ещё и трус. Ты не знаешь его так, как знаю я! Ты видел, что он готов был сделать — с тем, кого привёл ему Волдеморт. С любым из вас, ясно? Лишь бы не ослушаться Хозяина.

— Неправда...

— Правда! Если бы Волдеморт привёл тебя, он бы просто наложил Обливиэйт после...

— Нет!!!

Звук удара резанул по ушам. Драко не успел понять, как в одно мгновение оказался перед ней и с размаху отвесил пощёчину. Грейнджер задохнулась. На щеке разливалась красная отметина. Драко посмотрел на свою руку, будто она была чужой. Пальцы дрожали, и Грейнджер дрожала, и Драко ждал, что сейчас отец начнёт её убивать. За то, что она показала ему и сказала. И, черт возьми, он ничего не сможет сделать, он не знает, что ещё сделать, чтобы обезопасить её от него и от самой себя. Ему хотелось выть от бессилия.
Она внезапно рванулась, пытаясь спрыгнуть с кровати, и пнула его, но не сумела освободиться.

— Подожди, — прохрипел Драко, согнувшись от боли между ног. Он крепко схватил её за плечи и не дал сбежать. Если она доберётся до палочки, возможно, ему конец. А потом ей. — Успокойся. Я не собирался тебя бить.

— Конечно, ты ведь обещал не причинять мне боли, — прошипела она сквозь слёзы. Драко сильно закусил губу. Он обещал и снова обманул. — Собираться и бить — это ведь не одно и то же, правда? Похоже, твоё слово ничего не стоит, — добавила Грейнджер и криво усмехнулась. — Настоящий Малфой.

Драко стиснул зубы до ломоты в челюстях.

— Мне... трудно принять то, что я вижу и слышу от тебя. И я не могу быть уверен, что ты показываешь мне правду.

Она побледнела. Это было жестоко, но честно. Умом Драко понимал, что всё — правда. Но сердцем принять не мог, и это тоже было правдой. Одному богу ведомо, сколько времени ему потребуется, но у Грейнджер этого времени больше нет. И у Люциуса тоже.

— Прости, — он отпустил её и сел рядом, вцепившись в растрепанные волосы. — За то, что ударил, и за то, что до сих пор не могу до конца поверить. Это трудно. Я верю... и одновременно не верю, понимаешь...

— Да, — она устало вздохнула, — знаю. Я тоже не могу перестать тебя ненавидеть и бояться, несмотря... ни на что. Но знаешь, Малфой, если ты ещё раз ударишь меня, я вышибу тебе мозги. Во всяком случае, попытаюсь.

Драко промолчал. Он совершенно не планировал повторять, но, как показали последние дни, его контроль над собой не внушал прежнего доверия.
Гермиона встала с кровати и пошла в ванную. Драко провожал её взглядом, и шестое чувство говорило ему: что-то неуловимо изменилось, и он, похоже, узнал об этом раньше неё.


Глава 9. Разговор

Всё в природе так просто,
Всё движется солнцу навстречу.
И ничто не грозит их потомству,
Ведь холод не может быть бесконечным.

Flëur «Тёплые воды»



Ванная стала казаться Гермионе убежищем. Несмотря на вчерашнюю атаку Люциуса, несмотря на Драко с полотенцем, напугавшего её утром. Она сбегала сюда от него. Он поселился здесь, но это все ещё её территория. Дно ванны показалось ей холодным, и Гермиона открыла воду погорячее. Съёжившись под струей, она вяло размышляла о происходящем. Несомненно, что-то менялось. Она сама: устала стесняться Малфоя, смирилась с его присутствием; в конце концов, она с ним спит. И менялось что-то внутри неё. Она сумела отразить атаку Хозяина. И за её дерзостью — когда она показала Драко новое воспоминание, — и, в особенности, за её словами не последовало новой. Значило ли это, что он слабеет, Гермиона не знала, но верила в связь между ударом Драко и бездействием Люциуса.

Она устало откинула голову на бортик, разглядывая вытянутые ноги. Кожа покрылась мурашками. Гермиона прибавила горячей воды, сползла ниже, чтобы вода покрыла тело. От струи, бьющей в ванну, валил пар и быстро наполнял маленькую комнату. Стало трудно дышать, как в парилке, но Гермиону бил озноб. Она смотрела на свои руки под слоем очень горячей воды: пальцы были бледными до прозрачности, а суставы и лунки ногтей окружила синева. Ноги стыли, словно она стояла на морозе в прохудившихся ботинках. Зубы дробно застучали. Она попыталась сжать челюсти, чтобы унять подкатившие к горлу слёзы. Гермиона узнавала этот ледяной неудержимый озноб. Азкабанский холод. Прошло столько лет, а Люциус все ещё способен одарить её новым жутким ощущением из своего арсенала. Как она могла решить, что он оставит её дерзость безнаказанной? Как могла посчитать ванную своим укрытием? Дура... нельзя сбегать от Драко. Как бы ни хотелось, нельзя, нельзя, нельзя.
Гермиона с трудом разжала зубы и попыталась позвать Малфоя. Выходило лишь «д-д-д...». Она обхватила себя за плечи, пытаясь согреться в густом банном пару, и уперлась ногами, чтобы не сползти на дно и не захлебнуться. Её трясло, голова билась о бортик. Может, этот стук её и спас. Стук и чуткий слух Малфоя. Дверь распахнулась, он отдёрнул шторку и увидел её.

— Проклятье...

Гермиона успела подумать, что в этот раз ему будет легче вытащить её, ведь она в сознании. Правда она не сумела разжать ни рук, ни ног — их свело судорогой, — и могла лишь отрывисто поскуливать, пока он нёс её к кровати. Снова кровать, будто она тяжелобольная с постельным режимом. Гермионе казалось, что она не отлучалась от проклятой кровати целую вечность. В голове колотилась единственная мысль: как он её спасёт? Удастся ли? Обрывки заклинаний всплывали в памяти и таяли.

Малфой решил иначе. Не выпуская её, он уселся на смятую постель, торопливо набросив на Гермиону одеяло, и крепко прижал её к голой груди. Свернувшись клубком, она помещалась в гнезде из его рук и скрещенных ног. Горячее дыхание обдавало её шею и плечо. От Драко шло тепло, которому удалось пробить ледяной азкабанский кокон, свернутый из прошлого Люциуса. Гермиону все ещё колотила крупная дрожь, но она почти справилась со стучащими зубами и могла пошевелить пальцами. В руках Малфоя страх уходил. Как быстро у неё развилась зависимость от него — физическая и вполне реальная. Только у него получалось спасать её от того, что спровоцировал его приезд.
Гермиона почувствовала нарастающее жжение: сначала в ногах и руках, потом по всему телу. Боль липко растекалась по коже, будто напалм. Гермиона застонала, не в силах сдержаться, и снова задрожала. Малфой втянул воздух сквозь зубы и выпустил её, почти бросил. Увидев его руки, красные до плеч, она поняла, что он чувствует то же. Она зажмурилась, подвывая, слёзы полились градом. Они стекали на шею, и кожу защипало. Оставалось лишь надеяться, что Драко сумеет справиться с палочкой ошпаренными руками. Сквозь пелену боли Гермиона слышала, как он спрыгнул с кровати и бежит к столу, мычит, охает и шипит проклятия. Она разобрала напряжённое бормотание, возглас облегчения, и завизжала:

— Я сейчас сдохну!

— Не успеешь, — сквозь зубы бросил Малфой, оказавшись рядом. Он взмахнул палочкой, и она обмякла, из последних сил цепляясь за реальность, чтобы остаться в сознании. — Кориум Лапидеум*, — отрывисто произнёс Драко, и по её груди прокатилась холодная волна. — Кориум Лапидеум... — бормотал он раз за разом, и кожа немела. Закончив с этим, Малфой перевернул её на живот, стараясь не касаться спины, и обработал её сзади.

— Где у тебя аптечка? — спросил он и, не дожидаясь ответа, бросил: — Акцио, Противоожоговая мазь!

К счастью, она у неё была. Тяжелая банка едва не разбила Малфою лицо, но он успел поймать её секундой раньше.

— Повезло, — прохрипела Гермиона, попытавшись улыбнуться. Драко снова перевернул её на спину, и она всё видела.

— Ничего подобного, — фыркнул он, — я всегда был хорошим ловцом.

Она закрыла глаза и покорно отдалась его целительским способностям. Ладони Малфоя скользили по ней, осторожно втирая мазь. Чувствительность медленно возвращалась, Гермиона оживала. Она старалась не думать, что всё это — спасательную операцию, панику и боль, — они разгребают по её вине, потому что не могла больше мириться с этим. Сколько времени ей потребуется, чтобы отучиться от привычки винить себя в ярости Люциуса? Неважно. Она была готова.
Драко возился с ней около часа. К этому времени заклятие на его собственных руках начало терять силу, и настал её черёд врачевать. Она справилась быстрее, ведь он не варился заживо, пытаясь прогнать фантомный холод. Малфой всего лишь снова вытащил её из воды. У него были ошпарены руки до самых плеч, немного шея и лицо. Гермиона аккуратно втирала мазь в его красную, горящую кожу, и она таяла, будто оранжевое масло, исчезая на глазах. Оставалось надеяться, что банка не опустеет раньше, чем она закончит.
Гермиона вытряхнула на ладонь последние капли и провела по его щеке. Так странно было касаться его лица. Она всего лишь лечила ожог, но выглядели они, должно быть, как пара влюблённых: она нежно гладит его по щеке, он смотрит ей в глаза...

— Всё, — Гермиона завернула банку и бросила на постель. — Надеюсь, этого хватило. Как вовремя ты вспомнил заклинание.

— Я его не забывал, — мрачно сказал Драко. Он согнул ногу и показал ей багровое пятно на бедре. — Зацепило в Выручай-комнате, ещё тогда. Когда вы нас вытащили, — неохотно добавил он.

Гермиона покачала головой. Она помнила.

— Адским Пламенем.

— Да. Я только на «Каменной коже» и продержался, пока не оказался дома. Там мама меня лечила, вот этой самой мазью. Долго лечила...

— Твоя мама сама её делала. Хорошо делала. Нередко приходилось помогать твоему отцу.

Драко помолчал.

— Все равно шрам остался. Ничем не свести. Спасибо, что выжил, — он хмыкнул и посмотрел на неё. — И тебе, получается, спасибо. Ты хорошо управлялась с метлой. Почему не играла в квиддич?

— Я хорошо летаю только под угрозой смерти, — Гермиона отвернулась и стала разглядывать свои ноги. Кожа шелушилась и выглядела пересушенной. Ерунда, она сможет это исправить. Но если сравнить с Малфоем, её работа была чище. — К тому же, у меня не было времени на игры.

— Ну да, — задумчиво протянул он. — Давай выйдем куда-нибудь. Мы будто год уже здесь. Я больше не могу.

Никогда ещё Гермиона не была так солидарна с Малфоем, как сейчас.


***


Было хорошо просто сидеть на берегу реки. Слушать шум деревьев, смотреть, как плавное течение несёт воду к океану. После трёх дней у Грейнджер Драко чувствовал себя вернувшимся с войны. Нет, не вернувшимся: это всего лишь передышка между боями... Она тихо сидела рядом, подставляя лицо ветру. Драко думал о том, что уже почти не помнит жизни без неё. Это было очень странно, но день с ней шёл чуть ли не за год. Он чувствовал себя постаревшим и усталым.
Он признавался себе, что годы между войной и Грейнджер были пусты. Драко работал: благодаря средствам отца, заблаговременно выведенным за границу, и милостивому разрешению Министерства, у Малфоев появился небольшой магазин. Это не было мечтой и целью его жизни. Всё могло сложиться гораздо хуже, Драко не жаловался. Но и особой благодарности к действующей власти не испытывал.
Он поддерживал мать — видит бог, она нуждалась в поддержке, хотя и держалась достойно. Но смерть отца сломала в ней что-то важное. Драко старался отдавать ей все тепло, что находил в себе, но заменить Люциуса он не мог.
Время от времени он заводил случайные связи без всяких перспектив. Друзей не осталось, но это и к лучшему. Ему нечего было предложить другому. Драко принадлежал матери, нелюбимому делу и рухнувшему прошлому. Его самого просто не осталось.

Когда Люциус начал являться ему во снах, в жизни Драко забрезжил давно утраченный смысл. Сейчас, сидя на траве за тысячи миль от дома, он думал, что в минувшие три дня прожил больше эмоций, чем за последние три года. Он отвык столько чувствовать, пропускать через себя; он был вымотан. И, как успел привыкнуть, подумав об этом, Драко подумал о Грейнджер. Он считал свою жизнь унылым дерьмом, пока не увидел, как живет она.
Драко покосился на неё, не поворачивая головы. Она не заметила, продолжая неподвижно греться под переменчивым солнцем, как отощавшая беспородная кошка, которая давно осталась без хозяев и потерялась в чужой глуши. Впрочем, её «беспородность» Драко не беспокоила. Идеи чистокровного величия, столь дорогие Люциусу, вылиняли и стёрлись в его душе, как выцвела и почти исчезла с руки Метка.
Интересно, получится ли у них общаться, как это делают обыкновенные люди?

— Гермиона?

— М-м? — она вздрогнула и очнулась.

— В твоём письме говорилось, что ты работаешь в местной школе. Со сквибами. — Грейнджер молчала. Драко видел, как напряжённо выпрямилась её спина, но решил продолжить: — Ты сейчас в отпуске?

— Нет, — глухо ответила она после паузы. — Я больше не работаю в школе. Не работаю нигде.

Драко смутился, но замолчать сейчас показалось ему ещё более нелепым, чем говорить.

— А... на что ты живёшь?

— На министерское пособие. Мне положили ветеранскую пенсию, как Герою Второй магической.

Ветеранская пенсия. В двадцать шесть лет. Гермионе Грейнджер.

— Но почему ты решила оставить школу?

— Это решила не я, — она звучала, как расстроенное пианино. — Были случаи... несколько раз. Малыши пугались. Родители стали беспокоиться. В общем, со мной побеседовали... Очень корректно. Благодарили, — Грейнджер прерывисто вздохнула и запрокинула голову к небу, часто моргая. Драко делал так, когда не к месту наворачивались слёзы, и нужно было загнать их назад. — Все правильно. Странно, что я продержалась так долго.

Случаи. Воображение рисовало Драко варианты. Будь он ребёнком, его, несомненно, напугал бы даже один такой припадок. Да что там, они его пугали и сейчас, а он давно не ребёнок. И его отец устроил бы скандал и заставил вышвырнуть её на улицу.

— А... почему ты писала в настоящем времени?

— Я писала десять дней назад. Меня уволили в понедельник.

Похоже было, что Люциус так и сделал.
Грейнджер уронила голову на скрещенные на коленях руки и умолкла. Когда-то давно, в школе, Драко мечтал увидеть её униженной, выброшенной из школы, чтобы знала своё место. Теперь она сидела рядом — уничтоженная, раздавленная, как ему грезилось. Только теперь это их общая беда. Неисповедимы пути господни. Неисповедимы до безумия.
Он не знал, что ей сказать. Но и бездействовать не мог — проклятое чувство вины пустило в нем корни и расцветало. Он бы прекрасно обошёлся без этого.
Если бы Грейнджер не оказалась пристанищем неупокоенной души его отца.
Если бы эта душа не привела его сюда.
Если бы оставила ему — им — хоть малейшую возможность выбора.
И... если бы он не узнал, каково это — быть с ней.
А если у них получилось, и в ней уже притаилось новое?
Теперь Драко понимал, что жил не так уж плохо. Эти «если» снова перечеркнули его небольшое новое прошлое.
Удивительно: несколько часов назад его язык и член были в ней, а сейчас он сидит и, как школьник, не решается коснуться. Драко мысленно чертыхнулся и положил руку ей на плечо.

— Не хочешь позавтракать?

За напускную бодрость он поставил бы себе максимум «Слабо», но Грейнджер неожиданно отозвалась:

— Хочу.

— И... куда пойдём?

— Здесь недалеко есть кофейня. Там довольно уютно.

— Прогуляемся или аппарируем?

Грейнджер смерила его взглядом, как бы решая, не расщепит ли его в процессе. Будто он недоразвитый малолетка. Он всё-таки прав: Грейнджер не исчезла. На её месте он бы больше волновался о себе. В следующую минуту выяснилось, что расщепление внутри не мешало ей перемещаться в пространстве.


— А чем занимаешься ты? — спросила Грейнджер за поздним завтраком в кофейне «Перо феникса».

Ну да, пришла его очередь отвечать на вопросы. Таковы правила игры в «Общение Обыкновенных Людей».

— Держу магазин, — неохотно ответил Драко, разрезая омлет. Он обратил внимание, что Грейнджер заказала овсянку, которую жевала с отвращением. Он решил не спрашивать, зачем. Слишком хорошо помнил, что его отец ел овсянку на завтрак, сколько он его знал. Сам Драко её ненавидел. Кажется, у них появилось ещё что-то общее, кроме кофе и постели.

— Информативно, — она подняла брови, и Драко уже не мог точно сказать, чей сарказм из неё лезет: Люциуса или собственный. Он почти не знал Гермиону Грейнджер.

— Магазин сладостей, — сказал он ещё неохотнее. Он не добился особых успехов в торговле и говорить о том, чем не гордится, совсем не жаждал.

— Неожиданно, — Грейнджер улыбнулась. — Ты — вечно с таким кислым лицом, и вдруг — сладости. Впрочем, логично.

Драко посмотрел на неё подозрительно, но она, кажется, улыбалась искренне. И кажется, он впервые видел, как она улыбается.

— Ты сейчас ещё больше удивишься, — сказал он, движимый внезапным порывом. — Я продаю сладости магглам.

Драко откинулся на спинку стула, наслаждаясь произведённым эффектом. Грейнджер оставила свою кашу и уставилась на него с недоверием.

— Да, да, — подтвердил он с мрачным удовольствием. Ему давно не приходилось вызывать у кого-то столько эмоций. Драко впитывал её страх, удивление, раздражение, ненависть, боль; а сегодня утром — её оргазмы. И, похоже, подсел на это, как вампир или зельеман — каждый на своё. Своими чувствами Грейнджер пробуждала в нем его собственные, и Драко оживал. — Торговля с магглами — таким было условие Министерства. Только так мне разрешили работать в Британии.

— Ну и... как тебе?

Теперь Драко поднял брови.

— Сама как думаешь?

— Думаю, непросто, — она не выдержала и рассмеялась.

Уязвлённый Драко хотел ответить резкостью, но лицезреть смеющуюся Грейнджер оказалось неожиданно приятно. Он смотрел на её ровные белые зубы и вспоминал, как Люциус делал так, что ей казалось: они вырваны и рот полон крови. Как она рассказывала об этом. Но все равно смотрел с удовольствием. Его мысли о Грейнджер всегда будут связаны с насилием и болью. Драко придётся научиться принимать её со всем этим, как он учится принимать своего отца, о котором думал, что знал его.

— Я не должен пользоваться магией в их присутствии, — начал перечислять Драко, — обязан быть вежлив и уважителен с персоналом. Каждое кадровое решение я должен обосновать куратору. Я не могу просто уволить маггла, работающего на меня в моем магазине, даже если он подворовывает, — необходимо предоставить неоспоримые доказательства. Мой бухгалтер... Когда она начинает говорить, я превращаюсь в дерево. Ни слова не понимаю, — глядя, как Грейнджер давится смехом, Драко недовольно закончил: — И нудная еженедельная возня с обменом маггловских денег на нормальные. Хорошо хоть курс стабилен.

— И что, так будет всегда?

— Нет. С будущего года я смогу превратить магазин в нормальный, принять на работу волшебников... — Драко умолк. Внезапный кураж испарился, уступив место привычным унылым раздумьям. Найдутся ли желающие работать на Малфоя? С одной стороны, много лет о них не слышно, с другой — дурная слава живет долго. Он опасался, что на его век хватит сполна.

Грейнджер тоже притихла и сидела, уставившись в одну точку, мыслями где-то далеко. Драко подозревал, что знает, где именно. Он думал о том же: если удастся задуманное, ближайший год они проведут вместе.

— Послушай, — начал он и замялся, но всё же продолжил: — Ты показала мне одно хорошее воспоминание. Там, где я новорождённый. — Грейнджер взглянула на него настороженно. — Я понимаю, почему ты показываешь мне иное, — добавил он, мрачно усмехнувшись. Даже когда он вскользь говорил о том, что видел, его пробирала дрожь. — Но вообще, в принципе... Показать хорошие — в твоих силах?

Драко не верил, что ей захочется показывать ему колдографии из семейного архива, да ещё по заказу. Он уже жалел, что заговорил об этом, но не спросить не мог.

— Большинство хороших воспоминаний твоего отца осталось в Азкабане, Драко. Он достаточно долго сопротивлялся дементорам, был силён в окклюменции. Но сохранить удалось не так уж много.

Она бросала слова, будто монеты в могилу; они ударялись о Драко и отскакивали, как от крышки гроба. Он слушал и чувствовал себя идиотом. Азкабан. Дементоры.
Идиот.

— То, что осталось, в основном связано с тобой, — снова заговорила Грейнджер. — Как самое дорогое. Воспоминания о тебе они бы выпили последними. Ты же знаешь: тебя он...

— ...любил больше всех, — закончил Драко, хрустнув пальцами.

— Да.

— Чем займёмся дальше? — спросил он, помолчав. После завтрака словно прибавилось сил. Жаль, еда не врачевала душевной боли.

Грейнджер смерила его долгим серьёзным взглядом. Драко стало неуютно. Теперь, глядя ей прямо в глаза, он вспоминал её в постели: разметавшиеся волосы, приоткрытые губы. И вот этот тёмный взгляд в упор. Она смотрела, а он отзывался... Сидеть стало неудобно. Кажется, она что-то почувствовала и отвела глаза.

— Давай вернёмся на реку, — предложила она напряжённо. — Пожалуй, я смогу кое-что показать.

Не задавая больше вопросов, Драко немедленно рассчитался за завтрак, и они вышли на улицу.

________________________________
* Corium Lapideum (лат.) — буквально «кожа камень»; вымышленное заклинание, навеянное из сети.


Глава 10. Память

— Это не мой отец. Это всего лишь моё отражение...
— Посмотри внимательнее. Видишь? Он живёт в тебе.
«Король Лев»



Драко стоит на возвышении, глядя прямо перед собой: быстро заполняющиеся скамьи, мельтешение тёмных фигур; в первом ряду, отнесённом от прочих немного вперёд — лиловые мантии Визенгамота. Они его не интересуют. Он ищет взглядом лишь двоих, находит и больше не сводит с них глаз. Драко цепенеет в ужасе: он смотрит прямо на себя — юного, бледного, застёгнутого на все пуговицы. Рядом Нарцисса — такая же бледная и прямая. Сердце бьётся неровно и часто, незримо сотрясая исхудавшее тело. Каждая мышца мелко дрожит, и он выпрямляет ноги с рассчитанным напряжением — чтобы не отказали, но и чтобы устоять. Прямо, ровно, неподвижно, бесстрастно.
В чужом воспоминании Драко ударяет горячей волной собственных: об этом дне, о днях до этого. Ужас и боль захлестывают с головой, он задыхается, тонет, захлебывается. Он не справляется и кричит, надрывно, безмолвно, но слышит лишь круговорот горьких, как полынь, мыслей отца. Осколки картин из прошлого, непонятные ему обрывки фраз. И рефреном одно: никогда больше.
Больше никогда.
Никогда.
Драко сжимает кулаки, вонзая в грязную кожу обломанные ногти. В ушах нарастает волнообразный гул; он хочет закрыть глаза и провалиться в беспамятство — не помнить, не чувствовать, не слышать оглашаемого приговора. Не быть.
Но с каждым словом в районе диафрагмы пульсирует ликование. У него получилось. Свою последнюю операцию он не провалил. Слова судьи падают, будто камни; камни хогвартских стен хрустят под ногами, когда он бежит по мосту за Нарциссой, уводящей сына от войны; камни шуршат под крепкими ботинками авроров, шагающих по дорожкам мэнора. Они пришли за ним, чтобы увести отсюда навсегда, чтобы лишить последнего и приговорить к ежедневной смерти в азкабанских стенах. Но он
сумел обмануть проклятую систему, и теперь каменные слова сыплются на каменный пол, воздвигая суровый памятник его бесславной жизни.
Мрачное ликование ворочается в сердце, и сердце кровоточит. Его хватит совсем ненадолго — дослушать приговор, досмотреть на них, запомнить каждую черту их лиц, запомнить глаза. Драко тянет взглянуть вниз: по груди, животу, онемевшим ногам должна струиться кровь из разорванного сердца, он чувствует это. Но стоит не шелохнувшись. Его роль — до конца держать спину прямо, а голову высоко. Даже превратившись в сто двенадцатого, в ничтожество и зло. Он помнит, как это — быть Малфоем.
Драко отворачивается от зала и делает всего несколько шагов. Арка уходит вверх и кажется бесконечной. Навстречу призывно волнуется невесомый занавес, слышится шелестящий шёпот; лица касается лёгкое дуновение, ледяное крыло смертоносной зимы. Драко глубоко вдыхает и без малейшего промедления переступает порог.


***

Гермиона наблюдала, как вздрагивает спина Малфоя, скорчившегося в траве. Он снова разваливался на части, а у неё снова не получалось этим наслаждаться. Она гадала, сумел бы он на её месте, и не могла решить.


— Почему? — глухо произнёс он, не поднимая головы.


Гермиона склонила голову набок, словно он её видел.


— Ты же не думал, что я стану щадить твои чувства, потому что ты теперь со мной спишь?

Малфой повернулся к ней, и она не смогла истолковать его взгляд.

— Почему — это? Я же говорил о хороших воспоминаниях.

— Знаешь, — Гермиона вслушивалась в себя, понимая сразу две странные вещи. — Это воспоминание... Смотри, — повинуясь неодолимому порыву, она взмахнула палочкой. — Экспекто Патронум!

Из палочки вырвался бледный луч, завихрился небольшим смерчем и перед ними возник призрачный волк. Вытянул морду в сторону Драко, принюхался. Постоял, дергая ушами и дрожа, как марево над горячим асфальтом, махнул хвостом и растворился.
Гермиона медленно опустила палочку, осмысливая случившееся. Малфой потерял дар речи и буравил глазами траву, где только что стоял патронус Люциуса.

— Этого воспоминания хватило на патронуса. Я тебя не обманула.

Драко покачал головой, словно не веря тому что слышит, тому, что видел. Гермиона потёрла лицо, чувствуя, как мелко дрожат пальцы. Она была потрясена, но не боялась. Второе, что она успела понять, прежде чем сотворила патронуса, — Люциус не накажет её за эту демонстрацию. Поглощенная раздумьями, она не сразу услышала вопрос Драко.

— ...ты сама. Ты можешь выбирать, какого патронуса вызвать?Его или собственного?

У неё защемило в груди. Больно и знакомо. Но попробовать-то можно...

— Экспекто Патронум, — Гермиона взмахнула палочкой и подождала, глядя в пустоту. — Экспекто Патронум! Экспекто Патронум! Экспекто Патронум! Экспекто...

Она опомнилась, лишь когда Малфой закрыл ей рот ладонью, а другой сжал запястье, останавливая рывки палочкой, уже ничего не способные сотворить. Гермиона ещё раз выкрикнула бесполезное заклинание, но прозвучало только жалкое мычание. Малфой убрал руку, мокрую от её слёз, и молча стиснул её в объятии, не давая вырваться. Она опустила голову и в отчаянии впилась зубами в его предплечье. Он напрягся сильнее, но не выпустил, и Гермиона обмякла, смирившись. Она просто сидела, всхлипывая, а Драко дышал ей в шею, и коже было горячо, а внутри росла опустошённость. Люциус не стал её наказывать. Он предпочёл напомнить ей, кто здесь главный, на случай, если она начала забывать. Если посмела. И от сегодняшнего приёма было больнее, чем если бы он снова рвал её волосы, или зубы, или уродовал тело.

— Почему он был в таком состоянии? — напряжённо проговорил Малфой над ухом, когда она почти успокоилась. — Каждая мышца болела, как после Круциатуса.

Он спасает её с первого дня в Австралии. Главное, не забывать: он делает это только для себя.

— Его ведь уже приговорили, значит, не рассчитывали ещё что-нибудь выбить из него, — продолжал он, будто говоря с самим собой. — Значит, незачем было пытать. Но его как будто пытали. Прямо перед... казнью.

Гермиона не ответила на его предыдущий вопрос: кого вызвал к Люциусу Волдеморт той ночью. Сейчас отвечать хотелось ещё меньше. Только вряд ли он снова смирится с её молчанием.
Она отодвинулась от Драко, повернулась лицом и взяла палочку покрепче.

— Гарри посещал его накануне.

— Поттер? Поттер... пытал моего отца?

— Да.

— Почему?

Гермиона почти жалела, что неспособна упиваться его болью, восстановить собственные силы за счёт его страдания. Это было бы справедливо. Но здесь, какого-то дьявола, она оставалась собой и не могла получить даже крохи возмездия.

— Ты не догадываешься? — она смотрела в его искажённое лицо, сжимая палочку. Память выстрелила в неё осколком прошлого: молодой аврор Грейнджер стоит у фальшивого окна комнаты для допросов, и слушает вкрадчивый голос заключённого номер сто двенадцать, и стискивает палочку во вспотевшей ладони; и она напоминает ей змею. За миг до удара, в шаге от краха. Гермиона знала, что Драко не сможет как Люциус. Но не могла убедить себя не дрожать от поднимающейся паники.

— Грейнджер, — Малфой тоже плохо справлялся с собой. Она не сводила глаз с его лица, но видела, как он выкручивает пальцы, стискивая руки. — Просто скажи мне, что было.

— Может, тебе показать? — срывающимся голосом предложила Гермиона. Её мозг скоро закровоточит от постоянных вторжений, но она не была уверена, что говорить с ним ей легче. — Тебе недостаточно увиденного, чтобы понять мотив Гарри? Его чувства? Мои чувства? Тебя волнуют только твои, верно? Только твоя боль и боль твоего отца.

— По-твоему, это странно?

— Это очень по-твоему, Малфой, — с ненавистью бросила она, чувствуя, как, перегорая, стучит в висках выброшенный в кровь адреналин. — Очень по-вашему.

— Я любил своего отца, Грейнджер, — глухо сказал Драко, — и буду любить. Ничто в мире этого не изменит.

— Я способна понять эти чувства, — отозвалась Гермиона, устало оседая на траву. — Я тоже любила и люблю своих родителей. А они больше не помнят, кто я такая. Благодаря таким, как твой отец.

Она ступила на опасную дорожку, но сейчас было все равно. Поединок с Драко отнял силы даже на страх. Гермиона знала — это ненадолго, страх и боль вернутся быстро, как всегда было и будет.

— Дьявол... Я что, могу это исправить?!

Ярость Драко её не пугала. В сравнении с яростью Люциуса она была ничтожна. Тем более, палочка при ней. Она обещала вышибить ему мозги, она так и сделает, если у него не достанет ума держать себя в руках.

— Нет, не можешь. Я всего лишь хочу, чтобы ты не считал себя здесь единственным пострадавшим.

— Я не считаю.

— Тогда прими прошлое как данность. И право других чувствовать... На месте Гарри ты сделал бы то же самое.

— Я не Поттер.

— Верно. Ты повёл бы себя хуже.

— Это бесполезный разговор.

— Ты его начал.

Малфой совладал с собой и поднялся на ноги. Гермионе не нравилось смотреть на него снизу вверх, и она тоже встала. С минуту они избегали встречаться взглядами, потом не сговариваясь шагнули навстречу, чтобы аппарировать домой.

***

Было так странно сидеть на краю земли в доме Грейнджер и не делать ничего. Драко ненавидел это состояние. В голове вихрились навязчивые тревожные мысли, побуждающие бежать и делать что-то прямо сейчас, но стоило взять хотя бы ложку — она валилась из рук. Он был растерян и зол. Какого черта они аппарировали, нужно было пройтись. Здесь, в её проклятом доме они сойдут с ума: по очереди или разом.
Грейнджер в сотый раз сварила кофе. Драко взял сотую чашку и присел на край стола. Горло уже саднило от выпитого, очень хотелось на воздух. Он понаблюдал за бесцельными перемещениями Грейнджер — видимо, её мучило то же беспокойство, и ещё его присутствие. Интересно, чем бы она занималась сейчас в свой обычный день.
Драко посмотрел в окно. На рябой поверхности реки заманчиво бликовало солнце. Солнце, ветер, вода... Всё, чего ему так часто не хватало в Англии.

— Грейнджер?

Она взглянула вопросительно.

— Не хочешь пойти на пляж?

Гермиона застыла, раздумывая.

— Хорошо. Пойдём.

Она ушла в ванную переодеваться. Драко привычно насторожился и, прислушиваясь, полез в сумку за кремом для загара.



На пляже было малолюдно, но Грейнджер увела его немного подальше, за каменный выступ. Небольшой уголок берега создавал иллюзию полной изоляции. Входить в воду здесь было неудобно — больно ступать по крупной гальке, — зато вода была кристально чистой. И никаких лишних глаз. Никаких магглов.
Драко потрогал ногой воду, несколько раз глубоко вдохнул солёный воздух и слегка расслабился. Он вернулся к большому камню, где Гермиона бросила сумку с полотенцами, помедлил и решительно начал раздеваться. Какой смысл стесняться Грейнджер? Драко скинул трусы, трансфигурировал в плавки, бросил на неё быстрый взгляд и направился к морю.

— Вода отличная, — сообщил он ей, вернувшись после короткого заплыва. Грейнджер успела переодеться и сидела на камне, греясь под солнцем. — Ты пойдёшь?

— Не знаю, — с сомнением ответила она, — может, позже...

— Я пойду с тобой. Не бойся.

Гермиона вспыхнула.

— Я умею плавать.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся Драко. — Мне так спокойнее.

Он думал, что Люциус вряд ли станет нападать, когда она будет в воде. За последний сеанс легилименции он уже поиздевался над ней, лишив способности вызвать собственного патронуса. После этого ничего крамольного она не делала и не говорила... Но он все равно будет рядом с ней. Так действительно спокойнее.

— Ну ты подумай, — Драко отжал волосы и отряхнул руку перед её носом, обрызгав сухую, горячую кожу. Грейнджер взвизгнула от неожиданности и вскочила на ноги. Он рассмеялся, чувствуя забытую лёгкость. Почти как тогда, на Капри, летом девяносто четвёртого.

Небольшая компания: Драко, Блейз, Тео и Панси. Она хочет кокетничать и загорать, и смешно изгибается, принимая «взрослые» позы. А парни хотят веселиться, и Драко подкрадывается к ней сзади с полным ведерком, пока Тео заговаривает зубы, а Блейз как бы выискивает Драко на полосе прибоя, лениво развалившись на полотенце. Панси прикладывает ладонь козырьком ко лбу, ищет его глазами, и в этот момент Драко с воплем опрокидывает ведро у неё над головой.

Панси захлёбывается и пронзительно верещит, размахивая руками. Драко складывается пополам, Тео падает с лежака, корчась от смеха. Блейз лежит лицом вниз и беззвучно вздрагивает. Панси подлетает с места и бросается на Драко с кулаками. Будь у неё палочка, зарядила бы в него Ступефаем, точно; Панси — вспыльчивая девочка. Но это каникулы, они совершенно свободны, и от магии тоже. Драко отбивается от разъяренной фурии, в которую превращается его манерная подружка, и задыхается от смеха. Панси невысокая, но крепкая, у неё получается свалить его на песок. Драко удаётся просунуть колено между её ног, нажать и почти сбросить с себя. В пылу потасовки он случайно хватается за её грудь, почти вывалившуюся из купальника. Панси ахает и бьёт его по руке, обзывает идиотом и обиженно убегает с пляжа. Парни остаются купаться, а Драко, ещё немного посмеявшись с ними над удавшейся шуткой, уходит за Панси — мириться. Но сначала идёт к себе: принять душ и сбросить внезапное напряжение, которым обернулась игривая схватка с Панси. Драко сжимает и разжимает ладонь, вспоминая ощущение мягкой упругости под пальцами; нагретую солнцем ткань купальника, разделяющую его бедро и её промежность. Драко облил Панси холодной водой, но она все равно осталась горячей...

Вечером того же дня они сбегают от всех в дальний угол парка и взахлёб целуются под сенью кустов; и рука Драко снова на её груди, уже не случайно, а другая шарит у Панси под юбкой, и там снова жарко и влажно, словно она только что из моря, тёплая и солёная. Она тоже лезет к нему в штаны, сжимает через трусы твёрдый член и быстро водит по нему ладонью — вверх и вниз, и ещё раз, и ещё; Драко со стоном вжимается в неё пахом и кончает, сходя с ума от её движений, от немыслимой близости и от пахнущих солью губ.
Ноги не держат, он сползает на траву. Панси хватает его руку и прижимает к себе, между ног, там где море; трется о его бедро и шепчет: «Теперь ты...» Драко водит пальцами по её трусикам, неумело, но страстно; старается нащупать что-то ещё неведомое, и ему удаётся: спустя несколько минут она судорожно вздыхает, сжимает ноги и замирает, а потом тяжелеет, обмякшая, и загнанно дышит ему в шею. Драко чувствует себя на вершине мира, и до конца каникул ходит королём, предвкушая свой новый статус в новом учебном году.

Но осенью Панси вдруг ведёт себя, словно чужая, и нарисованные им себе самому радужные картины осыпаются позорной стеклянной крошкой, битыми новогодними игрушками. Драко сметает их в совок и выбрасывает из жизни.
В канун Рождества Панси рыдает у него на плече, невнятно рассказывая о своём романе, обернувшемся крахом. Из её обрывочной речи Драко складывает два и два и разгадывает осенний ребус: Тео и Панси, зависть и доверчивость, гормоны и легкомыслие.
Драко и Панси снова друзья. Потом у них настоящий секс, поверенные друг другу тайны, поддержка в беде и нежная, почти родственная любовь. Но никогда больше — той полудетской штормовой страсти, по силе равной цунами.


***

— Драко! Драко! Ты слышишь меня? Агуаменти, — Гермиона облила Малфоя и ещё пару раз хлестнула по щекам. Он шумно вдохнул и закашлялся, подавившись. — Боже, наконец-то, — пробормотала она и осела на песок.
Малфой приподнялся на локте и сплюнул воду.

— Что это было?

— Ты завис, как выключенный, а после потерял сознание, — Гермиона беспокойно вгляделась в его лицо, но признаков беды не обнаружила. Бледность ушла, зрачки выглядели нормально.

— Что за чёрт, — он потёр лоб, провёл ладонью по лицу и рассеянно уставился на море. — Такого раньше не случалось.

— Знаешь, — отозвалась Гермиона, подбирая слова, — думаю, легилименция... В общем, боюсь, твои провалы в его воспоминания — не совсем то же, что обыкновенные. Ты не просто видишь, а чувствуешь — как и я; боюсь, это не проходит бесследно.

Малфой посмотрел на неё мрачно и нахмурился, обдумывая сказанное.

— Может, ты и права. Значит, придётся делать это реже. — Он откинулся на песок и закрыл глаза. — Проклятье... вот и отдохнул.

— Ты нормально себя чувствуешь сейчас? — спросила Гермиона.

— Да, только устал. Полежу немного, ладно? Не уходи в море без меня.

— Хорошо, — она слабо улыбнулась. Все равно он не видит. — Я послежу за тобой. Мне так спокойнее.

Малфой дёрнул углом рта, сдерживая ответную улыбку, но не ответил. Он действительно выглядел усталым, и ей было более чем знакомо это ощущение.
Гермиона задумчиво разглядывала его и думала, как странно, что это тело, покрытое блестящими каплями воды, ей уже знакомо. Она помнила все его родинки и шрамы; знала, как выглядели раньше его волосы — мягкие кудряшки в раннем детстве, соломенно-прямые пряди в юности; как младенческая пухлость превращалась в подростковую угловатость. Теперь она своими глазами видела новый этап развития. А главное, чувствовала.

Малфой не был классически красив. Неидеальные черты лица, излишне худощав, слегка сутул. Но созерцание завораживало. Гермиона смотрела на его губы и не могла не вспоминать их касания. Скользила взглядом по шее, груди, животу, и не могла не думать о запахе его кожи. Присматривалась к длинным пальцам и краснела от мысли, куда они забирались сегодня утром. Разглядывала слегка раскинутые ноги, остановилась в паху и совсем смутилась, неожиданно ярко представив, как глубоко в ней был его член всего несколько часов назад. Внизу живота горячо шевельнулось, сердце забилось чаще. Она прикрыла руками горящие щеки, отвернулась к океану и стала считать волны, стараясь вычислить девятую. Удалось отвлечься, но мысли быстро вернулись к Малфою. К ним обоим. Гермиона до сих пор принадлежала старшему, но младший... в некотором роде теперь принадлежал ей. От этой волнующей мысли было достаточно сладко, чтобы опасаться гнева Люциуса. Ведь он ясно дал понять, что не выносит её наслаждения.
Гермиона вслушалась в себя: было тихо. Может, его испугал обморок Драко. Это ведь она привела его в чувство, и не должна быть за это наказана. А может, при следующей попытке показать ему воспоминание, Люциус придушит её до полусмерти. В любом случае, сидеть и ждать его безумных решений Гермионе мучительно не хотелось. Она ведь снова начала чувствовать себя человеком, а не пеплом. Значит, нужно держать планку. Она поднялась на ноги и постояла, глядя на Драко. Он лежал неподвижно. Гермиона предположила, что задремал, развернулась и побрела к океану. Незачем рисковать, устраивая заплыв. Но сидеть у воды, в шипящей пене прибоя, перебирать камешки ей никто не может запретить. Риска не меньше, чем если она будет сидеть и возбуждаться рядом с Драко.

Чтобы отвлечься, Гермиона задумалась о патронусе Люциуса, Сером Волке. Она не могла им управлять, и он не защитил бы её от дементоров. Но вызвать своего он не позволил ей ни разу. Оставил её беззащитной, с усечёнными способностями — чтобы знала своё место, ибо грязнокровкам не положено касаться магии уровня патронуса. Гермиона знала его мотивы, так же, как чувствовала его гнев, его тоску. Именно поэтому она начинала разбирать среди потока его привычной ярости кое-что новое: страх и ревность. Гермиона была добычей Люциуса, и пока он не был готов делить эту добычу даже с единокровным сыном. И то, что это шло вразрез с его же планом, сводило его с ума.
Люциус — её дементор... и почему бы не попробовать бороться. И пробовать снова и снова, пока не получится. Когда-то у неё был океан упорства; теперь — бездна терпения, и масса свободного времени, и Драко за спиной. Гермиона обернулась. Драко по-прежнему лежал на песке, прикрыв глаза рукой. Она прищурилась на солнце, словно пытаясь заручиться поддержкой света и тепла. И подняла палочку.

— Экспекто Патронум!


Глава 11. Сон

Иногда последний человек на земле, с которым ты хочешь быть,
это человек, без которого ты быть не можешь.
Джейн Остин. «Гордость и предубеждение»



Драко насторожила тишина. Голова перестала гудеть; он поднялся на локтях, морщась от солнечного света, и разглядел Грейнджер. И ещё кое-что... кое-кого. Драко чертыхнулся и вскочил на ноги.
Она лежала на полосе прибоя, и волны лизали её ноги. Призрачный волк упирался лапами ей в грудь и скалил зубы, пригнув голову. Драко медленно ступал по песку, слабо понимая, как с этим поступить.

— Блядь, просил же, — пробормотал он со злостью, не отдавая себе отчёта, что не матерился черт знает сколько лет.

Он поднял палочку и нацелил на патронуса. Волк мотнул головой и уставился на него прозрачными глазами. Волоски на коже Драко встали дыбом.

— Отец? — нерешительно произнёс он, чувствуя себя больным. Сумасшедшим.

Волк беззвучно щёлкнул зубами и неохотно убрал лапы с Грейнджер.

— Что мне делать? — хрипло прошептал Драко, не опуская палочки.

От кого он ждал ответа? Призрачный патронус отступил в набежавшую волну и растворился в воздухе. Драко с минуту потрясённо смотрел в пустоту, потом спохватился и присел возле Грейнджер. Он не мог понять, дышит она или нет. Погладил её по плечу, убрал волосы со лба. Догадался проверить пульс: вена под пальцами еле заметно вздрагивала. Драко похлопал её по щеке — ничего. Секунду он сидел в прострации, потом, по внезапному наитию, склонился над ней и поцеловал. Грейнджер не реагировала, но Драко не останавливался: мягко тронул уголок рта, другой; осторожно раздвинул её губы, провёл языком по зубам, приник ближе. И она шевельнулась, слабо отвечая. Он отстранился и взглянул на неё. Она открыла глаза, явно не соображая, что происходит, но быстро пришла в себя.

— Я же просил, — повторил Драко, отстраняясь, и замолчал. Она знает, что он просил, отлично знает, не так ли? Просто решила сделать по-своему, наплевать на его просьбы. Это всё маггловское упрямство в её крови. В её дурной крови. Она немало вынесла, но ничему не научилась. Что ж, он может ей помочь... преподать урок. Он уже это делал, но ей оказалось мало. До тупой грязнокровки доходит трудно.

Его пальцы почти сомкнулись на её горле. Драко отдёрнул руки и вскочил, тяжело дыша. Грейнджер смотрела на него расширенными глазами. Не медля больше ни секунды, Драко отвернулся и бросился в волну. Вода ударила в лицо и в уши, отрезвляя. Он вынырнул на поверхность, мощно загребая руками, изо всех сил стремясь убраться подальше от берега, от Грейнджер. Что бы с ней ни случилось без него, это не будет хуже того, что он мог с ней сделать. Собирался сделать. Без его урока она точно проживёт дольше. Драко потряс головой, отфыркиваясь от солёной воды. В мозгах прояснилось, можно было возвращаться. Но он не торопился: к чёрту, его всё ещё трясло. Он поплавал немного вдоль берега и повернул обратно. Драко не особенно любил дальние заплывы. Без крайней нужды его бы сейчас здесь не было. Тем более, адреналин схлынул, и он устал.
Грейнджер — уже одетая — сидела на своём камне и смотрела на Драко напряжённо. Он взял полотенце и молча стал вытираться, избегая встречаться с ней взглядом.

— Малфой... что произошло?

Драко мельком взглянул на неё, вспоминая, как двадцать минут назад едва не свернул ей шею. Он искренне не готов был отвечать.

— Я и так знаю, — дрожащим голосом произнесла Грейнджер, отводя глаза. — Его патронус. Он оставил след, и в нём оказалось достаточно магии.

Зачем ты его вызвала? — не выдержал Драко. — Я думал, мы договорились, думал, ты меня услышала.

— Я должна была попробовать, — дрожь в её голосе сменилась мрачным напором. — Малфой, ты ведь не представляешь, что такое лишиться патронуса, да?

— Нет. Не представляю. Но...

— Ты бы тоже пробовал. Обязательно!

Разумеется, он бы пробовал. И не было никаких «но», и не было никаких следов недавней ярости. Неудивительно, ведь это была не его ярость.
Но со своей стороны, Драко одолевало отчаяние от неуправляемости Грейнджер. От неё так много зависит, но при этом всё, на хрен, висит на волоске. Драко никак не может это контролировать. И не имеет на это права, даже если бы имел возможности. Это невыносимо напрягало.

— Да, думаю, ты права, — он сосредоточенно одевался. — Что, если мы вернёмся домой? С меня хватит пляжа на сегодня.

Домой. Ну ведь как-то надо называть это место. Грейнджер так и не искупалась, но Драко не видел в этом большой необходимости. Она живет у океана восемь лет. Хотела бы поплавать, не стала бы одеваться.

— Да, — Грейнджер опустила голову, задумчиво ковыряя ногой песок. — Пожалуй, так будет лучше.

Драко мимолетно подумал, что всего пару часов назад они рвались из дома, не чувствуя сил там находиться. Однако им больше некуда было возвращаться. Даже если этот дом казался тюрьмой. Их дом. Да, теперь — их.


Вечером Грейнджер затеяла стирку. Наконец-то Драко имел удовольствие наблюдать, как работает белый агрегат с круглым окошком. Он с интересом следил, как она кладёт туда одежду и полотенца, засыпает белый порошок в специальный ящичек, нажимает кнопки. В маленьком окошке засветились цифры и какие-то значки; за круглым окошком побольше зажурчала вода и появилась пена. А потом вдруг вещи внутри закрутились туда-сюда, агрегат зашумел и зажил своей жизнью.
Когда Грейнджер вынула из стиральной машины чистую, выжатую и ароматную одежду, Драко убедился, что магглы располагают каким-то своеобразным волшебством — магией кнопок и огней. Он развлекался тем, что развешивал бельё с помощью палочки и привычного волшебства, а Грейнджер смотрела и смеялась.
Тихие бытовые хлопоты успокаивали и делали ход времени почти незаметным. Подкравшаяся к окнам темнота вселила в душу Драко неясную тревогу. Не хватало ещё начать бояться ночей. Тем не менее, мысль о том, что скоро им придётся лечь спать — вместе, — наполняла его беспокойством пополам с предвкушением. И глядя на Грейнджер, он понимал, что её обуревают схожие чувства.

***

Гермиона пребывала в том взбудораженном состоянии, когда усталый мозг вовсю сигналит об отдыхе, но о сне нечего и думать. Она страшилась надвигающейся ночи и болезненно её ждала. Есть не хотелось, но ужин она готовила долго и обстоятельно: пока она занимается делами, нет необходимости ложиться спать. Малфой помогал — в меру способностей. Домашнего эльфа из него бы не вышло, но приготовить соус к мясу у него получилось недурно. А после ужина выяснилось, что и кофе он прекрасно варит сам. Вся эта домашняя, уютная возня мало-помалу расслабила Гермиону, и она придумала отличное занятие, чтобы на пару часов отсрочить ночь.

— Как насчёт посмотреть кино? — предложила она, отметив, как встрепенулся Малфой. Не нужен был талант провидца, чтобы понять: он тоже на взводе.

— Снова надо идти... туда?

Гермиона еле сдержала нервный смешок. Да, поход в маггловский кинотеатр был для него испытанием.

— Нет. У меня тут есть кое-что. Сейчас покажу, — она повернулась на стуле и взмахнула палочкой. — Акцио, ноутбук.

Малфой озадаченно разглядывал неизвестный ему предмет, и его глупый вид ещё немного поднял ей настроение. Гермиона запустила браузер, открыла нужную страницу, задумалась, пролистывая списки фильмов.

— Пожалуй... вот. Посмотрим это.

Она всё равно собиралась посмотреть «Гордость и предубеждение», и Малфою может понравиться. Пусть английская классика сгладит шок от первого знакомства с кинематографом.

— Какое... милое название, — заметил Малфой, слегка обалдевший от неведомого агрегата и её действий. Гермиона подумала, что он ещё не отошёл от стиральной машины, а тут ноутбук и снова кино. — Что? Что смешного я сказал?

— Нет, ничего, — она улыбалась, глядя на него, и на миг ощутила совершенно явную симпатию. Без оговорок, условностей и двойного смысла. Здесь и сейчас ей было хорошо и спокойно. Она вкусно поужинала в неплохой компании и собиралась провести остаток вечера, валяясь на кровати рядом с человеком, которому почти доверяет и хорошим фильмом, и запах кофе завершал идиллическую картину. Всё это было так похоже на нормальную жизнь, что Гермиона отдалась покою, сознательно отбросив мысли о его иллюзорности.

— Пойдём, — она коснулась руки Драко, вставая со стула. Устроила ноутбук на кровати, подсунула под спину подушку и похлопала ладонью рядом с собой. — Чего ты ждёшь?

И Малфой пришёл.
Продолжая играть в нормальный вечер, Гермиона сползла пониже, устроила голову у него на плече и довольно вздохнула. Немного погодя, Малфой вытащил из-под неё руку и приобнял её за плечи. Вот так совсем хорошо, подумала она, и погрузилась в противостояние Элизабет Беннет и мистера Дарси... но ненадолго.
«Надменность скрывает слабость», — сказал Дарси, и Гермиона сама не заметила, как начала думать о Драко Малфое. Маленьком и чрезвычайно надменном белобрысом мальчишке, который невыносимо раздражал её с первой встречи. Раздражение вспыхивало с новой силой всякий раз, как она видела его или слышала, или даже просто вспоминала. Такие люди, как Малфои, искажали её картину мира, их существование неизменно расстраивало до боли. Что ж, печально заключила Гермиона, если это была гордыня, то за неё она крепко наказана. И продолжает нести свою епитимью, наложенную самим дьяволом. Она больше не чувствовала умиротворения. Иллюзия нормального вечера развеялась задолго до того, как по монитору ноутбука поползли финальные титры. Но ещё раньше она неожиданно для себя задремала, будто пытаясь защититься и убежать от собственных горьких мыслей.


— А вы, должно быть, мисс Грейнджер? — холодные глаза Люциуса Малфоя пронзают её насквозь, превращая в соляной столб. Всё, что она может, отвечать ему полыхающим от гнева взглядом, лишённая возможности двигаться и говорить. Его проклятая воля с самой первой встречи подавляет её, но признаться в этом даже себе она не осмелится ещё много лет. — Драко рассказывал мне о вас. И о ваших родителях. Магглы, не так ли?
Люциус переводит взгляд на её родителей, стоящих поодаль, оживлённо болтающих с Артуром и Молли. Гермиона следит за выражением его лица и с этого момента начинает ненавидеть. Втайне от всех и от себя самой. Эта ненависть настаивается в её душе годами, как крепкое вино, убийственный яд, отравляющий всё живое.
И Драко, конечно же, здесь, рядом. Он рассказывал отцу о ней. Она примерно представляет, что и как он рассказывал. Она растеряна: она не знает себя такой. Способной на такие чувства. Ей нескоро предстоит ближе познакомиться с потаённой стороной своей сущности — благодаря заключённому номер что двенадцать.
Она ещё не знает о бездне. А бездна всегда знала о ней...

...— Зато никто в сборной Гриффиндора не покупал себе места в команде, — звонко выговаривает лохматая подружка Поттера. — Все игроки попали туда исключительно за талант.
— Твоего мнения никто не спрашивал, поганая грязнокровка! — выплёвывает Драко, перекосившись от ярости. Её глаза медленно наполняются слезами. Она смаргивает их, и никто не замечает, но он видит, и злобный зверёк внутри немного унимается. Драко был так счастлив, когда отец устроил для него место ловца. Это так
правильно. Крайне важно не отставать от Поттера, это серьёзная потеря по очкам в их противостоянии. И вот когда несправедливость устранена, его переполняет детский восторг: он будет летать! Он будет ловить снитч и уделывать Гриффиндор, и особенно — Поттера. Тот поймёт, однажды обязательно поймёт, как был неправ, отвергнув дружбу Драко Малфоя. Теперь, когда Драко — ловец Слизерина, жизнь вообще наладится, просто должна. Всё пойдёт так, как надо.
И маленькая всклокоченная грязнокровная дрянь не сумеет испортить ему праздник. Хотя она уже испортила, просто Драко не хочет себе в этом признаваться. Тогда придётся идти дальше и признать ещё и то, что слова ничтожества значат для него больше, чем назойливый комариный писк над ухом в летнюю ночь. А это как раз
неправильно, совсем неправильно, и его отец не узнает об этом. Никто не узнает, потому что это — позор...

...Гермиона задыхается от ярости, видя перед собой насмешливые глаза Малфоя; весь мир вокруг померк, остались лишь его блеклые, прищуренные, холодные глаза, и его мерзкий гнусавый голос. Прежде чем успевает сообразить, что делает, она размахивается и бросает вперёд сжатый кулак, вложив в удар всю ненависть, полыхнувшую в груди, подобно разорвавшейся петарде. Гермиона метит ровно между этих наглых глаз, и сложно сказать, куда именно она попала, но совершенно очевидно — в цель. Малфой воет, хватаясь за лицо, и бросается вверх по склону, на бегу рявкнув своим держимордам-неудачникам: «Никому ни слова, ясно?!» Гермиона изумлённо смотрит на свой кулак. В душе разливается сладкое чувство победы...


...когда он видит этих недоделанных на таких местах, что они, наверное, покинули дома за месяц, чтобы туда забраться. Пока они с отцом идут на
свои, привилегированные, места. Драко останавливается перекинуться с Поттером парой слов, не может удержаться. Толчок тростью отца заставляет его остановиться. А жаль: он напомнил бы и грязнокровке, что ей здесь не место. Отец, как всегда, выражается изящнее и точнее; Драко, как всегда, чувствует досаду и собственную ущербность. Но он всей душой надеется, что когда-нибудь научится так же...

...Люциус разговаривает с Гарри, но окидывает взглядом их всех, и на ней задерживается. Ей не кажется, это так. И снова она цепенеет под этим взглядом — холодным и властным. Гермиона не может отделаться от ощущения, что его глаза обещают ей что-то. Это обещание длится секунды, но, как поцелуй дементора, высасывает из неё душу, все хорошее, что в ней есть, и когда-то было, и когда-нибудь будет. Гермионе страшно и тоскливо, но она не может отвести глаз, это сильнее её.
Он сильнее её. Ей остаётся молча ненавидеть и таить это даже от самой себя...

...и она летит — летит так быстро, словно за ней гонятся все демоны ада. Так и есть, но между демонами и ею летят Рон и Гарри, и каждый уносит из этого ада человека. На метле Гарри сидит Драко Малфой, и она не понимает, как успевает думать об этом, маневрируя на метле, размахивая палочкой, сбивая мощной струёй воды взметнувшийся навстречу язык Адского пламени. Но мысли лихорадочно множатся, не мешая ей спасаться, и Гермиона знает: она тоже не смогла бы оставить их погибать, даже не попытавшись спасти. И у неё вряд ли вышло бы так ловко подхватить их на лету, как сделали Гарри и Рон, ведь она не играет в квиддич. И ещё она знает, что будет рада, если из погибающей Выручай-комнаты выберутся
все они. Просто потому, что они люди, так ей хочется думать...

...Драко не жаждет наблюдать исход битвы между Лордом и внезапно ожившим Поттером. Его всё ещё трясёт от смертоносных объятий Лорда, и он точно не станет плакать, если тот падёт от руки недоделанного героя. Впрочем, с этим пора завязывать, и навсегда. Не стоит больше недооценивать Поттера. Драко вспоминает, как прыгнул на его метлу, как вцепился в него, не помня себя, и по телу пробегает дрожь. Он успел распрощаться со своей неудавшейся жизнью, и это было чертовски больно. Драко не знает, правда не знает, сделал бы он то же для Поттера или нет, но не хочет размышлять об этом сейчас. Сейчас он цепляется за горячую руку матери, а она крепко сжимает его пальцы и тянет за собой. Драко следует за ней безропотно, как ребёнок, а за спиной горят мосты, и по последнему горящему мосту, хрустя сапогами по обломкам жизни, их догоняет отец...

...тьма, господи, какая непроглядная тьма, и пугающий гул в ушах. Где это, что это — небытие? Безвременье? Гермиона чувствует за спиной чьё-то присутствие и выдыхает с облегчением. Кто бы это ни был, она не останется здесь одна навсегда. Кто бы ни пришёл — убить её или забрать из темноты, — она рада любому исходу. Слишком страшно в неизвестности
одной. Неизвестный подходит ближе, тёплое дыхание согревает её шею. Гермиона закрывает глаза — темнее не становится — и судорожно вздыхает, когда чужая рука касается её. И она думает о Люциусе...

...в этой проклятой тьме нет ориентиров, кроме неё. Драко находит её по теплу, которое она невидимо излучает. Он идёт на звук её дыхания и приходит правильно. Теперь он не один в этом
ничто, и она не одна. Драко не помнит, когда это стало важным для него, но какая, к дьяволу, разница. Он вдыхает запах её волос и кладёт руку ей на живот.

***

Драко не поручился бы за точность, но было очень похоже, что они проснулись одновременно. Грейнджер вздрогнула всем телом, и он рефлекторно сжал её в объятии. Сам он чувствовал себя, как в тот день, когда бесноватый Крауч-младший в образе Грюма оторвался на нём в пользу Поттера и от души потрепал маленького хорька. Тогда Драко был словно протащен по камням, вытряхнут, выстиран и крепко отжат. Вот и сейчас ощущения были похожи. И будь он проклят, если это был просто сон. Он не мог даже подобрать слов, чтобы описать пережитое.

— Слушай, — пробормотала Грейнджер, выбираясь из-под его руки. — Мне приснился какой-то безумный сон... или не сон. Нет, все-таки, наверное, сон...

— Знаешь, — неуверенно произнёс Драко, следя за выражением её лица, — мне тоже снилось что-то вроде сна. Только вот моя челюсть болит, будто по ней прицельно съездили кулаком. А моя задница едва не подгорела в Выручай-комнате. И бьюсь об заклад — ты сейчас понимаешь, о чём я... нет?

Её огромные глаза говорили ему да. Она понимает.

— Но самое ужасное в этом «сне», — продолжил Драко, мрачнея, — не то, что я всё это снова чувствовал. Я знал всё, что чувствовала ты.

— Я скажу то же самое, — медленно ответила бледная как стена Грейнджер. — То же самое. Я словно двоилась в этом сне... или смотрела кино. Я знала твои мысли и твои ощущения.

— Такое бывает? Один сон на двоих?!

— Очень редко бывает, но... У меня плохие новости, Малфой. Мы ведь не просто посмотрели с тобой один сон, как будто снялись в одном фильме. Ты был в моих мыслях, а я в твоих.

— Звучит паршиво, — вырвалось у Драко, пока он пытался сформулировать вопрос. Хоть какой-нибудь вопрос, который смог бы вывести их на свет из темноты.

— Ну, — протянула Грейнджер в мрачной задумчивости, — есть один интересный момент.

— Какой же?

— Там были твои мысли и мои. Твои и мои воспоминания. Не было его.

— Но были твои мысли о нём, — заметил Драко, осмысливая сказанное. — Почти всегда.

— Всегда, когда он был рядом, — резко ответила Грейнджер, обхватив себя руками. — И это мои мысли, повторяю.

— Да, — согласился Драко. — Ты права.

— Мы снова обошлись без него, — пробормотала она, глядя перед собой пустыми глазами. Он не был уверен, что понял, но переспрашивать расхотелось.

Драко снова подумал про её мысли о его отце. Он уже не мог с лёгкостью перебирать их в голове, как морские камешки, как было в этом их странном сне. Но он всё ещё помнил ощущения, которые вызывал у неё Люциус.
Ненависть. Страх. Дрожь. Оцепенение. Тайна...
Всё это собиралось в нечто большее, чем законная неприязнь будущего аврора к Пожирателю смерти. Драко не был готов делать какие-то выводы. Он просто пытался справиться со странным осадком в душе.

— Я сварю кофе, — он встал с кровати и попытался размять ноющие мышцы. — Ты хочешь?

— Да, пожалуйста, — она посмотрела на него снизу вверх, и Драко вспомнил, как легко ему стало, когда он нашёл её в темноте.

Он сварил кофе и разлил по чашкам, но Грейнджер всё сидела на кровати, и он её не торопил. Он смотрел на часы — половина третьего, — в окно, в свою чашку, и пытался задавить в зародыше новое и неприятное чувство, пока оно не выросло и не стало чудовищем.
Ревность. Вот что он ощущал, поймав последнюю мысль Грейнджер, перед тем как проснуться и потерять эту возможность.
Когда он нашёл её и положил руку ей на живот... а она подумала о Люциусе.


Глава 12. Начало

Сделай первый шаг и ты поймешь, что не всё так страшно.
Луций Анней Сенека


Общий сон исковеркал ночь. Он не принёс ни отдыха, ни облегчения, лишь вымотал ещё больше, а после кофе спать расхотелось окончательно. Как ни странно, Драко захотел досмотреть фильм, его неожиданно увлекло маггловское развлечение. Грейнджер была не против, и они снова устроились на кровати с ноутбуком. Драко чувствовал, что пока не готов обсуждать произошедшее, и она не готова тоже. Но он не мог не думать об очевидном преимуществе этой ночи перед прошлыми. Люциус не тревожил Гермиону. И его — после приступа на пляже. Слабое утешение, учитывая странные нарушения в его собственном мозгу или психике, и слишком мало времени прошло, чтобы о чем-то судить... но всё равно это было облегчением.

Грейнджер дотянулась ногой до ноутбука и захлопнула крышку. Не хотелось ни вставать, ни разговаривать; они просто молча лежали рядом в предрассветных сумерках. Фильм закончился, и мысли Драко сразу вернулись к ревности. Он понимал, что она не виновата. Чувства просто приходят, не интересуясь, ждут ли их, и завладевают душой и телом. Грейнджер не виновата в своих чувствах... но ведь и он в своих не виноват. В любом случае, справиться с ними у него не получалось. Драко знал, что его отец с ней сделал, но до этой ночи не знал, что всё начиналось гораздо раньше.
Они двое — Гермиона и Люциус — шли к неизбежному много лет, вот как теперь выходило. И Драко чувствовал себя лишним. Чужим. Обманутым. Упустившим важное. И он не мог спросить с отца, но Грейнджер лежала рядом, не желая об этом говорить. Не то чтобы Драко рвался, но если он не справится, им придётся. Она рявкнула на него достаточно доходчиво, чтобы понять: ей не нравились его слова. Но ему не нравились её мысли, и если она рявкнет снова, когда он будет готов заговорить об этом, ей придётся пересмотреть свой подход.

Драко закрыл глаза, надеясь задремать, но не получалось. Чёрт, она нравилась ему сильнее, чем он подозревал. И сколько он ни выбрасывал из головы навязчивые образы, они лезли обратно. Драко как наяву видел руки отца на теле Грейнджер. Такие властные, руки Хозяина... и он оставался Хозяином до сих пор. Он владел её помыслами, чувствами, телом, душой. Люциус был с ней жесток и безжалостен. Драко — нежен и поневоле заботлив. Он не хотел причинять ей боли, Люциус — хотел, и причинил, и продолжал это делать. Люциус сломал Грейнджер и её жизнь; Драко пытался помочь склеить осколки. Но когда он нашёл её во тьме, она подумала о Люциусе. Она ждала его и была готова к смерти.
Сны вытаскивают из души сокровенное, так Драко говорила мать. Он твердил себе, что не может быть по-другому, Люциус не просто сотворил над ней зло и ушёл, он живёт в ней — вот прямо сейчас, пока она тихо лежит рядом, и Драко может коснуться её руки, — но ревность не уходила. Ещё несколько дней назад ему было плевать на неё и на то, о чём она думает. Но теперь их слишком многое связывает. И этот сон... Драко не удивится, если окажется, что она вдруг может слышать его мысли. С ними происходило чёрт знает что, и чем дальше, тем страшнее ему становилось.
Он мог коснуться её руки... и ему нестерпимо захотелось коснуться. Грейнджер повернула голову: в её глазах, как всегда, стояла непроглядная тьма. Что ж, если он не может её читать, вероятно, она тоже нет. Драко повернулся на бок и положил руку ей на бедро. Она продолжала молча смотреть, а он не мог больше видеть неподвижную тьму. В ней полно демонов, ему хватает их и при свете дня. За окном занималось утро — не время демонов. А для новой попытки что-то исправить самое то.

***

Гермиона чувствовала напряжение Малфоя. С первой минуты пробуждения от этого одного на двоих дикого сна она, как зверь, чуяла опасность. Сейчас, наяву, она уже не могла читать его мысли, но было и не нужно. Днём она распознала внутри хозяйскую ревность Люциуса, и вот его сын принёс ей тот же ненужный дар, проклятие. Гермиона не знала, чего больше в её душе — страха или ярости. Она не могла говорить об этом, по крайней мере, сейчас. Потому что до дрожи боялась, во что это может вылиться, раз Малфоя так зацепило. На пляже он успел отойти от неё раньше, чем начал душить, но лёгкость, с которой Люциус завладевал его сознанием, пугала её до обморока. Он действительно привязался к ней, увлёкся, или как ещё говорят в мире нормальных людей о притяжении к кому-то.
Люди, из которых не вынимали душу, заменив её чуждой сущностью, симпатизируют другим людям. Тем, которые не насилуют их тело и разум, начисто лишив перед этим воли. Между людьми, не сующимися менять сказки, случаются взаимная нежность и любовь. А как назвать то, что рождается между Красной Шапочкой, Серым Волком и его потомком, нашедшим её, сожранную и выплюнутую, Гермиона не знала. Зато точно понимала, что этот проклятый сон спалил к чертям жалкие ростки её доверия к Малфою, и когда они пробьются на пепелище заново, ей было неведомо. Господи, вот бы знать, приложил ли Люциус свою богом проклятую руку к этому сну. Или то, что она и Драко вместе, запустило независимый страшный процесс, который вырубил его сегодня на пляже и уничтожил хрупкую связь последних дней.


Малфой коснулся её руки, и внутри всё оборвалось от неожиданности. Он лежал так тихо; Гермиона решила, что ему удалось уснуть. Её саму пробивала дрожь от мысли, что общий сон может повториться. Она посмотрела на него, оцепенев, как несчастный кролик перед удавом. Она снова боялась, почти как в день встречи, когда увидела его на своём пороге и едва не лишилась чувств. Малфой повернулся к ней и положил руку ей на бедро. Медленно погладил и придвинулся ближе. Гермиону бросило в жар.

— Подожди, — она схватила его пальцы, останавливая. Вместо возбуждения внутри поднималась волна ярости. — Тебе не нравится, что я думаю о Люциусе. Господи боже, о ком мне думать, если я и он — одно проклятое целое уже чёртову прорву лет? И тут из небытия являешься ты, Малфой, проводишь со мной несколько дней и выказываешь недовольство насчёт того, что не все мои помыслы безраздельно принадлежат тебе. Что?! — Гермиона тяжело дышала, борясь с гневом. Малфой попытался отдёрнуть руку, но она лишь сильнее в неё вцепилась. Ногтями. Вот бы пустить ему кровь. — Ты здесь — из-за Люциуса. Мы вместе — из-за Люциуса. Разве ты не думаешь о нём?! Но только со мной что-то не так, верно?

Она отпустила его — точнее, отбросила, — и поднялась с кровати. Её слишком трясло изнутри, чтобы отвечать на трепетную дрожь Малфоя. Она не его игрушка. И не была игрушкой для Люциуса...
...была. И до сих пор есть. Вот так: малыш Драко нашёл в тайнике папину игрушку и злится, что папочка не желает с нею расставаться. Папочки нет, — а если бы и был, у малыша Драко кишка тонка с ним спорить, — и можно рассказать о своей досаде игрушке. А то и стукнуть... чтобы не зарывалась, маленькая дрянь.
Если бы физически можно было ненавидеть ещё сильнее, Гермиона бы просто сгорела, как в лихорадке, как от чумы. Малфои — чума, безумие, отрава.
Она дёрнула ящик стола, вытащила сигарету и подошла к окну. Люциус не трогал её уже почти сутки. Как же ей этого не хватает; его драгоценное дитя она уже отшила, осталось наполнить лёгкие ненавистным дымом и ждать реакции Хозяина игрушки. От первой же затяжки Гермиону скрутил жестокий приступ тошноты. Зажав рот двумя руками, она бросилась в ванную и упала на колени перед унитазом.
В голове отвратительно мутилось, и желудок был пуст; диафрагма болела, но её все ещё выворачивало. Она то и дело нажимала на кнопку спуска воды, не замечая, что вода не успевает набираться; что Малфой аккуратно держит её волосы, примчавшись на шум, и успокаивающе гладит по спине. Гермиона с замирающим сердцем ждала, во что перерастёт этот приступ лютой рвоты, но внутри потихоньку успокаивалось. Очень медленно до неё стало доходить, что это не наказание. Точнее, не Люциус. Это просто... ну, наверное, отравление. Непонятно только, чем: с Малфоем они ели одно и то же, но волосы держит ей он, а не наоборот.
Гермиона подняла голову и встретилась с ним глазами. Он был бледен как стена и, кажется, испуган. О, ну нет. Не будет же он делать вид, что не видел блюющих людей. Это даже не смешно, а как-то глупо... Она замерла с приоткрытым ртом, внезапно осознавая, что пугает Малфоя. Если так, бояться пора начинать ей. Чёрт. Нет, не может быть. Не бывает так рано. Не бывает так быстро. Не бывает, не бывает, не бывает и всё.
Проклятье.

***

Драко боялся. Боялся гораздо сильнее, чем ожидал от себя. Пока он сидел на полу, поддерживая Грейнджер, его накрыло осознанием: возможно, вот оно — то, за чем он нашёл её и пересёк половину земного шара. Прямо здесь, сейчас, в его руках. Уже. И это не сон и не мечты.
Драко ни черта не знал о беременных и детях. В школе иногда проскакивали тупые шутки на тему утреннего недомогания и тяги к солёному. Нарцисса однажды обмолвилась Драко, что он тяжело ей дался...


Это было после бегства из полуразрушенного Хогвартса; вечером того же дня, когда Поттер дал знать его матери, что он, Драко, жив и находится в замке; дня, ставшего переломным в их жизни. Но для матери этот день навсегда остался Днём её мальчика, который выжил. Самый страшный и самый счастливый.
Она держалась, как настоящий солдат, вспоминал Драко, самый достойный воин из виденных им. Держалась, не выдав себя ни словом, ни взглядом, — до самых дверей поруганного дома, разорённого гнезда. Нарцисса решительно пересекла порог, и силы оставили её. Драко потрясённо смотрел, как она лежит ничком на грязных плитах холла, а отец потерянно молчит над ней, опустив голову. Драко помнил, как стряхнул оцепенение и бросился на колени рядом с матерью; как обнимал и баюкал, будто она его ребёнок, а не наоборот. Нарцисса шептала и вскрикивала ему в плечо, говорила без остановки, тихо и сбивчиво, и его руки были мокры от её слёз.
Если бы она потеряла его, усвоил он из бесконечного потока слов, ей незачем стало бы жить. Драко знал — это так; и по его телу пробегала крупная дрожь от мысли, что Поттер мог бы солгать... или она могла неверно понять его знак... или оказаться недостаточно сильной, чтобы уверенно обмануть Лорда.
Но это была его мать, Нарцисса Малфой, урождённая Блэк. Она вынесла и смогла всё. И Драко готов был вечно сидеть на полу в тёмном холодном доме, согревая единственную женщину во всех мирах, которую любил. И которая любила его — больше собственной жизни.



Драко очнулся и понял, что по-прежнему сидит на полу — не в холле мэнора, а в маленькой ванной Грейнджер, — и держит её в руках, укачивая, как маленькую. Жутковатое ощущение провала в прошлое отступило, не успев завладеть им, как несколько часов назад, на пляже. Но всё равно было очень не по себе. Обессиленная Грейнджер молча плакала, уткнувшись ему в грудь, и его руки снова были мокрыми от слёз.

— Ты думаешь, — осторожно начал Драко, — что это может быть...

— Не знаю, — перебила она, глубже зарываясь лицом ему под мышку. — Я боюсь, Малфой.

Я тоже боюсь, мрачно подумал он, но благоразумно промолчал. Ей предстояли вещи пострашнее, чем ему. И на её месте он бы боялся, чертовски, до смерти боялся.

— Так не бывает, — пробормотала Грейнджер, глубоко вздохнув. Драко почувствовал, как она нахмурилась. — Сейчас посчитаем... не помню. Мне нужно кое-что проверить.

Она резко отстранилась, встала и пошатнулась, хватаясь за его плечо. Драко торопливо поднялся, но она уже была в комнате — рылась в ящике стола. Нашарив там маленький блокнот, Грейнджер углубилась в изучение невидимых ему записей, прикрыла глаза, шевеля губами, и уронила блокнот на стол.

— Что?

— Теоретически может.

— Может — что?

— Драко, не тупи! — взорвалась она. Драко вздрогнул от её крика. И оттого, что она назвала его по имени. — Я могу быть беременна. Господи... теоретически — могу. Но это же невозможно... — в её голосе зазвенели слёзы.

Драко нерешительно подошёл и остановился рядом, опасаясь прикасаться. Грейнджер решила за него: поймала его взгляд и беззвучно шевельнула губами.
«Войди».
Он так же беззвучно шепнул:

— Легиллименс... — отбросил тревожную мысль об опасности частых вторжений в чужой разум и провалился в прошлое.


Драко стоит перед плачущей Нарциссой и пытается уложить в голове то, что видит. Это трудно: он никогда не знал мать такой молодой и в таком раздрае. Никогда. Она сидит на кровати в бархатной синей пижаме с кружевами (домашний костюм. Она настаивает, что это домашний костюм); большой живот уютно покоится в гнезде из скрещенных ног. Сидит и безутешно рыдает, а перед ней лежат яйца. Четыре больших шершавых павлиньих яйца.

— Надо было подложить их под курицу, — говорит Нарцисса, безнадёжно поглаживая их кончиками пальцев. — Я так и знала, что этим закончится. Но я надеялась…

— Цисси, послушай, — губы Драко шевелятся самостоятельно, он просто слышит срывающиеся с них слова. — Я закажу для них инкубатор, и в следующий раз обязательно получится.

— Ты не понимаешь, — она снова заливается слезами. — Ты не понимаешь!

Разумеется, он не понимает. Грёбаные павлиньи яйца, которые, на его взгляд, годятся лишь на завтрак. Но Нарцисса ждала, что из них выведутся птенцы.

— Я понимаю, — мягко говорит Драко, пытаясь убедить, но даже сам слышит, как откровенно врёт. Нет, не понимает. И не хочет, чёрт возьми, понимать.

— Это ведь птицы. Это жизни, — всхлипывает Нарцисса, осторожно окружая несчастные яйца ладонями, будто хочет их обнять. — Жизни, которых не будет. Они погибли.
Я говорила, что нужно положить их под курицу.

Она поднимает голову, и больше всего на свете ему сейчас хочется аппарировать отсюда куда угодно, лишь бы не видеть этих несчастных глаз, покрасневших от плача.

«Хорошо, прости меня. Прости меня, пожалуйста. Я должен был согласиться и положить их под курицу. Под чёртову проклятую курицу. Потом поджечь и спалить к дьяволу эти яйца и курицу вместе с курятником. И сразу павлинов, несущих эти яйца; и бестолковых эльфов, и заодно весь этот дом вместе с тобой и с собой. Вот тогда, наверное, будет спокойно и хорошо. Нет яиц — нет проблемы.»

Вслух Драко произносит лишь извинения. Но это уже не спасает. Как, впрочем, и следовало ожидать. Как всегда.

— Дело не в курице, Люциус, — Нарцисса скорбно качает головой. Глаза снова наливаются слезами. — Дело в тебе.

Разумеется. Боже, Цисси, как ты это выдерживаешь.

— Ты, — она указывает на него пальцем, словно в спальне есть еще кандидаты на роль мирового зла, — ты убиваешь людей. Ты забираешь жизни, пока я… — она кладёт руки на свой живот, обтянутый голубым шелком, окруженный синим бархатом, — пока я ношу в себе новую жизнь. Это не павлин, Люциус, это наш сын, — она снова задыхается от плача.

Драко глубоко дышит, сосредоточившись на том, чтобы не взорваться. В голове стучит паровой молот.

— Я знаю.

Он призывает всё своё самообладание, садится рядом с ней, обнимает за плечи. Нарцисса напрягается, пытаясь отстраниться. Драко заключает ее в кольцо рук, не позволяя вырваться, и она затихает. Её слезы оставляют мокрые следы на его рукаве.

— Цисси, ты ведь знаешь, иначе никак. Ты знаешь, я делаю это редко, я избегаю этого.

— Это так неправильно! — восклицает она, судорожно вздыхая.

Драко знает: истерика идет на спад. Скоро она успокоится, главное — не сорваться раньше времени. Скоро, скоро. Он терпеливо гладит её по плечу, невнятно шепчет в горячее ухо, спрятанное в спутанных волосах. Нарцисса всхлипывает всё реже и наконец успокаивается.
Он аккуратно укладывает её на подушки и сидит рядом, пока она не засыпает. Он прислушивается к мерному дыханию, смотрит на печально изогнутые губы, на дорожки высыхающих слёз на щеках. Нарцисса засыпает быстро — так засыпают дети, вымотанные долгим, горестным плачем. Крепко и глубоко.

Драко бесшумно поднимается на ноги, бросает взгляд на яйца, кусает губы. Подумав секунду, достаёт палочку, шепчет заклинание и выходит из спальни, осторожно левитируя их перед собой. Он идёт по знакомому коридору, открывает знакомую дверь в отцовский кабинет, тихо запирает, удерживая в воздухе ненавистные яйца. Опускает их на стол, призывает из шкафа квадратную бутылку и пузатый бокал. Хрусталь вылетает из распахнувшихся стеклянных дверец, со стуком становится рядом с проклятыми яйцами.
Драко резко взмахивает палочкой, быстро окутывая кабинет непроницаемым коконом заглушающих чар. А после издаёт рычащий вопль. И ещё один. Размахивается и бьёт кулаком в стену, едва успев остановиться и не ударить по столу. На столе дорогое стекло и чёртовы павлиньи яйца. Драко наливает бокал на два пальца, еле справляясь с дрожью в руках, и залпом опрокидывает прямо в горло. Внутри разливается горячая волна, дышать становится легче.

Он оказался не готов к тому, во что превратится его жена. Во что превратится он сам. Во что превратится их жизнь. Драко смотрит на свои подрагивающие пальцы, и ему хочется взять хроноворот и отправиться на несколько месяцев назад. Он молится, чтобы младенец появился на свет в задуманный им срок, здоровым и сильным.
Он берёт одно из яиц, покачивает в ладони, коротко размахивается и с силой швыряет об пол.
Больше детей у них не будет. Если бы он знал, во что ввязывается.
Второе яйцо летит за первым, с треском взрывается. Обломки прочной скорлупы плавают в склизкой жиже.
Если бы не был нужен наследник. Никогда, никогда бы он в это не ввязался и не позволил ввязаться Нарциссе.
Ещё одно яйцо превращается в кашу под его ногами. В ближайшее время омлета к завтраку ему не захочется.
Уничтожив последнее, Драко щёлкает пальцами, вызывая домовика. Холли никогда не смотрела на него так подобострастно. И Драко никогда не умел говорить с эльфами таким тоном, каким приказывает сейчас убрать хаос на полу.
Когда Холли исчезает вместе с битыми яйцами, Драко наливает себе ещё и выпивает уже спокойно, почти спокойно. Всё наладится, говорит он себе, стараясь дышать ровно. Всё когда-нибудь заканчивается. Всё возвращается на круги своя.
Он будет любить своего сына больше, чем собственную жизнь. Но пусть он уже появится, пусть скорее появится.



Глава 13. Контроль

Как сильно на него ни дави, за какие замки ни сажай,
ничто в этом мире не в силах сломить волю чудовища.
«Вторжение титанов», Леви Аккерман



Малфой смотрелся выпавшим из гнезда. Гермиона успела привыкнуть к его потрясению после видений, которые ему показывала. Но по-прежнему не могла развить в себе способность испытывать удовлетворение от его страданий. Наверное, и не научится.

— Понимаешь? — тихо спросила она. Малфой поднял голову и уставился на неё, как внезапно разбуженный. — Он не был готов. Совершенно не был. И она не была. Они думали, что готовы, но нет, — Гермиона тяжело вздохнула. — И ты не будешь готов. И я.

— Слушай, — он сморщился и потёр виски, — может... ты мне что-нибудь расскажешь? Без демонстраций.

Гермиону мгновенно обожгла злость. Надо же, бедный мальчик страдает. Боится сойти с ума. Но она же не сошла.

— Ну, ты ведь можешь и не входить, — процедила она сквозь зубы.

— Не могу, — признался Малфой. — Когда ты зовёшь, это сильнее меня. Не сразу это понял, не знаю, почему так происходит. Но... я не могу не смотреть.

Гермиона задумалась. Люциус наказывал её за вещи, которые она показывала его сыну. Значит, не его воля подчиняет Драко. Значит — её? В ней такая сила, но чья — Люциуса? Даже если так, управляет этой силой она, Гермиона. Берёт силу Хозяина и использует в своих целях — звучало как бред, но что тогда ломало волю Драко?

— Что нам делать дальше? — подал голос Малфой, не дождавшись её реакции.

Гермиона нахмурилась, пытаясь вернуться от раздумий к реальности.

— Пока ничего. К врачу идти бесполезно. Ещё рано...


— Но ты уверена? — он выглядел озадаченным. Впрочем, её это мало волновало. С момента осознания нового положения в ней поселилась странная уверенность. И она медленно росла.

— Да. Я чувствую. Я знаю.

— Я хочу сказать, это ведь не совсем обычный... ребёнок.

— М-м? — Гермиона взглянула на него, подняв брови. Очередная вспышка злости. — Ах да, это же Малфой. Разумеется, необычный. Не человеческий. Чистокровный.

Малфой сжал зубы, на скулах перекатились желваки.

— Хотя, — спохватилась Гермиона, озарённая неожиданной идеей, — нет же. Полукровка. Малфой-полукровка, Драко, слышишь? Звучит свежо, правда?

Он смотрел на неё без выражения. Злость схлынула так же резко, как и накатила. Ей стало не по себе. Она ничего не может поделать со своими вспышками ярости. Сама близость Малфоя — провокация. Но понять его она, пожалуй, могла.
Гермиона тряхнула головой, отгоняя пораженческие мысли. От них не то чтобы рукой подать до жалости, но направление верное. Ей придётся приложить немало усилий, чтобы не потерять бдительности, не проявить слабость, не сдаться врагу. Она уже знала — совсем недавно, но уже твёрдо — о силе внутри. Из-за чьей бы двери она ни вышла, ключ от неё держала Гермиона.

— Ладно, — пробормотала она, утратив желание задевать Драко. — Как насчёт кофе? Поспать всё равно не получится.

— Согласен, — Малфой отошёл от неё и занялся приготовлением.

Гермиона хотела удивиться, но поняла: ему нужна пауза. Ему действительно были неприятны её слова и резкость. Чего она не ожидала, так это того, что её саму заденет его желание отдалиться.
Однако за столом он заговорил первым, слегка охрипшим тоскливым голосом.

— А можно вообще жить счастливо? Кто-нибудь живёт?

— Знаешь, твои родители были счастливы, — ответила Гермиона и призналась себе: она рада, что он снова с ней говорит. Эта радость казалась унизительной, но врать себе ей не хотелось. — Они пережили трудности и смогли остаться вместе. Это дорогого стоит, можешь поверить: я это прожила.

Малфой помолчал, глядя в чашку.

— В твоём письме, в конце, было о нас с мамой. Ты написала: он был к ней прохладен... И насчёт детей — хотел ещё одного сына. Так ты написала, — повторил он и взглянул на неё. В глазах светились мучительное желание понять и страх это сделать. — Это счастье?

— Счастье... — Гермиона редко испытывала такие трудности с объяснением... раньше. Раньше у неё были ответы почти на все вопросы. Это было так давно. — Да. Она могли потерять тебя, но сумели не потерять. От такого переворачивается мир. Навсегда, — она подумала и добавила: — Они были хорошими партнерами. Преданными друг другу. По крайней мере, он. Я ведь только о нём могу судить безусловно.

Малфой смотрел на неё задумчиво. От чего-то в его взгляде ей стало не по себе, и она отвела глаза.

— Я пытаюсь представить свою жизнь без тебя, Грейнджер, — сказал он, — и не могу. Уже не могу. Вспоминаю последние годы — они в каком-то тумане. Это так странно, всего несколько дней... ночей. И в них столько всего.

— Да, — всё, что она могла ответить. Да, потому что её последние годы тоже тонули в ядовитом красном тумане. И представить, как это — нет Малфоя, — она не могла.

Он допил свой кофе одним глотком и отнёс чашку в раковину. Не стал левитировать: хотел подойти к ней. Положил руки ей на плечи, и от шеи вниз по позвоночнику пробежал электрический заряд. Гермиона закрыла глаза и попыталась сдержать судорожный вздох. Тело среагировало прежде разума, сообщая ей, что она соскучилась.
Малфой погладил её по плечам, медленно провёл большими пальцами по шее; склонился и тронул губами ухо. Электричество пронзило с новой силой. Гермиона выпрямилась, инстинктивно запрокинула голову, и его губы тут же нашли её. Несколько бесконечных минут они самозабвенно целовались в тишине, нарушаемой лишь звуками рваного дыхания и поцелуев, но у неё в ушах грохотала Ниагара.
Малфой выпрямился и сжал её плечи, побуждая встать, но не дал повернуться к нему. Он прижался сзади, торопливо сдирая с неё майку, и Гермиона подняла руки, чтобы ему помочь. Горячие руки Малфоя накрыли её грудь, играя с болезненно твёрдыми сосками; скользнули на живот, жадно оглаживая; легли на бёдра, потянули вниз резинку штанов. Когда она осталась без одежды, Малфой раздвинул коленом её ноги, его пальцы скользнули между и оказались глубоко внутри. Гермиона ахнула и выгнулась, остро чувствуя голой кожей грубую ткань его джинсов. Но когда он положил ладонь ей на спину и мягко нажал, заставляя лечь грудью на стол, она сжалась и похолодела. Перед глазами немедленно встала некрашеная деревянная поверхность другого стола

в комнате допросов

кожа помнила касания других рук — шершавых и грубых, с сильными пальцами, впивающимися в неё, подобно клещам, царапающим обломанными ногтями.
Гермиона застыла, чувствуя надвигающуюся панику. Но на неё не зашипели, не ударили, не прижали к столу. Тот, кого она не видела, не

Хозяин

вынул из неё пальцы, провёл тёплыми руками по её бокам и развернул к себе. Она боялась открыть глаза, не уверенная, что именно увидит

фальшивое окно

и почувствовала горячее дыхание между ног. Малфой поднял и отвёл в сторону её ногу, поставил на стул. Тогда, в первый раз, когда он лечил её синяки, которые сам же оставил, он уже был близок, но сейчас... сейчас Гермиона почувствовала, как внутрь скользнул его язык. Кровь бросилась ей в лицо. Он целовал и вылизывал, он не причинял ей боли. Но Гермиону снова разрывало надвое: неистовым желанием и мучительным стыдом. Она была грязной — с тех самых пор, как

она всё сделала правильно
Господин пометил её и благословил


Люциус сотворил над ней дьявольский ритуал. Она была грязной. Драко у её ног — сын Хозяина, самое дорогое, что у него было, — целовал средоточие зла в ней. Шум крови в ушах не давал ей разобраться в безумном месиве чувств. Нельзя позволять ему такое... она будет наказана за это.
Гермиона непроизвольно задвигалась навстречу губам и языку, застонала в отчаянии. Глубоко внутри усмехнулся Люциус. Совсем так же, как в аврорате, распятый на стене Петрификусом Вика Берджесса. Беззвучно и страшно.
Драко оторвался от неё и поднялся на ноги. Гермиона отважилась открыть глаза и увидела совсем близко его расширенные зрачки. Он впился в её губы жадным поцелуем, и она ощутила во рту собственный вкус. Она не грязная. Она не проклята. Она не даст ему окончательно победить... его время прошло.
Драко снова развернул её спиной к себе и наклонил над столом. На этот раз Гермиона не сопротивлялась. Она чувствовала, как он дрожит, едва сдерживаясь, но касался её осторожно, его руки были нежны. На этот раз она позволила ему войти, страх ушёл на дно души — медленно и неохотно. Обещая вернуться. Но здесь и сейчас они были только вдвоём, и кончили одновременно, знаменуя невидимым фейерверком очередную маленькую победу.

***

Тяжело дыша, Драко слизывал пот с её шеи и наслаждался солёным вкусом жизни. Ему казалось, что каждая клетка в его теле вибрирует от пережитого напряжения. Это возбуждало и пугало; было так упоительно и странно. В какой-то момент ему показалось, что он ловит послание отца. Драко не мог облечь в слова то, что чувствовал, но когда он, наконец, вошёл в Гермиону, было похоже, будто он вторгся на чужую территорию. Ему сопротивлялась не только она... ему противостояла невидимая сила. Эта сила позволила ему войти — видит бог, он приложил для этого все старания, — но наблюдала со стороны. Выжидая и предупреждая.
Волоски у него на шее встали дыбом. Драко крепче обнял тёплую, такую живую Гермиону, и почти успокоился. Каждая близость с ней была чем-то новым, непредсказуемым; пугала до дрожи и возносила к небесам. Разумеется, он больше не мог представить жизни без неё. Она была проклятым зельем. Он стал зельеманом.

Грейнджер в его руках начала дрожать. Драко спохватился: он был одет, а она, наверное, начала мёрзнуть. Он отпустил её и поднял с пола недавно сорванную одежду. Она мотнула головой и прошептала:

— Пойдём в душ.

От её вида и её слов нутро свело сладкой судорогой.

— Пойдём...


Грейнджер открыла воду, залезла в ванну и стала смотреть, как он раздевается. Под её взглядом член у него встал, будто ничего и не было каких-то десять минут назад. Избавившись от одежды, Драко помедлил секунду и присоединился к ней.

И что-то пошло не так.

Грейнджер удивила уже тем, что опустилась перед ним на колени. Она делала это неуверенно, как сомнамбула… как под заклятием.
Драко раздирали противоречивые чувства. Там, на кухне, когда она замерла и сжалась, словно под прицелом палочки, он едва поборол ошеломительное желание надавить на неё, заставить лечь на стол. Взять её силой. Но он сумел справиться с собой, проявил терпение и не пожалел.
Сейчас он боялся не сдержаться. Видеть её полуоткрытые губы у себя в паху было выше его сил. Сквозь пелену, застившую глаза, он всё же различал, что Грейнджер продолжает двигаться как зомби, но не находил сил остановить это. Её пальцы обхватили член и задвигались — медленно, чувственно. Губы коснулись головки, язык заскользил вокруг. И, словно прыгнув с обрыва в воду, она вобрала его в рот почти целиком. Драко застонал и схватился за мокрую стену. Другой рукой он гладил её влажные волосы, делая усилие, чтобы не направлять её.
А ему хотелось — почти непреодолимо: намотать эти волосы на кулак и оттянуть назад. Чтобы она смотрела ему в лицо. Именно так, сверху вниз. Чтобы вспомнила, где её место и предназначение: сидеть у его ног и сосать его...
Драко хрипло вскрикнул, мощно двинул бёдрами и разрядился прямо в горло Грейнджер. Сквозь шум и звон в ушах он различал, как она откашливается, задыхаясь. Но прежде чем позаботиться о ней, нужно было прийти в себя. Возбуждение отхлынуло, и Драко осознал, что последние несколько минут снова провёл во власти чужой воли. Он хватал ртом воздух, пытаясь прочистить мозги.
Жадно хлебнув воды, льющейся из кранов — слава богу, нормальной воды, не кипятка, не льда, — Драко, наконец, опустил глаза и напоролся на остановившийся взгляд Грейнджер. Она сидела с приоткрытым ртом и смотрела сквозь него. Драко опустился на колени и осторожно взял её лицо в ладони. Она не реагировала. Драко привычно проверил пульс — сердце билось ровно и часто. Он устроил её голову на своём плече и принялся гладить по спине, водя пальцами по выпирающим позвонкам. На него обрушилось воспоминание, чужое воспоминание, в котором он побывал, благодаря Грейнджер. Как Люциус трахал её в аврорате — на деревянном столе. Сзади. А потом заставил ему отсосать и кончил ей в рот. Сегодня Драко проделал то же самое. И в мозгу его при этом блуждали неслучайные мысли.
Вода, что лилась ему на спину, была горячей, но кожа покрылась болезненными мурашками. Ему вдруг стало жутко касаться Грейнджер. Она вздрогнула, будто услышала его мысли, и подняла голову.

— М-м-малфой, — выдавила она и затряслась ещё сильнее. — Д-драко...

Он быстро прижал её к груди, ожидая истерики, судорог, припадка — чего угодно. Но она просто расплакалась ему в лицо. Не закрывая глаз, не пытаясь спрятаться. Слёзы текли по щекам и смешивались с водой. Драко смотрел на эту оголённую боль и чувствовал, как начинает ломить виски от собственного бессилия и мучительного чувства вины. Всего несколько минут назад он страстно желал

не он

заставить её смотреть на себя. Теперь многое отдал бы за то, чтобы не видеть, но отвернуться не мог. Сейчас его мозги вернулись к нему, и Драко подумал о том, что в первый раз всё сделал правильно. Осечка вышла здесь, в душе. И спровоцировала это продолжение Грейнджер, а потом вела себя, как марионетка в руках паралитика. Да, пожалуй, он мог делать выводы: она тоже не сама с собой так управилась.
Не отпуская Грейнджер, Драко дотянулся до бутылочки с надписью «Гель для душа», кое-как открыл. Вылил немного прямо ей на спину и стал намыливать, медленно и ласково. Мало-помалу её плач перешёл в редкие всхлипывания, а когда она затихла, Драко нашарил позади себя лейку душа и переключатель.

Смывать с неё пену доставляло ему удовольствие. Мокрые волосы под струями воды превращались в кусок гладкого шёлка и вытягивались до лопаток. Распаренная кожа розово блестела. Грейнджер покорно стояла спиной к нему, но её беззащитность больше не вызывала у него тяги к насилию. Он был удовлетворён, да, но главное было не в этом. Просто его мозг был свободен от чуждого вторжения, и то, что он чувствовал, было только его. Его нежность, его желание защитить — пусть и от самого себя... особенно от себя самого.
Драко завернул краны, аккуратно пристроил душ на подставку. Грейнджер тихо стояла, опустив голову. Он сдёрнул с крючка полотенце, набросил ей на плечи, досуха вытер её сверху донизу. Волосы остались влажными — он не взял с собой палочки — и снова стали волнистыми. Упрямые, как она сама, подумал Драко и отметил тёплое шевеление в груди. Упрямство Грейнджер не бесило, а трогало — это следовало записать в Книге Перемен.

— Он больше не причиняет мне физического вреда, — тихо проговорила она, поворачиваясь к нему. — Бережёт то, что во мне. Но перестать унижать меня он не хочет. Действует через тебя, — она судорожно вздохнула и сморгнула вновь набежавшие слёзы. — И заставляет делать то, чего я делать не собиралась.

У Драко снова защемило сердце. В её голосе не было обвинительных интонаций. Она просто констатировала факт, смирившись с неизбежным: теперь мучить её будет он, Малфой-младший. Или стоило уже говорить — средний?..

— Послушай меня, — Драко сжал её плечи, глядя прямо в глаза. — Я справляюсь с ним. Да, я знаю, — тут же добавил он, заметив, как скривились её губы, — я ударил тебя, и сегодня... сегодня кое-что пошло не так. Но мы знаем, почему это происходит, верно? Я почти научился контролировать его присутствие в моей голове. Во всяком случае, ловить не мои мысли, не мои желания. Я приложу ещё больше усилий, чтобы отслеживать их и подавлять. Это как... — он замешкался, подыскивая подходящее сравнение. — Как я тренировался вызывать патронуса.

Сравнение он нашёл не самое удачное, но сказанного не отменить. Грейнджер покачала головой с горькой усмешкой.

— Да, патронуса. Я тоже помню, как тренировалась. В Выручай-комнате, под Рождество. Пока ваша Инспекционная дружина охотилась за нами по всему Хогвартсу, — она длинно вздохнула, не замечая, что говорит без прежних поправок вроде «это была она, а не я». Но Драко заметил и мысленно записал ещё одно очко на их счёт в своей воображаемой таблице. — Помню, какой восторг испытала, увидев свою выдру. Она казалась мне самым красивым созданием среди остальных. Эфемерная, но такая живая и сильная... весёлая. Мой неутомимый патронус.

Слеза все же задрожала в уголке её левого глаза и скатилась, но Гермиона тут же вытерла щёку.

— Что ж, будем тренироваться вместе.

Драко нерешительно улыбнулся, потому что её глаза улыбались. Потому что ему нравился её настрой. Видит бог, он приложит максимум стараний, чтобы помочь вернуть к жизни Гермиону Грейнджер. Хотя бы ради того, чтобы узнать, сможет ли она оставаться с ним рядом.
И сможет ли он.

***

Гермиона уже не удивлялась Малфою, который хозяйничал на её кухне. В отличие от неё, он не пользовался фартуком — предпочитал очищать одежду заклинаниями. Она отвыкла прибегать к палочке на каждом шагу, живя почти маггловской жизнью. Сейчас, наблюдая, как непринуждённо, автоматически использует магию Драко, Гермиона ощущала лёгкую зависть и волнующее предвкушение. Стоит вернуться к жизни волшебницы. Она и Люциус изменили сказку несколько лет назад; пора сделать это снова.
Теперь уже не будет так страшно.
Тогда, давно с ней рядом были люди, но она была одна. Сейчас рядом лишь Драко, но он — с ней. Не одна.
Двое.

Позже, с удовольствием расправляясь с яичницей и тостами, приготовленными Малфоем, Гермиона встретилась с мыслью, которой предстояло поселиться у неё навсегда.
Не двое — уже трое.
Слава богу, её больше не выворачивало. С таким весом токсикоз её просто добьёт. Гермиона отпила кофе и подумала, что с ним, наверное, скоро придётся завязать. Настроение стало портиться.
Она прожила беременность Нарциссы Малфой глазами Люциуса. Она это видела, и не только беременность. Интересно, знает ли Драко, что его отец был вместе с матерью, когда он появился на свет?
Теперь Гермионе предстояло прожить всё это самой. Изнутри. И будущее виделось чередой беспросветных тягостных месяцев, полных ограничений, нездоровья и неврозов. Может, стоило выгравировать на куске мрамора цель, к которой они с Малфоем шли, ради которой всё затевалось. И повесить на видное место, чтобы черпать где-то силы всё это пережить.

Она посмотрела на сосредоточенно жующего Драко. И неожиданно для себя попробовала представить, как будет выглядеть их общий ребёнок. Будет ли он кареглазым, или гены Малфоев возьмут верх? Насколько она помнила, карий цвет глаз является доминантным. Но в их случае вероятность карих глаз у будущего младенца составляла пятьдесят процентов.
Если бы всё сложилось иначе, Драко пришлось бы найти себе подходящую невесту, которая стала бы его женой и произвела на свет наследника Малфоев. Несомненно, она была бы чистокровной и наверняка светловолосой и светлоглазой.

Давно, когда Рон говорил с ней о свадьбе, о детях, об их будущей жизни, она думала обо всём этом... У Рона ведь тоже серые глаза. В этом Гермионе виделась горькая ирония. Она давно поставила для себя крест на семье и, тем более, детях. Что она имеет сейчас? Не пройдёт и года, как она станет матерью кареглазого или сероглазого младенца.
Но сможет ли назвать это семьёй?

У входной двери зашуршало и тихо стукнуло. Малфой вздрогнул и уставился на неё.

— Письмо... — растерянно сказала Гермиона и, наверное, изменилась в лице. Потому что Малфой настороженно подался вперёд, сверля её взглядом.
Она вспомнила.

Рон.


Глава 14. Колея

Я запомнила, что никому не была нужна,
и всю жизнь сомневалась, что может быть по-другому.
Шоколад был моей единственной любовью, и он меня ни разу не предал.
Одри Хэпберн



Драко разглядывал макушку Грейнджер, её волнистые волосы, рассыпавшиеся по столу. Из-под них выглядывал пергамент, исписанный крупным корявым почерком. Как сам Уизли.
Грейнджер оказалась права: письмо прислал рыжий, и да, он собирался навестить её в самом ближайшем времени. В пятницу. Пятничные визиты грозили стать традицией.

Драко был охвачен смятением, пытаясь сообразить, как ему поступать, но в хаосе мыслей выделялась одна. Он не хотел сбегать и отсиживаться в отеле. Если верить Грейнджер — и своим глазам, — Люциус действительно не станет причинять ей физический вред. Теперь не станет. И, может, Драко мог бы оставить её одну на несколько дней. Но он н е х о т е л. Тем более, наедине с Уизелом.
Драко слушал, как бессильно вздыхает Грейнджер, уткнувшись лбом в скрещенные руки, как бормочет что-то жалобно-вопросительное, и думал: а что, в сущности, он знает о них?

Драко вспоминал, как обожгло позорной обидой его лицо, уши, шею и даже, казалось, кожу под гладко прилизанными светлыми волосами, когда Поттер прилюдно пренебрёг его предложением выбрать правильных друзей. Драко не мог после этого выбросить их из головы — Поттера и его новых друзей, выбранных взамен отвергнутого Малфоя. Не мог ходить мимо, не задевая; не мог не искать их взглядом, где бы ни находился, а найдя, кривить губы и старательно поливать презрением. Не мог — потому что внутри саднила обида. Наверное, самая серьёзная за всю его долгую одиннадцатилетнюю жизнь. Драко был обидчив с раннего детства, сколько себя помнил. Но отказ легендарного полукровки ранил его больнее, чем он ожидал.
И как он мог не ненавидеть тех, кого великий мальчик поставил выше него? Сын предателя крови и дочь магглов — Драко не понимал.

Он ревностно следил за троицей с Гриффиндора год за годом, но знал, по сути, лишь то, о чем знала вся школа. Это сводило его с ума. Их настоящая жизнь оставалась для него непостижимой загадкой. Как празднуют Рождество в нищенском гнезде Уизли? Где проводит лето грязнокровка? Как живётся Поттеру в маггловской норе? О чем они разговаривают в своей башне, так непохожей на родные подземелья Слизерина? О чем смеются, грустят, чего боятся — по-настоящему?.. Драко не мог перестать думать об этом.
Такие разные и чужие; с каждым годом пропасть между ними росла. И он в отчаянии понимал, что никогда не заглянет даже в замочную скважину их неприступных дверей. Тогда как эти два нахала — Поттер и Уизли — запросто просочились в слизеринские владения, когда им понадобилось кое-что разнюхать. Не без помощи своего долбаного мыслительного центра, разумеется. Грейнджер всегда была у них мозгом. Чтобы это понять, Драко хватало того, что он видел и слышал. Поттер отвечал за везение и был Поттером. А вот Уизли — что этот чёрт делал рядом с ними двоими?
К слову, Драко был уверен, что между Поттером и Грейнджер рано или поздно завяжется любовь. Кто знает, что чувствовал бы он сейчас, будь письмо на столе написано Поттером. Но они вместе — это было хотя бы логично... но Уизли?

Драко помнил, как заорал рыжий в Выручай-комнате: «Это моя девушка, придурки!» и бросился за Крэббом. Он даже не сразу сообразил, о чём это вообще, да и не тот был момент, чтобы размышлять на отвлечённые темы.

— ...делать? — голос Грейнджер вывел его из глубоких раздумий. Он моргнул и по её лицу понял, что фраза была длиннее.

— Что, чёрт возьми, нам делать? — повторила она в растерянности.

— Слушай, а почему ты, ну, была с ним, а не с Поттером? — Драко собирался сказать совершенно другое, но дурацкий вопрос вырвался как-то сам по себе.

Она слегка покраснела и, похоже, разозлилась. Он бы тоже разозлился на её месте. Но сказанного не воротишь.

— Это каким вообще боком тебя касается?

Драко и хотел бы вернуть разговор в другую плоскость, но не удержался и фыркнул. Ну, действительно, звучало странно. Каким боком его касается прошлое матери его будущего ребёнка? Такая формулировка повергла его в шок. У него будет ребёнок. От Гермионы Грейнджер.
Шок.

— Извини. На самом деле, никаким.

Грейнджер гневно сверкнула на него глазами, но промолчала.

— Наверное, мне лучше вернуться в отель, — негромко сказал Драко, наблюдая за ее реакцией. Она закусила дрогнувшую губу. — На то время, пока Уизли будет здесь. Но я не хочу, — добавил он, не без удовольствия наблюдая, как мгновенно расширились её зрачки, будто полыхнули маленькие чёрные вспышки. — И не съеду. Вот так.

Интересно, осознавала ли она, как облегчение читается в её позе, жестах и выражении лица? Или просто он успел так изучить её реакции?

— Я не представляю, как ему это объяснить.

— Я не представляю, как тебе помочь, не зная ничего о ваших отношениях, — заметил Драко. — Он знает?..

— Нет, — мрачно произнесла Грейнджер. — Ему мог рассказать только Гарри, но он этого не сделал. Я знаю.

Драко поднял брови и развёл руками. Знает, так знает. Ей виднее.

— Малфой, — она снова кусала губы, пытаясь собраться с мыслями. — Как? Как мне ему объяснить?

— Как насчёт правды?

— Нет! — Грейнджер снова испепелила его взглядом. — Ты не понимаешь. Он мой друг. У меня их совсем немного. Но... он больше, чем друг. Он любил меня. И... — она замялась, потёрла виски. — Боюсь, любит до сих пор.

— Как трогательно, — процедил Драко, не понимая, когда успел закипеть. — Если я не ошибаюсь, любовь к тебе не помешала ему жениться? Как её звали... Лаванда? Такая кудрявая кукла. Совсем не похожая на тебя.

— Не смей рассуждать о том, в чём ни бельмеса не смыслишь, — отрезала Грейнджер, раздувая ноздри. Теперь она побледнела и явно сдерживалась изо всех сил. Драко ощутил какой-то нездоровый азарт.

— Конечно, не смыслю. Ты ведь не желаешь посвящать меня в подробности ваших высоких отношений.

— Да почему я должна посвящать? Тебя! — она в сердцах скомкала пергамент с каракулями Уизли и швырнула в мусорную корзину. И в ярости аккуратистка, про себя усмехнулся Драко.

— Может, потому, что нас кое-что связывает? Ты мне небезразлична.

Кажется, он впервые вслух коснулся темы отношения к ней. Для Грейнджер это тоже прозвучало неожиданно. Чёрт, но ведь это уже факт.

— Слушай, — пробормотала она, нервно приглаживая волосы, — нужно выйти.

— Что? — не понял Драко. — Куда?

— В магазин. У нас пустой холодильник.

Драко молча таращился на неё, пытаясь найти в её словах сакральный смысл. Но она действительно имела в виду пополнение запасов. Он подумал и решил вернуться к разговору позже. Слишком непростым он получался для них обоих.
Он не предполагал, как стремительно и незаметно пролетят следующие дни.

***

Малфой в супермаркете стал для Гермионы ещё одним новым развлечением. Доставляло удовольствие смотреть, как настороженно он оглядывает полки с продуктами, подозрительно вслушивается в рекламные объявления, едва не шарахается от магглов,. Несмотря на то, что жизнь её усложнялась с каждым днём, Гермиона начала осознавать, что наслаждается присутствием человека рядом с собой. Непредсказуемого, раздражающего, нервного, опасного, интересного — живого. Постоянно, а не редкими наездами.
И даже просто идти по магазину, задевая его локтем, случайно касаясь бедром; знать, что сейчас он рядом и останется с ней вечером, и ночью; и утром, проснувшись, она увидит его... ей это нравилось.

— А что ты любишь?

Гермиона слегка растерялась и обернулась. Малфой притормозил у холодильника с морепродуктами и хмурился, изучая ценники.

— В смысле?

— Что ты любишь есть? Ты сама. Не говори мне про овсянку и ростбиф, — он повернулся к ней и прищурился, склонив голову. — Это хорошая еда, но... Я люблю морских гадов, — он кивнул на холодильник, — а тебе они нравятся?

Гермиона беспомощно молчала, чувствуя себя идиоткой. Она понимала, что не может ответить на простой вопрос. Год за годом она покупала и готовила себе еду, не особенно задумываясь над тем, хочет она этого или нет. Одно и то же — словно собачий корм привычной марки.
Малфой, как ни в чём ни бывало, снова оглядел холодильник.

— А почему они выглядят так странно? Где свежее? Тут есть живая рыба?

— Это заморозка, — выдавила Гермиона, радуясь, что отпала необходимость отвечать на невозможный вопрос. — Чтобы можно было долго хранить в морозильнике дома.

Малфой посмотрел на неё с сомнением.

— Морозильник. Это вроде стиральной машины?

— Ты видел его у меня на кухне. Большой металлический шкаф у окна — холодильник. В нем есть специальный отдел, где температура на порядок ниже. Это и есть морозильная камера. Я храню там мясо, рыбу, кровь, овощные и фруктовые смеси.

— Что? — он вгляделся в неё с озадаченным видом. — Что ты там хранишь?

— Я же сказала только что, — Гермиона начинала злиться. Не понимает элементарных вещей, а за идиотку держит её. — Мясо, рыбу, фрукты и овощи.

Малфой посмотрел на неё странно и, кажется, хотел что-то добавить, но передумал.

— Так есть здесь свежая рыба?

Гермиона молча прошла с тележкой мимо него в сторону больших аквариумов, где медленно плавали серебристые рыбины и ползали огромные раки. Малфой последовал за ней.


Гермиона не вспомнила, что она любит, — она об этом не забывала. Просто перестала держать это в голове, когда перестала быть собой.
Сегодня она не хотела говорить: «Это любила она». Она снова была ею, как была ею всегда, но не имела права быть. Теперь она его вернула... не без помощи Драко Малфоя.

Обедали они пастой с морепродуктами и большим салатом из свежих овощей; ужинали запеченной барракудой с пряными травами. И, конечно же, десерт: настоящий брауни. Шоколад — вот что боготворила Гермиона Грейнджер и могла потреблять в неограниченных количествах, если бы пожелала. В школе многие девочки завидовали и не верили, что ей просто повезло с генетикой. Гермиона пыталась объяснять про обмен веществ, но они хотели слышать рецепт зелья или секретные заклинания, и она махнула рукой.

— Не день, а праздник живота, — пробормотала она, борясь с желанием облизать тарелку с шоколадными крошками. Такая малость — вкусная, любимая еда, — просто перевернула мир.

Малфой довольно ухмыльнулся.

— Я не думал, что ты любишь шоколад.

— Интересно, почему?

— Ну, не знаю. Это неправильная еда. А ты всегда была правильной. И шоколад у меня с тобой точно не вязался.

Гермиона фыркнула.

— Какая ерунда.

— Ты тоже удивилась, когда узнала, что я торгую сладостями. Помнишь? «Ты — вечно с таким кислым лицом, и вдруг — сладости», — процитировал он, подражая её интонациям, и ей стало смешно. И правда ведь, сама грешит стереотипами, а ему делает замечания.

— У тебя отличная память, — усмехнулась она. — Один-один.

Малфой иронично поднял брови, но промолчал. Взмахнул палочкой и отлевитировал пустые тарелки в раковину. Гермионе нравилось, что он не чурался возни на кухне. Она ожидала от Малфоя иного.

— Ты не чувствуешь себя домашним эльфом, когда моешь мою посуду и варишь нам кофе?

Малфой взглянул на неё без улыбки.

— Не чувствую. Нам пришлось распустить всех эльфов после войны. Я давно привык обходиться своими руками.

Как организатор Г.А.В.Н.Э. Гермиона ощутила удовлетворение.
Она вспомнила разговор у кассы супермаркета. Малфой настоял на том, чтобы заплатить.


— Мне не нужны подачки, — напряглась она.
— Я не собираюсь тебе подавать, — парировал он. — Я живу под твоей крышей и пользуюсь твоими ресурсами. Ты готовишь нам еду, так позволь мне её принести.



Гермиона с сомнением уступила, не найдясь с аргументами. Так и было, он прав. Но всё же что-то внутри неё противилось. Она много лет жила одна, но в то же время — во власти Хозяина. Даже безобидные попытки разделить с ней ответственность она воспринимала как посягательство на свободу. Гермиона не знала, изменится ли это когда-нибудь.
В одном она не сомневалась: Малфой, явившийся в её жизнь — не совсем тот Малфой, каким она знала его в школе. И конечно, сейчас она знала его намного лучше, чем тогда. Благодаря его отцу.
Но Малфоя, с которым она провела последние несколько дней, она узнавала сама.
Если она его задела, извиняться не собиралась.
Он, по всей видимости, и не ждал.

— Чем займёмся? — он перехватил её взгляд, брошенный на часы. — Попробуем выспаться?

— Было бы идеально, — Гермиона улыбнулась. — На свежую голову приходят удачные решения.

Малфой согласно кивнул.

— Кто-то идёт в душ, кто-то моет посуду?

Гермиона снова улыбнулась.

— Иди. Я решила вернуть в свою жизнь магию, так что потренируюсь.

Малфой развёл руками.

— Не думаю, что твоя квалификация сильно пострадала. Я быстро.

Гермиона занималась посудой и думала, что, наверное, доверие между ними проросло крепче, чем она ожидала. Раньше она посчитала бы, что он съязвил насчёт квалификации, и услышала в этом сексизм пополам с шовинизмом... но она услышала то, что он сказал. Отказ от магии не умалил её способностей.
И она снова улыбалась.

***

Если бы все оставшиеся дни могли быть такими, как сегодняшний, Драко, пожалуй, счёл бы это пределом мечтаний. На сегодняшний день. После пережитого в последние несколько... Оставшиеся до чего — он себе не обозначал. Заглядывать вперёд дальше нескольких часов было страшно. Такого он не испытывал даже в войну. Тогда было очень страшно, но не было так странно.
Драко вышел из душа и увидел Грейнджер стоящей у открытого окна.

— Эй, — окликнул он, и она обернулась. Может, из-за контраста заоконной темноты и тёплого мерцания ламп она показалась ему бледнее обычного. — Ванная свободна.

— Хорошо, — она слабо улыбнулась и без промедления отправилась туда, по пути запнувшись о порожек кухни.

— Ты в порядке? — Драко что-то неуловимо тревожило. Может, новообретённая привычка ждать беды в любую секунду сигналила о том, что хороший день затянулся.

— Да, — отозвалась Грейнджер, не оборачиваясь, и закрыла за собой дверь.

— Дай бог, — пробормотал Драко, раздумывая, не покараулить ли ему под дверью.

Вместо этого он вытянулся на кровати и прикрыл глаза. Ощущение затишья перед бурей не покидало его. Немного погодя он скинул с себя джинсы и футболку и залез под одеяло, прислушиваясь к ровному шуму воды за стеной.
Может, тревога окажется ложной.
Может, им действительно удастся выспаться и изобрести удачное решение проблемы Уизли, которая никуда не делась оттого, что о ней не говорили.

Пока Гермиона умывалась, Драко успел задремать. Его разбудил шорох одеяла и лёгкий скрип кровати под тяжестью её тела. Он открыл глаза и таращился в темноту перед собой, слушая, как она укладывается под одеяло. Грейнджер прижалась спиной к его спине, тихо вздохнула и затихла.
Драко снова закрыл глаза, наслаждаясь её теплом. Ему казалось, он может пересчитать её позвонки, не поворачиваясь. Но спустя некоторое время всё же повернулся — обнять её и зарыться лицом во влажные волосы. Усмехнулся про себя: видимо, сушить их теперь его прерогатива. В который раз подумал, как волнующе она пахнет и прежде, чем смог отозваться на безмолвный призыв её тела, снова уснул.

Он не знал, сколько прошло времени, когда она резко вскочила, сбросив его руку, и побежала в ванную. Вот оно, подумал Драко, не зря же он ждал. Не могло быть хорошо так долго. Сон как рукой сняло, оставалось надеяться, что они успели проспать достаточно, чтобы восстановить силы... но за окном было темно, ни намёка на рассвет. И тяжёлая голова не позволяла обманываться.
Услышав из ванной характерные звуки, Драко тяжело вздохнул, помедлил немного, ища в себе зачатки бодрости. Звуки стали пугающими, и он бросился в ванную.

Грейнджер снова рвало, но теперь это напоминало агонию. Мимолетного взгляда в унитаз Драко хватило, чтобы заключить: она избавилась не только от ужина, обеда и завтрака, а, возможно, и от части своих внутренностей. Не тратя времени на брезгливость, он подхватил её, сползающую на пол, отвёл с лица грязные волосы, в которые недавно зарывался носом, наслаждаясь ароматом. Она дрожала и захлёбывалась. По телу то и дело пробегали судороги, заставляя мучительно сокращаться. Драко лихорадочно перебрал в голове заклинания, ища подходящее, чтобы хоть попытаться остановить это.
Палочку он прихватил с собой уже машинально.

— Дезинет Вомэре*!

Грейнджер замерла на секунду. А потом её снова вывернуло, хотя, как показалось Драко, было уже нечем. Он покрепче обхватил её одной рукой и повторил заклинание, замирая от страха, что если оно не подойдёт, он может просто её добить.
Она хватала ртом воздух с закрытыми глазами, но блевать, кажется, перестала. Пока она часто и неглубоко дышала, откинув голову, Драко попытался очистить её лицо и волосы, вполголоса бормоча заклинание. Грейнджер снова пробила крупная дрожь. В тот момент он почти распрощался с ней, но её больше не рвало. Он дождался, пока она отдышится, и постарался поднять её на ноги, приговаривая: «Тихо-тихо-тихо-тихо», успокаивая не то её, не то себя.

Драко помог ей забраться в ванну и заново умыться. Без помощи ей было бы сложно — руки и ноги дрожали от слабости.
Грейнджер сидела в ванне, обняв колени и упершись в них подбородком. Драко поливал её из душа; она не двигалась, просто, закрыв глаза, слушала журчание воды.
Драко думал о том, какая она была весь этот день: непривычно бодрая, непривычно улыбчивая. Ему доставляло удовольствие смотреть, с каким аппетитом она ела. Следовало ждать такого финала, а не бездумно расслабляться.

— Выходит, ты ошиблась? Он по-прежнему может причинить тебе физический вред.

Грейнджер печально усмехнулась, качнула головой.

— Нет. Не ошиблась. Я бы не умерла оттого, что меня вывернуло наизнанку, — она вздохнула, переводя дух. — И ребёнок... там ещё и не ребёнок, эмбрион... ему ничего не угрожало. А вот избавить меня от радости поесть любимой еды у него получилось, — она снова вздохнула. Тень улыбки исчезла. — Что ж, возвращаемся в колею. Никакого шоколада.

У Драко сжалось сердце. Она сейчас говорила не о еде. Он завернул краны, сдёрнул с крючка полотенце и набросил ей на плечи. Грейнджер послушно встала и выбралась из ванны, но пошатнулась и ухватилась за его руку. Драко вздохнул, поднял её и понёс в комнату.
Отнести в кровать худую и лёгкую Грейнджер ему не составляло труда. Его удручало её состояние, вынуждающее так делать.
Он уложил её, обошёл кровать и уселся рядом.

— Повернись на бок.

Она молча послушалась.
Драко взмахнул палочкой и аккуратно высушил её волосы. Глупо, но ему казалось: если что-то изменить, ситуация не повторится. Она легла спать с мокрыми волосами, и всё пошло не так. Теперь он высушит их, и плохого больше не случится. По крайней мере, этой ночью.
В детстве такая хитрость работала.
Грейнджер что-то пробормотала в подушку. Драко отложил палочку и вытянулся на кровати. Через некоторое время Гермиона вздохнула и придвинулась, вжавшись в него спиной. Драко обхватил её рукой поперёк живота и прижался ещё плотнее. Когда они лежали вот так, страх отступал.
Её волосы снова лезли ему в лицо, но это было хорошо. Он зарылся в них лицом, незаметно, как ему казалось, прикоснулся губами к её затылку. Гермиона накрыла ладонью его пальцы и стала поглаживать. Драко понял, что можно изменить кое-что ещё, кроме высушенных волос. Он приподнялся на локте и поцеловал её шею. Она повернулась на спину, и Драко готов был поклясться: её глаза светились в темноте. Он устремился на этот свет, как ночной мотылёк.
Больше этой ночью им ничего не помешало.

_______________________
* вымышленное заклинание


Глава 15. Сюрприз

Я устал от темноты. Но больше всего от боли.
Ее слишком много. Если бы я мог сам со всем покончить!
Стивен Кинг «Зелёная миля»


Тёплая рука уверенно двигалась по её плечу; медленно прошлась по спине, хозяйски огладила бедро. Кожа под ней начинала гореть, словно ладонь была пропитана жгучим зельем. Тепло окутывало Гермиону зыбким коконом, в котором хотелось оставаться вечно. Длинные пальцы ласково скользнули между ног и сразу проникли глубоко внутрь, заставляя ахнуть и изогнуться. Тело будто само двигалось вперёд и назад, насаживаясь на эти пальцы, невидимые, но ставшие центром вселенной. Она задышала тяжело и шумно.
Её требовательно перевернули на спину, развели ноги в стороны. Она коротко застонала, принимая в себя твёрдый горячий член, подалась навстречу. Тепло превратилось в жар. Она была охвачена пламенем, но не сгорала, а лишь плавилась, наслаждаясь. Раскалённые ладони обхватили её грудь, сжали соски, выкручивая до сладкой боли. Гермиона потянулась руками к его бёдрам, но он поймал их и прижал к кровати, лишив свободы. Она могла только извиваться и резче двигаться там, внизу, чтобы он входил ещё сильнее, глубже, дальше всех мыслимых пределов. Она слышала его хриплое дыхание, ощущала на коже его пот. Если бы он не распял её на кровати, она бы облизала его грудь, пробуя на вкус солёные капли. До боли хотелось приблизиться, коснуться; вжаться всем телом, жадно впиться в губы.

— Отпусти меня, — выдохнула она в кромешную темноту.

Темнота ответила тихим смешком, крепче придавив к постели её руки.

— Хочу ближе... — она задохнулась, чувствуя развязку. — Хочу тебя...

Из темноты донеслось глухое рычание. Он освободил её, вздёрнул на себя её бёдра, насадил до упора. Её вскрик слился с его стоном. Она чувствовала, как разливается в ней то жгучее зелье, опаляя изнутри. В помутившемся мозгу пронеслась обрывочная мысль, что она в аду и хочет остаться здесь навсегда, только бы его руки всегда держали её в плену.
Он вытащил член и сразу всадил в неё пальцы, вырвав новый стон. Протянул невидимую руку к её лицу, настойчиво провёл по губам, просунул в рот. Гермиона жадно облизала зелье, прикусывая фаланги; стиснула его предплечье, молча умоляя прижаться к ней.
Темнота снова тихо усмехнулась, и она почувствовала его приближение. Жёсткие губы властно накрыли её рот, словно высасывая жизнь. Она захлебнулась звериным восторгом и вдруг начала тонуть в ледяной панике. Подбородок царапала колючая щетина, а шею и плечо накрыли волосы. Длинные волосы.
Задыхаясь, Гермиона билась в крепкой хватке невидимых рук, а темнота по-волчьи скалилась ей в лицо. Она закричала — из последних сил, — но не услышала крика под новым смертельным поцелуем.
Она хотела остаться в аду.
Он ждал её здесь.


Ощутимая пощечина вырвала её из небытия. Гермиона с трудом открыла глаза, не надеясь увидеть свет, но перед ней маячило белое как мел лицо Драко.
Комнату наполняло нежное сияние утра.

— Господи, — с чувством выдохнул Малфой, оседая на кровать. — Ты здесь.

Гермиона поднялась на локтях, морщась от головокружения, и села в подушках. Щеки горели.

— Прости, — сказал он, — я уже отчаялся привести тебя в чувство.

Она мотнула головой, мол, ничего.
По сравнению с пережитым, жалкие пощечины не играли никакой роли.

— Ты была не со мной... да? — произнёс он скорее утвердительно.

Гермиона смотрела на него, впитывая образ: растерянность в глазах, короткие всклокоченные волосы; мягкая линия губ. Совсем не волк.
Она вырвалась из тьмы — на этот раз — и уже не хотела остаться в аду.
Но слишком хорошо помнила, как жаждала этого.

— Да. Люциус, — его имя причиняло ей боль. Но она боялась избегать его, чтобы снова не увязнуть в липкой паутине страха. Честность может послужить ей оружием в этой войне. — Он овладел мною, и я умирала от желания. Но я думала, это ты... — Гермиона осеклась, глядя на Драко. Она не была уверена, что сказала то, что собиралась.

Он смотрел на неё зачарованно. Наверное, по её поведению в постели нетрудно было понять, что ей с ним хорошо. Но вещи, сказанные вслух, обретают совершенно иную значимость.

— А потом... потом он стал высасывать из меня жизнь. Как дементор. И я поняла, что это не ты. И его волосы...

— Чёрт. Но я был с тобой здесь, — Малфой с силой провёл по лицу ладонью. — Я.

— Ты держал мне руки?

— Нет. Ты сама их подняла, будто сдавалась.

Я и сдавалась, подумала она мрачно. И сдалась.

Он держал. Не давал себя трогать... Чтобы я не узнала. Я была в кромешной тьме, — пояснила она, видя его непонимающий взгляд.

В глазах Малфоя мелькнула боль. Боже... что на самом деле их связывает? Насколько глубоко они увязли друг в друге?

— Я подозревал что-то, — пробормотал он. — Ты не открывала глаз... Я был с тобой нежен. Клянусь.

— Я знаю, — она слабо улыбнулась, чувствуя, как наворачиваются непрошеные слёзы.

— И ты была... ты была такой страстной, просто горела, — медленно проговорил Драко, видимо, осознавая, что для неё в это время на его месте был Люциус. Меньше всего Гермионе хотелось наблюдать процесс этого осознания и его результат.

— Иди сюда, — тихо сказала она, протянув к нему руку.

Малфой секунду молчал, потом приблизился. Опустить голову ему на грудь было своего рода лекарством.

— Я была с тобой, — прошептала она, глядя в окно, радуясь, что он не видит её глаз. Она не хотела, чтобы он смог прочесть в них то, что она не собиралась озвучивать.

Она была с Драко, но с ней был Люциус.

Какая-то ее часть, желавшая этого, позволила мне взять верх. Это не имеет отношения к рассудку, Поттер...

Так он сказал Гарри, и Гарри избил его, но если бы это могло что-нибудь изменить. Он видел её насквозь, лощёный мерзавец, которого она недооценивала. В ней действительно жило что-то, позволившее ему взять верх.
И в нём жило что-то, что ждало её на протяжении всего их долгого пути — как оказалось, друг к другу.
Ждало в аду.

***

Драко не стал караулить Гермиону ни в душе, ни под дверью. Вместо этого он натянул джинсы и под чарами неприметности вышел на крыльцо. Руки слегка дрожали, сердце билось чаще, чем следовало. И жуткое чувство — будто занимался любовью с призраком — всё ещё было с ним.
Драко трахал тело Грейнджер, но её душа в это время тонула во тьме. И в этой тьме ей было хорошо... он видел, насколько. Видел и знал — ещё тогда, вбивая её в пружинящий матрас, посреди скомканных простыней; когда тонул в собственном отчаянии. Когда пытался вернуть её себе.

Захваченный мрачными мыслями, Драко не сразу услышал, как открылась дверь. Грейнджер вышла на крыльцо, сняла с него чары. С минуту они молча смотрели друг на друга. Ещё ночью он находил трогательным эту забавную недотрадицию — сушить её волосы самому. Теперь её мокрые волосы вызвали у Драко прилив раздражения. В глубине души... нет, достаточно на поверхности, чтобы понимать — почему.
Она подошла и встала рядом, опершись на перила.

— Я думала и думала... и ты, наверное, прав. — Драко взглянул на неё настороженно. Профиль Грейнджер казался достойным быть выбитым на монете. — Мне придётся рассказать Рону правду. Без этого невозможно объяснить твоё присутствие.

Драко осознал, что некоторое время не дышал, и постарался выдохнуть неслышно. Она не предложила ему отсидеться где-нибудь, не попадаясь на глаза. Она тоже не хочет, чтобы он уходил.
Впрочем, скорее всего, она просто боится — остаться без него. С Малфоем без Малфоя. Уизли здесь никакой роли не играет, знает он правду или нет. Он никто.

— Тогда тебе пора подбирать слова, — медленно проговорил он, пристально всматриваясь вперед.

Грейнджер, которая сосредоточенно изучала камешки под крыльцом, среагировала на изменившуюся интонацию: вскинула голову и проследила за его взглядом.
И замерла.

Замерли все: Драко, босой и голый по пояс, на крыльце домика Гермионы Грейнджер. Она сама — рядом с ним, — такая же босая и облачённая лишь в белое махровое полотенце.
И Рон Уизли — негаданный сюрприз; высокий, но по-прежнему невзрачный, с бесформенным рюкзаком на плече.


— Неожиданно, — выдавил рыжий, снова и снова переводя взгляд с неё на него.

— Рон, — только и смогла выговорить Грейнджер, вцепившись одной рукой в перила, так что побелели костяшки пальцев.

Драко нашёл её свободную руку и крепко сжал. В ответ она стиснула его пальцы. В ушах шумело.

— Гермиона, — отозвался Уизли, не сводя глаз с Драко.

Тот подобрался, как перед прыжком. Или ударом.

— Рон... входи, — вымученно позвала Грейнджер, и Драко ещё крепче сжал её руку. Она вцепилась в него, безмолвно взывая о помощи.

Уизли сделал пару шагов и снова остановился как вкопанный, сверля Драко взглядом исподлобья. Его лицо начинала заливать краска, и Драко готов был биться об заклад, что это не неловкость. Это бешенство. Он чуял его, как животное.
Рука рыжего взметнулась к поясу. Драко скрипнул зубами. Его палочка осталась лежать на столе.

— Рон!

Драко изумлённо увидел нацеленную на рыжего палочку в руке Грейнджер. Ну да. Она ведь сняла с него чары, значит, вышла не с пустыми руками.
Уизли снова замер, таращась на неё.

— Рон... я всё тебе объясню. Просто входи в дом, — её голос звенел и прерывался, пальцы подрагивали, выдавая внутреннюю истерику.

Драко хранил молчание, боясь выпустить её руку, словно только на этом она ещё и держалась.
Сказать Уизли ему было нечего. Он мог лишь сдерживать собственную злость, обуявшую его неожиданно и мощно.

— Гермиона, — подал голос рыжий, — ты в порядке?

— Нет. Да. Все нормально!

Драко вздрогнул и покосился на неё. Если Уизли заподозрит малейшую опасность, исходящую от него, ему конец. Драко снова с тоской подумал о своей палочке.
Кем бы ни был рыжий недомерок, Драко уделал бы его в поединке. Сейчас — да.

— Почему он... — начал Уизли, но договорить не успел.

— Рон! Войди в дом! Я же сказала, что всё объясню.

Драко невольно подумал, что на месте рыжего немедленно повиновался бы. Даже на грани истерики Грейнджер умела быть убедительной.
Ей бы войском командовать с такой внутренней силой. И это она ещё не в форме.

Уизли послушался. Он поднялся на крыльцо, так и держа Драко на прицеле ненавидящих глаз, и лишь рядом с Грейнджер, опустившей палочку, перевёл взгляд на неё.
Напряженный до предела Драко наблюдал за обоими.

— Гермиона.

— Рон, — она попыталась улыбнуться, но получилось плохо.

Рыжий обнял её, крепко прижав к груди, и вызывающе взглянул на Драко поверх её плеча. Её рука выскользнула из его ладони.
Драко почувствовал во рту привкус крови и лишь тогда понял, что прокусил щеку изнутри. Сильно прикусил, но это привело его в чувство. За секунду до этого он готов был броситься на Уизли с кулаками, и черт с ней, с палочкой.
Теперь он стоял и смотрел, как крепкая рука рыжего обхватывает Грейнджер поперёк спины, а широкая ладонь гладит по волосам. Мокрым, волнистым волосам, которые Драко не высушил из-за идиотской ревности.
И понимал, что его недавние рассуждения о том, что быть с Поттером ей было бы логичнее и бла-бла-бла, превращаются в прах. Прямо сейчас.
Если бы Драко наблюдал более изящные руки Поттера на её теле, если бы яростью сверкали не серые, а зеленые глаза, ничего бы не изменилось. Ему точно так же страстно хотелось бы испепелить на месте любого, кто позволяет себе касаться её. Любого, кого она любит, ценит и подпускает к себе.
Драко думал, что убил бы собственного отца, будь у того телесная оболочка. Как ни жаждал вернуть его обратно.
Сейчас — да.
И он всерьёз опасался за свой рассудок.

— Пойдём в дом, Рон. Пожалуйста, — в её голосе звенели подступающие слёзы.

Уизли, наконец, отлип от неё, но продолжал поддерживать этой своей медвежьей лапой. Грейнджер повела плечами, аккуратно освобождаясь от его объятия, и он неохотно убрал руку.

— Идём, — она решительно толкнула дверь и встала на пороге, требовательно глядя на рыжего.

Тот поколебался пару секунд и, наконец, шагнул вперёд, едва не задев плечом Драко.

— Драко, — позвала она, впившись в него умоляющим взглядом. В глазах плескалась паника.

Драко сжал зубы и последовал за Уизли в дом. Повинуясь внезапному порыву, он коснулся её впалого живота, скрытого полотенцем. Её вспыхнувшие глаза словно подпитали его силой. Драко усмехнулся про себя и вошёл в дом.

***

Ни в одном самом странном своём сне Гермиона не видела такой картины. Рон Уизли и Драко Малфой за одним столом, на кухне в её домике на краю света.
Драко натянул футболку и держал палочку при себе. Ни черта не понимающий Рон бросил рюкзак у двери и уселся возле окна, подальше от Малфоя.
Гермиона не нашла ничего лучше, чем предложить им выпить. Драко ограничился чёрным кофе. Рон попросил пива, и она достала банку из холодильника, где всегда держала небольшой запас на случай его приезда.
Себе она налила стакан воды, тут же залпом осушила и налила ещё один.
Чёрт, она не знала, как ей начать этот проклятый разговор. Всё внутри дрожало так, что зубы лязгнули о край стакана, когда она пила. Гермиона представила, что Малфой всё же убрался из дома до приезда Рона. Тогда ей не пришлось бы сейчас судорожно пытаться сообразить, как вообще заговорить обо всём. Но... что, если Люциус снова атаковал бы? Раньше всё обходилось, но это было раньше. Когда он дремал в аду, который она носила в себе. Приезд Драко вызвал к жизни вулкан, а извержение остановить невозможно.
Гермиона боялась оставаться без Малфоя. И если быть совсем уж честной с самой собой, то просто не хотела.

— Ты собирался приехать в пятницу, — вырвалось совсем не то, что она собиралась сказать.

— Хотел сделать сюрприз, — буркнул Рон и мрачно уставился на неё, прозревая. — А к пятнице его бы здесь не было?

Гермиона метнула взгляд на Драко. Его губы превратились в тонкую полоску на бледном лице. Кто из них троих взорвется первым?..
Она беспомощно открыла и закрыла рот, видя, как закипает Рон.

— Он бы здесь был, — титаническим усилием воли Гермиона заставила себя начать. Волна злости, зародившаяся глубоко внутри, неудержимо поднималась, помогая ей совладать со страхом. — И он здесь останется, Рон. Тебе придётся выслушать меня или... покинуть дом. Прямо сейчас.

Она видела, как он потрясён и уязвлён, и чувствовала боль. Если Рон сейчас встанет и уйдёт, наверное, всем будет легче. Но боль усилится и не пройдёт никогда. Господи, сколько ещё боли она сможет выдержать?

— Рон, послушай...

— Хорошо. Послушаю. Я спать по ночам перестану, если не узнаю, каким долбаным ветром сюда занесло этого...

— Заткнись, — сквозь зубы бросил Малфой, избегая смотреть на Гермиону. Он смотрел в свою чашку с кофе и говорил будто бы с ней. Но его тихое «заткнись» легко перекрыло прочие звуки. Может, изрядная порция ненависти, вложенная в короткое слово, придала ему веса.

Гермиона обречённо смотрела на побуревшего Рона.

— Ты сам бы заткнулся, хорёк, — парировал он немедленно. — Я до сих пор не знаю, какого чёрта ты здесь делаешь.

— Включи мозги, — процедил Малфой, отставляя чашку. Теперь он смотрел Рону в глаза. — Я сижу перед тобой, живой и невредимый. Значит, меня сюда впустили. Ясно?

— Откуда мне знать, что ты не применил заклятий, тварь? — прорычал Рон, вскакивая со стула. Малфой немедленно отреагировал: в следующее мгновение уже стоял на ногах и целился палочкой в Рона. Тот, нимало не смутившись, выхватил свою.

— Экспеллиармус!

Гермиона поймала обе палочки и нацелила свою на Рона. Рон и Драко стояли с одинаково обалдевшим видом и молчали, что её полностью устраивало. Магическая дуэль в доме совершенно не упрощала ей задачи и не решала ни одной проблемы.

— Садитесь, пожалуйста. Оба, — произнесла она, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал. Злость улеглась, и неясно было, к лучшему ли это.

Рон и Драко переглянулись и с неохотой вернулись на свои места. Вряд ли мужская солидарность победит многолетнюю вражду, подумалось Гермионе, но когда они переглянулись... что-то в этом мелькнуло. Впрочем, теперь их объединяла безоружность и роль потенциальной мишени.

И она.

— Давайте сейчас все успокоимся, ладно? — она медленно опустила палочку и тоже села. Палочки Рона и Драко она положила на пол возле своего стула. — Рон... тебе предстоит кое-что выслушать. Я не хотела, чтобы ты узнал об этом, потому и... бросила всё. Потому и уехала сюда.

Рон открыл было рот, намереваясь что-то возразить, но Гермиона жестом остановила его.

— Пожалуйста, послушай. Это может оказаться… — А, к черту. — Это будет больно.

У Драко, глядящего на стол прямо перед собой, дернулась щека. Рон обратился в слух; напряжённое лицо напоминало маску.

Проще и безболезненнее для неё было показать Рону воспоминание. Легилимент из Рона был так себе, но всё же он бы справился. Но она не могла так с ним поступить. И не могла гарантировать, что после увиденного Рон не придушит Драко голыми руками, без всякой палочки.

И Гермиона начала.


Когда она описывала произошедшее в комнате для допросов — скупо, кратко, но честно

не совсем
какая-то её часть хотела

Рон прокусил губу.
Малфой обратился в соляной столб.

Когда рассказывала, как Гарри доставил её к мадам Помфри,

в Хогвартсе тот, кто нуждается в помощи, всегда получает её

Рон закрыл лицо. Драко бессознательно обнял себя, будто замерзал.

Гермиона заговорила о казни и почувствовала, как горло перехватывает, и голос начинает подводить. Она была не одинока: Драко выглядел не лучшим образом. Его пробивала дрожь, несмотря на пальцы, впившиеся в плечи, подобно когтям хищной птицы.
Рон застыл, скорчившись на своём стуле, и ловил каждое слово.

Труднее всего было рассказать о жизни после побега из Англии. Хотя это была самая короткая часть рассказа, и Рон уже видел её в этой жизни, пусть и по-настоящему не знал...
Труднее всего.
Но озвучить план избавления оказалось невозможным. Голос просто иссяк, как и силы.
Без этого Рон так и не поймёт, что здесь делает Драко Малфой — после всего, что она ценой предельного напряжения сумела рассказать.
Вслух. Впервые.
Гермиона готова была зарыдать от бессилия, чувствуя, как ускользает контроль над вниманием Рона, почти наяву видя, как он вымещает боль и ненависть на Малфое.


Может, и Драко почувствовал что-то похожее. Может, они уже настроены друг на друга.
Потому что он поднял глаза, качнул головой и взглянул на Рона.

— Я расскажу дальше. Расскажу, почему я здесь. Держи себя в руках, Уизли, как держал до этого. И мы не добавим нового дерьма к тому, в котором тонем.

Гермиона, вымотанная до предела своим рассказом, растерянно смотрела то на Драко, то на Рона, испытывая страх и благодарность одновременно. Рон подобрался, как перед прыжком, повернувшись к Малфою, но промолчал. Она боялась и представить, что творится у него внутри, но останавливаться было нельзя... нельзя было оборвать эту историю, нельзя позволить аду, в котором жила она, поглотить тех, кого она любила.
Хотя это было неизбежно.
Гермиона перевела взгляд на Драко, и не отводила глаз, пока тот не закончил.


Глава 16. Угроза

I am the reason your future suffers.
Slipknot «All Hope is Gone»



Рассказ Драко был лаконичен и закончился раньше исповеди Грейнджер. Он никогда не испытывал к Рону Уизли жалости или сочувствия. Этого не было и сейчас. Но в груди ворочалось неудобное ощущение: что-то вроде брезгливого сожаления.
Уизли выглядел отделанным парой Круциатусов.

— Гермиона, — наконец заговорил рыжий. Голос был хриплым от долгого молчания. А может, от сдерживаемых чувств. — Выйдем на крыльцо?

— Нет, Рон, — с дрожью в голосе ответила Грейнджер. — Таить больше нечего. Если ты сейчас уйдёшь, я... — она судорожно вздохнула. — Я тебя пойму. Если остаёшься, говори здесь.

Драко внимательно посмотрел на неё. Похоже, она для себя многое решила: отважно и рискованно. Не в первый раз он ощутил уважение к ней — изможденной, уставшей от страха затворнице. Но она уже не была столь беспомощна, какой он её нашёл. Особенно с палочкой в руках.

Уизли глубоко вдохнул, прикрыв глаза, шумно выдохнул. Потом встал и, не глядя ни на кого, вышел из дома, подхватив за лямку валявшийся у двери рюкзак.

Драко и Грейнджер переглянулись. В её глазах стояли слёзы.

— Он не вернётся, — прошептала она, качая головой, — не вернётся.

Драко не печалился на этот счёт. Но её разбитый вид причинял ему боль.
Он поднялся с места, подошёл и нерешительно погладил её по плечам. Грейнджер не сбросила его рук, но осталась сидеть, глядя в стол. Ладонями Драко чувствовал её напряжение. Некоторое время он смотрел на её макушку, потом склонился и поцеловал высохшие без его помощи волосы. Грейнджер заметно вздрогнула.

— Не надо, — тихо попросила она, не поднимая головы. Кровь прилила к его щекам. Он понимал, что она ждёт возвращения Уизли. Она объявила, что не хочет секретов в их маленьком кругу, и это требовало сил. Но позволить рыжему застать их вместе — это был другой уровень. Он понимал, но ничего не мог поделать со злостью.
Что ж...

Драко отстранился от Грейнджер, подошёл к двери. Не увидел ключа и взмахнул палочкой, запирая замок. Если Уизли вернётся, ему придётся подождать.
Драко отлично помнил, что она направляла палочку на рыжего, когда обезоружила их. Не на него.
Это тоже был выбор, хоть и, скорее всего, неосознанный.

Он повернулся к Грейнджер. Она смотрела на него молча, глаза казались огромными. Он медленно подошёл и остановился прямо перед ней, глядя сверху вниз. Грейнджер вжалась в спинку стула, беззвучно шевеля губами. Драко протянул руки и заставил её встать.
Кожа была горячей, и её бил озноб, как в лихорадке, но она больше не сопротивлялась. Он коснулся губами её мокрых щёк, осторожно поцеловал подрагивающие губы. Грейнджер откинула голову, закрыла глаза и подалась к нему, будто ища защиты или передышки.
Целуя её шею, Драко почувствовал, как под губами часто бьётся пульс. Ничего не стоит его остановить. Её кровь — так близко, под тонкой натянутой кожей. Он положил пальцы на беззащитное горло. Он сильнее. Он главный. Власть над ней в его руках, как и её жизнь. Тем более, когда она безоружна.

Ну конечно, папа. Ты не можешь стерпеть нежность к Грейнджер; никогда не выносил, когда трогали твои вещи. Только она ведь и для тебя больше чем вещь. Гораздо больше.

Драко отдёрнул руку и глухо зарычал, пряча лицо в её волосах. Грейнджер напряглась и отпрянула, но он держал её крепко, не отпуская от себя. В ушах шумела кровь. Он справится, в этот раз справится, и дальше будет легче. Должно быть легче...
Лишь её вскрик привёл его в чувство. Драко потерянно наблюдал, как она дрожащими руками стягивает на груди ворот домашнего платья. Как кривится от боли её лицо. Ощущал, как ноют пальцы, будто сведенные судорогой.
Он был уверен, что справится, но снова причинил ей боль.
Но, чёрт возьми, он едва не придушил её, а ведь хотел... Он не хотел. Но мог.
С этим же он справился. Так чего она дрожит, как мышь под дождём, и снова эти слёзы, господи, никчёмное создание, жалкая грязнокровка, жалкая и такая беспомощная, такая...

— Драко!

Он потряс головой, пытаясь прогнать красный туман, снова застивший разум. Грейнджер стояла, направив на него палочку. В глазах светилась решимость.

— Драко, — повторила она, — борись. Пожалуйста...

Её голос дрогнул, и муть в голове окончательно развеялась. Его не успела обуять чужая ярость при виде нацеленной на него палочки, но он был слишком близок к безумию. И всё же вновь победил... сколько в этой победе было его силы, а сколько — Грейнджер, он не знал.

— Я в порядке, — Драко поднял руки в знак того, что безопасен. — Уже да. Правда.

Грейнджер несколько секунд не двигалась, потом медленно опустила палочку и рухнула на стул, дрожа от пережитого страха.
Драко снова подошёл, опасаясь трогать её. Проклятье. Внезапные атаки выматывали его, не давая расслабиться ни на минуту.
И всё же он верил: в собственную силу; в то, что в конце концов научится сопротивляться с самого начала. Не вынуждая её защищаться от того, кто должен сам защитить её.

— Прости, — пробормотал Драко, осторожно касаясь её щеки. Она вздрогнула, но удержалась, чтобы не отпрянуть. Лишь невольно схватилась за грудь.

Драко молча убрал ее руку, отогнул край расстёгнутого ворота. Она смотрела на него огромными глазами, и он отвёл взгляд, чтобы увидеть новое свидетельство собственной слабости.
На груди багровели следы пальцев — его пальцев. Как надо было сдавить эту несчастную грудь, чтобы оставить такие синяки? Теперь, когда Люциус перестал пытаться убить Грейнджер, Драко только и делает, что калечит и лечит её.
Он дотянулся до своей палочки, так и лежавшей под стулом, и зашептал привычные заклинания. Отметины на её груди медленно исчезали, а она так и не сводила с него глаз. Словно зачарованная.
Чёрт, как она зависит от него.
Они трое всё больше зависят друг от друга... и теперь ещё Уизли.
Впрочем, он может и не вернуться. В отличие от Грейнджер, Драко надеялся на это.
Он шагнул чуть ближе, под ногой что-то брякнуло. Драко посмотрел вниз и понял: Уизли точно вернётся. За своей палочкой.

***

Страшно, страшно, страшно. Страх обуял Гермиону, когда она почувствовала пальцы Малфоя на своей шее. Подрагивающие от напряжения, готовые надавить, сжать, стиснуть... перекрыть кислород. Оборвать её жизнь. Прекратить существование. Когда она почувствовала приближение тьмы — той самой, из утреннего видения.
А потом он прижался к ней — он прижался, а другой, проникший в его разум и душу, прижал к себе её, и снова причинял боль, стремился уничтожить. Да... это пугало и ввергало в отчаяние. Но у Гермионы было оружие: её палочка и привязанность Малфоя. Второе позволяло привести его в чувство; первое — чувствовать себя в относительной безопасности после этого.
...После атаки на разум Драко и, как следствие, насилия с его стороны, Люциус на время отступал, и им оставалось это время.
Он снова совладал с собой и залечил её раны, нанесённые им самим. Она снова преодолела страх и ярость, найдя в себе крохи доверия. Пальцы Малфоя заскользили по излеченной груди — на этот раз именно его пальцы, сейчас только он. От его дыхания над ухом кожа покрылась мурашками. Гермиона прерывисто вздохнула и уткнулась лбом в его плечо, обнимая в ответ, желая раствориться в его прикосновениях, в его запахе; забыться в спасительном тепле его тела. Эти передышки давали ей силы идти дальше. Малфой подхватил её за бёдра, и Гермиона обвила его ногами, крепче обнимая за шею. Не отрываясь от её губ, он понёс её к кровати.
И споткнулся от резкого стука в дверь, едва не рухнув на пол вместе с ней.

— Это Рон, — произнесла она, глядя то на дверь, то на Малфоя. Сердце колотилось, как бешеное.

Он опустил её на ноги; поморщившись, поправил ширинку. По его лицу было ясно, что её эмоций он не разделял. Гермиона лихорадочно одёрнула платье, пригладила волосы и шагнула в сторону двери. Малфой схватил её за руку. Мгновение она изумлённо смотрела на него, потом он решительно притянул её к себе, сунул руку под платье, стиснул ягодицу. Гермиона ахнула и попыталась его оттолкнуть. Малфой быстро, но крепко поцеловал её в раскрытые губы и выдохнул:

— Он никуда не уйдёт.

— Откуда ты знаешь? — яростно прошептала она, задыхаясь.

— Он забыл здесь свою палочку, — пробормотал Малфой, — она под твоим стулом.

Боже. Гермиону словно ударили — наотмашь чем-то тяжелым. Он вернулся за палочкой... и даже если скажет, что это не так, она не сможет поверить ему до конца.

Пальцы Малфоя пробрались к ней в трусы, и смятение отступило под напором горячей волны. Гермиона коротко застонала, всё ещё сомневаясь, может ли вести себя так, как настаивал Малфой.
В дверь снова постучали — громко и требовательно. Гермиона вздрогнула и уставилась на Малфоя, дыша прерывисто и шумно. Он едва заметно усмехнулся и толкнул её на кровать, торопливо расстегивая джинсы.

— Зато тебе не придётся объяснять ему это словами... он поймёт и так.

Его руки прошлись по её бёдрам, содрали трусы. Гермиона почувствовала горячее прикосновение, и спустя мгновение Малфой вошёл одним движением на всю длину. Вышел, мощно толкнулся ещё раз, и ещё, сдвигая её выше, к подушкам. Всё произошло слишком быстро, слишком сильно, но это был он и только он; и она была с ним.
Малфой крепко держал её за талию, двигаясь резко и быстро; и погремевший в третий раз стук в дверь подстегнул её к развязке. Гермиона вскрикнула, кончая быстро и внезапно, и через секунду Малфой присоединился, содрогнувшись глубоко в ней, и без сил повалился рядом, увлекая её за собой, чтобы не выскользнуть. Она оплела его ногами и рывком подалась навстречу, чтобы продлить нахлынувший экстаз, от которого заложило уши гулким звоном. Малфой дернулся в ответ, изливаясь без остатка, словно желая остаться в ней навсегда.
Слегка отдышавшись, они всё-таки разомкнули объятия и быстро привели в порядок себя и сбитую постель.
Гермиона отыскала свою палочку и медленно пошла к двери, за которой воцарилась тишина. Ноги всё ещё дрожали.

Рон сидел на крыльце. Он не обернулся, когда она отворила дверь, сняв заклинания Малфоя. Гермиона смотрела на его напряженную спину и молча ждала.
Рон вздохнул, подцепил за лямку свой рюкзак и поднялся на ноги.
Гермиона отступила в сторону, безмолвно приглашая войти.

— Я остаюсь, — мрачно сказал он, меряя взглядом Малфоя за ее спиной.

Гермиона уловила, как тот еле слышно фыркнул.

— Остаёшься... в Австралии? — осторожно уточнила она, не сводя глаз с Рона. Он покачивался с пяток на носки, держа руки в карманах.

— Остаюсь в этом доме.

— Становится тесновато, — заметил Малфой.

— Да, пожалуй, — отозвался Рон. — Почему бы тебе не переехать?

— Рон, послушай... — начала Гермиона, но он будто и не видел её, изучая Малфоя поверх её плеча.

— Нет, — бросил тот. Гермиона обернулась: Малфой, как отражение, смотрел исключительно на Рона, сунув большие пальцы за шлёвки джинсов.

— Рон! Ты недопонял. Я не могу оставаться без него, — с трудом выговорила она, глядя Рону в переносицу.

— Серьёзно? — Истолковать выражение его лица было трудно.

— Да. Он каждый день спасает мне жизнь, — просто ответила она.

— Гермиона, — его голос дрогнул от сдерживаемой ярости. Она чувствовала её, как волну жара от раскалённой плиты. — Ему не пришлось бы тебя спасать, если бы...

— Если бы не Люциус, — перебила она звонко. В горле натянулась струна, готовая вот-вот лопнуть. — Это его вина и... и моя, — закончила она хриплым шёпотом. — Не Драко.

— Вот как, — протянул Рон, вглядываясь в её лицо потемневшими глазами. — Драко.

— Его так зовут, — еле слышно ответила она. — Это глупо, Рон.

— Глупо, — повторил он, словно впервые слышал это слово. — У меня для тебя новости, Гермиона. В этом... в этом всём нет твоей вины.

Она зажмурилась и помотала головой.

— Он останется здесь, Рон. Мы слишком далеко зашли, чтобы отступать. Так уж вышло, что я не могу без него. И он не может без меня.

Рон вздрогнул и отшатнулся, словно она с размаху ударила его. Видеть это было невыносимо больно, и Гермиона чувствовала, как в уголках глаз собираются жгучие слёзы.

— Сними медальон, Рон, — прошептала она.

— Что?

— Неважно, — она коротко всхлипнула и прижала к губам ладонь, не давая рыданию вырваться.

— Я остаюсь всё равно, — сказал Рон. Чужим голосом, не вяжущимся со словами. — Не могу оставить тебя с ним.

— Дашь ему спальный мешок? — поинтересовался Малфой.

Рон изменился в лице и шагнул мимо Гермионы. Она схватила его за локоть, но он легко вырвался.

— Освоился здесь, Малфой?

— Успел обзавестись манерами, Уизли? Вспомнил, как меня зовут?

— Что ещё ты успел? — Рон пропустил колкость мимо ушей.

— То, зачем приехал, — оскалился Малфой.

— Рон! — выкрикнула Гермиона. Голова шла кругом. — Посмотри на меня!

Рон повернул голову. Он напоминал сторожевого пса в шаге от грабителя.

— Ты вернулся за палочкой?

Его рука машинально метнулась к поясу. Этот жест и секундная растерянность на лице послужили ей ответом на мучивший вопрос.

— Ты оставил у меня свою палочку, — улыбнулась она, глотая слёзы.

Время для схватки было упущено. Без неё не обойдётся, она знала. Но не сейчас.
Сейчас она была рада, что Рон вернулся не за палочкой.
За ней.

Жестокий спазм скрутил внутренности. Пробормотав: «Простите», Гермиона бросилась в ванную.

***

— Что это? — ошарашенно произнёс рыжий.

— То самое, — сквозь зубы бросил Драко, склонив голову и вслушиваясь в звуки из-за стены.

Они быстро стали невыносимыми, и он сорвался с места. Топот за спиной сказал ему, что Уизли следует за ним.

В этот раз Драко пришлось буквально вытаскивать Грейнджер из унитаза, потому что она почти потеряла сознание к их появлению. Мелькнула мысль, что, может, стоит предложить ей обрезать волосы покороче. Так лучше будет видно её лицо: дышит она, к чёртовой матери, или уже нет.
Бледный Уизли стоял и смотрел, как она лежит у Драко на коленях, пока он приводит её в чувство. Слава богу, её сердце по-прежнему билось, и Драко привычно подхватил её на руки и посадил в ванну. Не задумываясь, начал стаскивать платье.

— Что ты делаешь? — осипшим голосом спросил рыжий.

Драко замер и обернулся.

— Собираюсь смыть с неё это всё, — он повёл рукой, указывая на испачканное платье и слипшиеся сосульками волосы, — и помочь прийти в себя. А на что похоже, Уизли?

Тот провёл ладонью по лицу и опустился на корточки у дверного косяка.

— Почему ей так плохо?

— Тебе рассказали об этом, — зло буркнул Драко. — Спусти воду.

Рыжий пару секунд осмысливал сказанное, потом в унитазе зашумела вода.
Грейнджер открыла глаза, заметила Уизли и отвернулась с жалобным стоном.

— Тихо, тихо, — пробормотал Драко, поливая её из душа. И добавил себе под нос: — Так до него потихоньку и дойдёт.

Она подтянула колени к груди и обхватила руками, пытаясь укрыть от рыжего наготу и беспомощность. Драко не знал, как её успокоить на этот счёт, только молча злился — на них обоих. Здесь, в австралийском доме у них с Грейнджер успел сложиться маленький мир, закрытый от посторонних глаз. Закрытый на все возможные замки. Уизли был посторонним в квадрате, но только для Драко. Грейнджер и рыжего связывала целая жизнь, и невозможность её постичь снова накрывала Драко волной отчаяния и гнева.
Их недавняя жизнь с Грейнджер была гораздо короче... но совершенно особенной.
Он закончил отмывать её, поднялся на ноги, потянулся за полотенцем.

— Давай я, — Уизли сдернул полотенце с крючка, рука Драко схватила пустоту.

— Я выйду сама, — прерывающимся голосом отозвалась Грейнджер и попыталась встать. Рука соскользнула по бортику ванны, она приложилась о бортик и застонала, схватившись за голову.

— К чёрту идите, — сквозь зубы прошипел Драко. Вырвал из рук рыжего полотенце, сгрёб Грейнджер в охапку и вынес из ванной.


— Тебе бы поспать, — сказал он обессиленной Грейнджер, лежащей на кровати. Он укрыл её пледом, который призвал из шкафа, — тем самым пледом, что она стелила ему в первую ночь. Предложил зелье от головной боли, но Грейнджер отказалась.

— Думаю, не стоит, — прошептала она, кладя руку на совершенно плоский живот. Драко мысленно поздравил её с поехавшей крышей, удивился, что это происходит так рано, но настаивать не стал.
Напоил её водой и оставил в покое.
Уизли сидел на кровати с другой стороны и молча наблюдал за их общением. Драко решил, что, с одной стороны, есть плюсы в его присутствии. По крайней мере, можно оставить Грейнджер под присмотром на какое-то время.
Он взял из ящика стола мятую пачку и, не оглядываясь, вышел на крыльцо.

Уизли присоединился к нему минут через десять. Подошёл, постоял немного и сел на ту же ступеньку. Максимально далеко от Драко.

— Она спит.

Драко кивнул, не отвечая. Он чувствовал усталость, неадекватную для первой половины дня.

— Давно куришь?

— С тех пор как я здесь, — неохотно процедил Драко. Меньше всего ему хотелось болтать с Уизли. — И это её сигареты.

— Не знал за ней такого.

— Ну, ты много чего не знал. И не знаешь до сих пор. И не понимаешь, даже когда тебе рассказывают, — Драко не хотел заводиться, но тупость рыжего выводила из себя.

— Слушай, Малфой, — с угрозой начал Уизли, но отчего-то запнулся и сказал явно не то, что собирался: — Дай сигарету.

Драко не глядя протянул ему пачку.

Рыжий прикурил от палочки, глубоко затянулся и выпустил тугую струю дыма.

— Мне очень трудно уложить в голове всё, что вы рассказали, — задумчиво произнёс он, тоже не глядя в сторону Драко. — Да... я буду удивляться и задавать вопросы, которые ты посчитаешь глупыми. Но я не оставлю её с тобой. Больше не оставлю её. Чего бы мне это ни стоило. Готовься уживаться со мной, Малфой, — Уизли щелчком отправил окурок на землю и сжёг взмахом палочки, прежде чем тот коснулся земли. Затем поднялся с крыльца и вернулся в дом, оставив Драко изумлённо переваривать сказанное.
Он посидел немного, выкурив ещё одну сигарету, чтобы успокоиться и не вломить рыжему сразу по возвращении. Получалось так себе, но Драко призвал на помощь всё самообладание, которым располагал, и пошёл в дом — взглянуть на Грейнджер.
И оказалось, там было на что посмотреть.

Уизли — на коленях на полу — ничком распластался на кровати и беззвучно вздрагивал. Она сама сидела на подушках, вжавшись в спинку кровати, вцепившись руками в волосы, и смотрела на него глазами размером с блюдца. Драко пробрала дрожь от её обезумевшего взгляда. Он осторожно приблизился к кровати, сжимая палочку и гадая, кого здесь стоит спасать в первую очередь.

— Грейнджер? — тихо позвал он. Взгляд метался между нею и рыжим. — Что происходит?

— В доме отребье, Драко, — произнесла она, медленно повернув к нему голову. — Следи, чтобы его руки не касались того, что ему не принадлежит.

Драко, как зачарованный, смотрел в её почерневшие глаза, не в силах отвести свои. Его одолело навязчивое желание немедленно опорожнить мочевой пузырь.

— Грейнджер, — повторил он дрогнувшим голосом. — Гермиона. Борись, — совсем как она ему несколько часов назад.
У него закончились силы и слова. Он мог только стоять и смотреть, как из её безумных глаз ползут слёзы.

— Драко, — прошептала она. — Драко...

Он словно очнулся: бросился к ней, и она обмякла в его руках, заходясь рыданием.

— Д-драко, — подвывала она, зарывшись ему под мышку. — Рон... Ро-он, — она показывала рукой в сторону Уизли, который так и лежал лицом в кровать, продолжая подёргиваться.

Драко выхватил палочку и направил на него.

— Фините Инкантатем!

Ничего не изменилось.

— Чёрт... Что ты на него наложила? — Драко встряхнул Грейнджер, заставив посмотреть на себя. — Что произнесла? Вспомни.

— М-менто мор... морт…*

— Проклятье, — выругался Драко и выпустил её, уложив на подушки. Изо всех сил сосредоточился, максимально отрешившись от острой неприязни к Уизли, и поднял палочку.

— Терео**.

Уизли перестал дрожать. Теперь он лежал неподвижно, и Драко не был уверен, что видит, дышит он или нет. Он прикрыл глаза, ещё сильнее стараясь сосредоточиться.

Терео!

Пару секунд тишину нарушали только приглушённые всхлипывания Грейнджер. Потом Уизли мучительным усилием поднял голову.

_______________________________________
*Менто Мортис (Mento Mortis) – темномагическое заклинание, вызывающее ощущение смертельного, всепоглощающего ужаса перед тем, кто его накладывает (с) harrypotter.com.ua
**Терео (Tereo) – заклинание, снимающее эффект проклятия (с) harrypotter.com.ua



Глава 17. Выдох

Wait a second, let me catch my breath.
Remind me how it feels to hear your voice.
Alan Walker «Sing me to sleep»


Она задремала, но мгновенно просыпается, когда он входит в дом и неосторожно щёлкает замком, затворяя дверь. Лежит с закрытыми глазами, слушая, как он бродит по комнате; старается ступать тихо, но получается плохо. Гермиона улыбается про себя, думая, какой он большой и тяжелый. Вспоминает, как ей нравилось искать успокоения и защиты на его широкой груди... безнадёжно давно. Шла война, гибли друзья, смерть брела за ними, как привязанная. И они цеплялись друг за друга, как последние люди на земле; верили, что так сумеют выжить, путали это с любовью. Точнее, Рон не путал: он любил.
Утонув в воспоминаниях, Гермиона вздрагивает, когда он касается её виска. Ласково гладит по щеке, мешкает секунду, проводит пальцем по краю нижней губы. Она затаивает дыхание, растерявшись, и чувствует у своего лица тёплое дыхание. Распахивает глаза...
...в голове разрывается петарда. Чертова смертельная шутиха разносит в клочья её волю и разум, повергая в вязкую, горячую тьму.
Не помня себя, Гермиона толкает его в грудь и рывком садится на подушки.


— Как ты достала палочку?

— Как твой отец ударил меня в аврорате?

— Я думал, это было случайностью. Разве это не то, что мне надо бы знать?

— Я тоже думала. Я ведь писала об этом в письме, которое ты помнишь наизусть.

— Значит, это и для тебя было неожиданностью?

— Господи, Малфой... это допрос?

— Нет. Я просто пытаюсь принять новые обстоятельства. Пытаюсь быть готовым ко всему. Получается хреново.

— Я знаю. Это было более чем неожиданно. Я устала себе напоминать, что расслабляться нельзя, нельзя ни на минуту, но... Но.

— Ты не виновата. Никто не мог предположить, как он среагирует на Уизли.

— Я могла. Мне стоило его предупредить.

— Ты не можешь предвидеть всё. Просто будем настороже. Как будто было иначе...

Рон изумлённо отшатывается, глядя на неё во все глаза. Ненависть. Всепоглощающая ненависть, омерзение, ярость. Как он посмел явиться сюда, приблизиться к ней, коснуться её; как осмелился даже подумать о том, чтобы поцеловать? Она принадлежит не ему, никогда ему не принадлежала. Ублюдку следует помнить об этом и не повторять ошибок. Чтобы легче усвоить урок, ему следует помочь.
Она призывает палочку; та прилетает со свистом и с силой врезается в руку, причинив боль, но это неважно.
Она направляет палочку на обалдевшего Рона и произносит тёмное заклинание, с наслаждением чувствуя силу и власть над жалким человеческим существом, посягнувшим на чужое. Видит его ужас; смотрит, как искажается его лицо; упивается его страхом.
Он закатывает глаза и падает на кровать у её ног, конвульсивно подергиваясь. Припадочный слабак. Она опускает палочку.
В марианских глубинах собственной души она истошно кричит, зовёт, уже не надеясь на помощь.
Она улыбается.


Вряд ли Малфой услышал её зов, но он пришёл, и пришёл вовремя. Чтобы спасти Рона. Гермиона знала заклинание, которое применила к нему — о, она знала много темномагических заклинаний. Люциус был настоящим профессионалом и постоянно совершенствовался. Но если она не может контролировать себя, подобно Драко, Рону просто опасно быть с ней рядом. По крайней мере, наедине. Одолеть её и Драко одновременно у Люциуса не получится... наверное. Значит, пока они втроём, Рон в безопасности.
Если когда-нибудь захочет к ней приблизиться.

Когда Гермиона, наконец, встала с кровати, под собой она нашла большое мокрое пятно. Обмочилась от страха, как ребёнок. От страха и потери контроля над собой.
Кажется, ей удалось убрать эту позорную и ужасающую самим фактом появления лужу незаметно для Драко. Рону было совершенно не до того, даже если бы он угодил туда лицом.
Гермиона впервые видела его таким напуганным, просто вне себя. В арсенале Малфоя-старшего было заклинание помягче, наводящее на жертву инфернальный ужас, — но не перед тем, кто его накладывал. Для близкого ей человека Люциус выбрал более жестокий вариант. Теперь лютый страх Рону внушала она сама.
И, боже милостивый, как это было больно.


Вечером за ужином Гермиона сидела над почти нетронутой тарелкой и смотрела в одну точку. Рон сидел напротив, глядя мимо, и она не могла не думать, что он больше не пытается коснуться её. Более того, избегает приближаться. И она его понимала.
Услышав, как не сработало Фините Инкантатем, и какое заклинание применил Малфой, чтобы снять с Рона проклятие, Гермиона вспомнила. Точнее, она это знала — потому что знал и умел Люциус, — и применила к Рону тёмную магию.

— Ты должна есть, — сказал Драко, кивая на её тарелку. — Если не нравится, скажи, чего тебе хочется.

— Я просто не голодна, — попыталась закрыть тему Гермиона. Но, похоже, присутствие Рона так раздражало Малфоя, что его энергия искала выход.

— Ты не справишься, если не будешь есть. Не знаю, как в тебе душа держится.

Её бросило в жар от его откровенности. Но разве она сама не ратовала за искренность между ними троими?
Рон её опередил, заговорив впервые за несколько часов.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, но ты... — он взглянул на Гермиону, и она видела, что это стоит ему усилий. — Ты уже беременна.

— Да, — ответ потребовал от неё не меньше сил. — Мы не были у врача, но... я чувствую это.

Рон скептически поднял брови, но это была бравада. Главное он услышал.

— И да, Рон, — Гермиона решила говорить, пока может, раз начала. — Мы с Драко спим вместе.

Ну вот и всё. Как прыгнуть в воду с вышки. Даже дыхание перехватило.

— Ты думала, что с тобой будет, если... когда ты родишь? Чем будет этот ребёнок? Что ты будешь с ним делать? — Рон повернулся к Малфою. — А что будешь делать ты?

— Нет, — призналась она. — И знаешь, это объяснимо. Чем бы он ни был, это моя надежда. На свободу, на жизнь. Ты не понимаешь, что представляет из себя моя жизнь, Рон. Я давно поставила на ней крест и просто ждала смерти — как избавления. А потом приехал Драко, — она взглянула на Малфоя, и говорить стало легче. — И у меня появилась эта надежда.

— Так вот, — мрачно продолжил Рон, дослушав её тираду. — Этот ребёнок нужен ему. Или... им, — его передёрнуло, и Гермиона ощутила странное чувство сродни ревности. Или обиде. Или то и другое вместе. — Я останусь с тобой. При любом раскладе. Я за тем и вернулся.

Он откинулся на спинку стула и потёр лицо руками.
Малфой смотрел в стол перед собой, намертво закусив губу. Гермиона подумала, что сейчас из-под зубов побежит струйка крови.

— Спасибо за твою самоотверженность, — её голос дрогнул, но она глубоко вздохнула и совладала с собой. — Я хочу просто дожить до этого момента. А как всё сложится дальше, не знает никто.

Малфой поднял на неё взгляд. Гермиона поняла, что, ненавидит она его или нет, но хочет смотреть в эти глаза вечно. Может, это был мимолетный момент... а может, что-то глубже. Сейчас она не могла разобраться.

— Я не могу понять вот чего, — снова заговорил Рон, и она посмотрела на него настороженно. — Если ты уверена, что цель достигнута, почему ты спишь с ним?

Гермиона ещё раз прокляла себя за объявленную честность. Она была совершенно не готова к подобным вопросам. От Рона — в первую очередь.

— Я... Меня тянет к нему, Рон, — призналась она, избегая смотреть на Малфоя. Потому что других ответов не было. Любой другой прозвучал бы фальшиво и по-идиотски.

— Он тебе нравится?

— Я ответила тебе. Достаточно ясно.

— Гермиона, — Рон развёл руками и уронил их на стол. — Господи, какого чёрта? Малфой сломал тебе жизнь! А это — его сын, — он ткнул пальцем в Драко, словно тот был предметом обстановки. — Тебе недостаточно?..

— Хватит, — рявкнул Малфой, так что Гермиона вздрогнула и уставилась на него. Он побледнел и дрожал, как лошадь, готовая пуститься в галоп. — Ей достаточно, Уизли. Более чем достаточно. И кто ты такой, чтобы устраивать здесь допрос?

— Я её... — Рон запнулся, кипя от ярости. — Друг!

— Друзья ведут себя иначе, — парировал Малфой. — Тебе это должно быть известно, ведь вы были охуенными друзьями, ребята, все трое, не так ли?

— Что значит были? — Рон побагровел, вцепившись пальцами в край стола.

— Я даже не знаю, что сказать, дай-ка подумать, — Малфой прищурился, взявшись за подбородок. — Один женился, развёлся и наезжает в гости, ни черта не зная о своей обожаемой Грейнджер. Второй довольно много знает, но безвылазно торчит в Министерстве, списавшем её на пенсию в двадцать шесть лет. Господи, — он возвёл глаза к небу, цокнул языком. — Почему ты не подарил мне таких верных и надёжных друзей?

— А ну заткнись, Малфой, — прошипел Рон, несвойственно бледнея. — Заткнись сейчас, потому что ещё минута, и мне просить об этом не придётся. Что ты знаешь о нас, чтобы делать свои поганые выводы...

— Ваша дружба осталась в прошлом! — выкрикнул Малфой, выпрямляясь на стуле. — Ты её предал, и он её предал, какие, на хер, друзья?!

Гермиона застыла, как парализованная. Её накрыло ощущением нереальности. Это сон. Она спит и видит грёбаный сон.

— А ты — ты вообще конченый, — продолжал Малфой. Его несло. — У вас с ней вроде была любовь, или нет? Как же вышло, что ты взял да и женился — упс! — не на ней?

Рон вскочил на ноги и выхватил палочку. Малфой сделал то же. И только Гермиона, судорожно зашарив вокруг, своей палочки не нашла.

— А что ты будешь делать, — гнусаво спросил Драко, неожиданно опустив руку, и подступил ближе к Рону, — если она станет меня защищать?

— Не она, — процедил тот, почти не разжимая губ. Его палочка едва не упиралась Малфою в грудь.

— Ну, пусть не она, — согласился Малфой. — Но тем более: ты, скорее всего, не справишься.

Рон ткнул его палочкой в солнечное сплетение. Малфой словно и не заметил.

— Некоторое время назад я с трудом привёл тебя в чувство, когда ты всего лишь коснулся её. Сейчас собираешься напасть на меня. Как думаешь, Уизли, справишься ты с арсеналом моего отца? Или мне теперь придётся по очереди вытаскивать вас двоих с того света?
Гермиона подавила подступающую дурноту. Она снова чувствовала тяжёлую, вязкую ненависть к Драко. Почему он не может быть ей просто безразличен?
Злила глупость собственного вопроса.

— Я не хочу защищать вас друг от друга, — выговорила она, вставая. — Не хочу видеть ваших драк. Поэтому, пожалуйста, не надо их устраивать. Лучше от этого не будет... никому.

«Особенно мне», — хотелось ей добавить, но она промолчала.
Рон медленно опустил палочку и отступил от Малфоя, брезгливо скривив губы. Тот отзеркалил гримасу и вернулся на своё место.
Кое с чем, оказывается, она может справиться и сама. Гермиона снова подумала о собственной силе. Собственной власти. Эта мысль казалась ей всё более оправданной.

***

Драко не мог больше оставаться в доме. Если Грейнджер не желала драк, то и не должен был. В конце концов, он оставлял её не одну, а мозги Уизли — хотелось верить — немного встали на место после темномагического удара. Драко даже не был уверен, кто из них в большей опасности: Грейнджер или рыжий.
Он шагал по улице, поглядывая по сторонам, физически ощущая, как медленно отпускает напряжение. Не так уж и плохо, что за ней появилось кому присмотреть. Люциус охранял Грейнджер даже от него... Уизли не рискнёт приближаться к ней, по крайней мере, сегодня. А Драко не помешает сделать кое-какие дела и просто выдохнуть.

Сосредоточившись, он нашёл совятню и отправил сову матери. Следующая полетела с письмом в магазин. Расплатившись с сонным служителем, Драко расспросил его, оставил пару монет сверху за любезность и отправился дальше.
Австралийское отделение Гринготтса работало круглосуточно, и это его устраивало. С пятницы его кошелёк не то чтобы сильно похудел, но приятно было знать, где в любой момент можно взять денег. Здешние гоблины показались ему более расслабленными, чем лондонские, и общение с ними почти не напрягало. Драко снял со счёта денег, наложил на себя защитные чары. Выходя из банка ночью в незнакомом месте, он не хотел столкнуться с неприятностями. Постоял на ступеньках, чувствуя, как поднимается настроение. Возвращаться пока не хотелось. Пусть Грейнджер решает, чем кормить и где устраивать на ночь Уизли, но только без него.
Он заслужил немного отдыха.
Драко вспомнил встречу с ней, когда им так и не довелось поесть. Он нашёл неплохой идею снова наведаться в «Золотую кукабару» и оценить тамошнюю кухню.


— Я вас уже видела.

Драко вздрогнул от неожиданности, не сразу поняв, что обращаются к нему. Он с удовольствием поужинал и наслаждался чашкой кофе, глядя в небо над ночным океаном.

— А... да, — ответил он улыбчивой официантке с гладкими чёрными волосами. — Я здесь второй раз.

— Ага, — кивнула она, ловко собирая пустые тарелки и приборы, — вы были с девушкой. Только совсем ничего не съели и быстро ушли.

— У вас хорошая память, — улыбнулся Драко. Она напоминала ему Панси: такая же звонкая и непосредственная.

— Я запоминаю красивых людей, — охотно продолжила официантка. — И ваша подруга была красива. И очень стройная. Даже слишком. Ох, — она вскинула на него испуганный взгляд. — Простите. Болтаю лишнее.

— Да нет, всё нормально, — сказал Драко, с интересом изучая её. — Она не подруга. Давняя знакомая... учились вместе.

Он не собирался делиться подробностями с посторонней, но девушка незаметно располагала к общению. Точно, Панси такая же. А он скучал по ней.

— Ясно, — кивнула официантка и лучезарно улыбнулась. — Закажете что-нибудь ещё?

— Нет. Принесите счёт, пожалуйста.

Драко проводил её взглядом с некоторым сожалением. Всё-таки были люди, которых ему не хватало больше, чем он готов себе признаться. Панси... Тео, Блейз. Рановато впадать в меланхолию и писать мемуары, но глубоко в душе еле слышно перебирали струны, вызывая к жизни старые воспоминания.
Ещё и эти двое: Уизли и Грейнджер. Несмотря на свою обличительную речь, Драко завидовал. Они сохранили свою дружбу — некоторую близость, во всяком случае. Не в первозданном виде, но ведь и лет прошло немало. Отношения меняются вместе с людьми. Факты говорили: рыжий рядом с Грейнджер, а Драко один.

Девушка принесла счёт, и он спросил, как её зовут.

— Тереза. Тереза Макдауэлл. А вас?

— Д... Томас, — представился Драко. — Мэдсен.

— Теперь мы знакомы, мистер Мэдсен, — она так искренне радовалась, что Драко невольно улыбнулся в ответ. По крайней мере, казалась искренней. Он не знал, за каким чёртом представился вымышленным именем.

— Просто Том.

— О, — она подняла брови и кивнула. — А я просто Тереза. Приятно с вами поболтать, Том. Хорошего вам вечера.

— Спасибо. Вам тоже.

— Приходите ещё. И приводите знакомую.

— Спасибо, — Драко всё ещё улыбался, но она, наверное, заметила что-то в его глазах и смутилась.

— Ну, мне пора бежать. Простите за назойливость, Том, — и она упорхнула к другому столику, где только что расположилась шумная компания.

К словам Драко добавил неплохие чаевые и покинул ресторан. Глубоко вдохнул солёный воздух, потряс головой. Можно было прогуляться по берегу под защитой заклинаний, но слишком свежи были воспоминания о той ночи. Когда он блевал на песок, пытаясь извергнуть из себя картины

ощущения

показанные ему Грейнджер.
Драко вздохнул и пошёл к дороге в надежде поймать такси.


Уизли он застал на крыльце. Огонёк его сигареты мерцал в темноте, как крохотный маяк. Внутри у Драко что-то оборвалось, но в следующее мгновение он осознал: будь что не так, рыжий встречал бы его на улице. Наверное... Или прислал бы патронуса. Или был в доме — что угодно, кроме мирного перекура на крыльце.
Драко неторопливо подошёл и встал рядом, опершись на перила.

— Всё в порядке?

— Нет.

Голос Уизли звучал мрачно, но без паники. Драко ещё немного расслабился и попросил у рыжего сигарету.

— Что не так?

— Ты серьёзно? — Уизли повернулся к нему и прожёг взглядом сквозь тьму. Ну, наверное, думал, что прожигает. — Всё не так.

— Ты к этому привыкнешь, — усмехнулся Драко, не чувствуя ни грана веселья. — Поймёшь, что «в порядке» у нас означает: все пережили этот день.

У нас.

— У нас, Уизли. Так уж вышло, что мы с ней связаны. Будь уверен, это последнее, о чём я мечтал, — Драко физически ощутил волну ненависти рыжего, как удар прибоя. — Спокойно. Я говорю о малой вероятности. Ты сам разве мог предположить когда-нибудь такое? Я и Грейнджер. Я — нет.

— Твой отец начал это, — Уизли отвернулся, и его ненависть вместе с ним. — Он во всем виноват.

— Ну вот, это прогресс. Ты понял, что я не сам однажды утром проснулся и решил: почему бы мне не разыскать Гермиону Грейнджер, не узнать, как она поживает? А вдруг у нас что-то выйдет. Хм-м, отличная мысль. Найму детективов, чтобы найти её на чёртовом краю земли и облететь половину мира на богом проклятом маггловском агрегате среди магглов, которых так люблю. Поселюсь в её уютном домике — плевать, что она меня ненавидит и готова убить на пороге, — и подожду, не приедут ли в гости её лучшие друзья. Ведь мы были так близки в школе, я определённо соскучился, — Драко со свистом втянул воздух в легкие, осознавая, что высказался на одном дыхании.

Рыжий молча таращился на него. Господи, хорошо, что не у Грейнджер роль тупой в этой компании. Он бы не выдержал.

— Ну что ты смотришь, Уизли? — На Драко снова навалилась усталость. — Я не мечтал об этом. Я не претендовал на твою женщину — никогда. Я только любил своего отца, — он разглядел, как тяжелеет челюсть рыжего, и предупредил: — Даже не начинай, ясно? Ты любишь своего отца, я любил своего — чем бы они ни занимались. Кем бы они ни были. Поэтому просто заткнись. Другого у меня не было, и я не хотел никого другого. И неужели ты думаешь, что если бы потерял Артура, то не ухватился бы за любую возможность его вернуть?

Рыжий молчал. Обхватил себя руками за плечи, набычился, но молчал.

— Если любишь его, схватился бы. Так вот, Уизли, будь на месте Грейнджер сам Поттер, или какая-нибудь Кэти Белл, хоть воскресший Волдеморт — я был бы рядом. Я нашёл бы. Я бы сделал всё так же. Я просто хочу вернуть своего отца.

— А ты думал немного дальше, Малфой? — тихо спросил Уизли, снова глядя в темноту перед собой. — Что это будет за ребёнок? Что ты будешь с ним делать?

— Нет, Уизли. Я боюсь думать дальше завтрашнего дня. Можешь считать меня недальновидным трусом, ради бога. Просто поживи здесь несколько дней. Думаю, ты меня поймёшь.

— Ладно, — рыжий выбил сигарету, пощупал пачку и кинул Драко. Тот едва успел её поймать, рефлекторно вскинув руку. — Последняя. Хорошая реакция.

Ого, сам Рон Уизли похвалил тебя. Определённо, жизнь прошла не зря.

— Я ловец, Уизли, — не смог промолчать Драко, смял пустую пачку и бросил высоко в воздух перед собой.

Рыжий неуловимым движением выдернул палочку. Пачка вспыхнула у самой земли.

— Тоже ничего, — вернул комплимент Драко, усмехаясь про себя.

Ещё немного, и они станут лучшими друзьями. Плюй-камни, пиво по вечерам, споры о квиддиче и всё такое.
Его саркастичные мысли прервал вопль из дома. Уизли подлетел над ступенькой, где сидел. Драко за это время оказался у двери.


Глава 18. Безумие

Иногда я убежден, что глупость имеет форму треугольника и что,
если восемь умножить на восемь, получится безумие или собака.
Хулио Кортасар «Игра в классики»


Драко не помнил, как влетел в дом, как ударился плечом о косяк; об этом рассказал ему после здоровенный синяк. Зато никогда не забудет картину: Грейнджер мирно сидит на стуле — нога поджата под себя, локоть на столе, подбородок упирается в руку, — и читает книгу. Книгу, мать её.
— Что... что с тобой случилось? — задыхаясь, выговорил Драко.

— Ничего, — выдавила она, глядя на него огромными глазами. Но испуг вызвало его появление, в этом он уже не сомневался.

— Ты кричала. Этот дом, будь он проклят, содрогнулся от твоего вопля. Похоже на ничего?

— Но я не кричала, — почти прошептала она, вжимаясь в спинку стула.

Нет. Не кричала. И не несла чушь о крови, хранящейся в твоём холодильнике, тогда, в супермаркете.
Боже, кто первым сойдёт с ума в этом доме?
Драко беспомощно оглянулся. Он готов был поверить, что крик звучал в его голове. Но вот же Уизли — стоит в дверях, бледный, дрожит, как в лихорадке. Нет, крик слышали они оба, и кричала Грейнджер.
Та, что сидела перед ними, над книгой, за кухонным столом.
И не помнила этого.
Ностальгически-томное настроение развеялось без следа. Прошлое. Панси. Тереза...
Его настоящим была безумная Грейнджер, она была рядом, иной реальности не было.

— Всё, — Драко потёр ладонью лицо, — давайте спать. С меня хватит этого дня.

— Гермиона, — не своим голосом позвал Уизли. — Дай мне спальный мешок.

Грейнджер с полминуты обдумывала сказанное. Потом молча вытащила из шкафа что-то, скрученное в рулон, и положила на кровать. Рыжий осторожно подошёл с другой стороны, забрал спальник. Бросил мрачный взгляд исподлобья на Драко и ушёл на кухню.
Действие заклинания ещё продолжалось, и он боялся приближаться к ней. Завтра Драко попробует разузнать, как они провели здесь несколько часов без него.
Сейчас он не мог больше ни о чем думать. Он хотел только спать.
Рядом с Грейнджер.

***

Они постояли, глядя друг на друга, по разные стороны кровати. Потом Малфой, не раздеваясь, вытянулся на боку поверх покрывала. Спиной к ней. Гермиона тоже осталась в домашнем костюме, но забралась под одеяло. Лежала и слушала, как с кухни доносится шуршание, тихие постукивания; что-то звякнуло, зашумела вода.
Рону не спалось. И похоже было, в эту ночь не уснёт никто.
Ей не хватало Малфоя. Его жаждали её губы, её кожа; тянущая пустота внутри. Она знала, что переживёт эту ночь, но следующие?.. Сколько их будет, чьё терпение лопнет первым и к чему это приведёт — снова не было ответов, только мучительные вопросы.

Ненадолго забыться ей удалось под утро. Гермиона поняла это, открыв глаза в тусклом рассветном полумраке. Можно сказать, была хорошая ночь: без боли, кошмаров и странных видений... Если бы в ней ещё был сон.
Показалось, что в доме царит тишина, но с кухни послышался невнятный шум. Гермиона выбралась из-под одеяла и прокралась туда.
Малфой, бледный и неподвижный, лежал на полу между столом и плитой. Рон сидел рядом и сосредоточенно взмахивал над ним палочкой, держа в руке его запястье, щупая пульс. Прислушивался, вглядывался — и снова водил палочкой. Гермиона подошла и опустилась рядом.
— Что с ним? — выдохнула она, не глядя на Рона.

— Он потерял сознание, — ответил тот, морща лоб, — просто упал, где стоял. Пульс есть.

— Чёрт, — она потёрла лоб и встревоженно посмотрела на него: — А что было перед этим?

— Ничего, — Рон пожал плечами. — Он пришёл минут пять назад. Собрался захлебнуться желчью при виде меня, но не успел. Захлопнул рот, закатил глаза и упал, — он отстранился от Малфоя и сел, опираясь спиной на дверцы шкафчика. Свесил руки между колен, палочка коснулась пола. — Не веришь мне?

— Рон, — Гермиона покачала головой. — С чего ты взял?

— Ну, мало ли. Может, я вру. Может, решил отвести душу на младшем говнюке, пока ты спишь.

— Рон, — она скривилась, — пожалуйста, не надо...

— Он говнюк, — повторил Рон пристально глядя на неё. — Брось, Гермиона. Твои уши от правды никогда не сворачивались.

— Пусть так, — воскликнула она, хватаясь за безвольную руку Малфоя, словно ища поддержки. — Но ты же знаешь, без него мне... Господи, мне что, рассказывать тебе заново каждый день?

— Нет, не стоит, — Рон поднялся на ноги. — Я запомнил.

— Ты уходишь? — она сглотнула подступившие слёзы.

— Ты же видела: я не могу ему помочь. У нас же нет с ним особой связи, — он картинно развёл руками и уронил вниз.

— Но ты вернёшься?

Рон дёрнул щекой, глядя, как она машинально нащупывает пульс Малфоя, молча развернулся и вышел из дома. Не забыв прихватить рюкзак. Гермиона опустила голову, позволив слезам струиться из-под сомкнутых век. Под пальцами, под бледной кожей пульсировала кровь Малфоя. Такая чужая кровь, которая теперь текла и по её венам.
Особая связь.
Она не знала, вернётся ли Рон на этот раз. Может, оставит её, как обычно. А Малфой останется — ему некуда деться.
И Малфой, живущий в ней.
И Малфой, растущий внутри.
Малфои, в которых она погрязла.

***

— Ну что, Драко? — В голосе отца дрожит жадный интерес. — Это он? Гарри Поттер?

Драко смотрит на изуродованного Поттера. Примерно таким он желал бы видеть его все годы их знакомства. Но не сейчас.

— Н-не знаю... Не уверен.

Он боится сдавать Поттера.
Драко устал от ненависти, что заволокла мэнор подобно холодному опасному туману.

— Да ты погляди как следует! Подойди к нему поближе! Драко... если мы передадим Поттера в руки Тёмного Лорда, нам всё простят...

Тоскливая ненависть отца — к соратникам, ко всему сопутствующему сброду, заполонившему его дом, к Тёмному Лорду. К себе самому.
Его пальцы больно впиваются в плечо Драко, пытаясь вынудить признаться. Тщетно надеясь ещё что-то спасти.

— Давайте-ка не будем забывать, кто его поймал на самом деле, а, мистер Малфой, — в мерзком голосе Грейбэка угроза. И они ничего не могут ей противопоставить.

— Мы должны знать наверняка, Люциус. Нужно совершенно точно убедиться, что это Поттер, прежде чем вызывать Тёмного Лорда...

Отчаянная ненависть матери — к отцу, к происходящему, — неразделимо переплетенная с любовью и страхом.

— А это — мальчишка Уизли! — вскрикивает отец, останавливаясь напротив рыжего. — Это они, друзья Поттера! Драко, взгляни, это действительно сын Артура Уизли, как его там?..

Ненависть Уизли напоминает ему ненависть матери — тем, как перемешана со страхом и надеждой.

— Вроде да, — Драко стоит возле матери и не смотрит в сторону пленников. — Может, и он.


— Твоё право! Ты потерял все права, когда лишился волшебной палочки, Люциус! Как ты смеешь! Не трогай меня!

Исступлённая ненависть Беллатрикс — ко всему живому, кроме Лорда.

Драко ловит ненависть всеми фибрами души, неведомо за каким чёртом так тонко настроенной.
От Поттера он ненависти не чувствует. Поттер отчаянно хочет спасти — не столько себя, сколько своих завшивевших друзей. И заодно весь мир от власти Тёмного Лорда. Так уж, видимо, устроен этот странный очкарик с распухшей мордой.
Грязнокровка... от неё Драко тоже не ощущает ненависти. Отчаяние и страх — вот что переполняет её до краёв. И тоже, скорее всего, за этих двоих, прежде чем за себя. Больные.


Грейнджер вопит. Её крик разрывает ему барабанные перепонки.

— Ты лжёшь, паршивая грязнокровка! Вы забрались в мой сейф в банке! Правду, говори правду!

Беллатрикс что-то выжигает на её запястье. Драко тоже орал бы, у него низкий болевой порог.
Из подземелья едва слышно доносятся вопли рыжего: «Гермиона! Гермиона!»

Когда Поттер и Уизли врываются в зал, Драко не удивляется. Ступефаем Поттер отправляет отца в камин, но Беллатрикс прекращает атаку, приставляя свой серебряный нож к горлу бессознательной Грейнджер. Она заставляет их бросить палочки, а его — подобрать их.
Поттер явно не в порядке. Драко видит, как он еле держится в сознании, хватаясь за лоб.

Ненависть Лорда — всепоглощающа, ко всему живому без исключения. Может, кроме себя, но и в этом Драко не уверен.

Чёртов домовик обрушивает люстру — матери она никогда не нравилась, — в кожу вонзаются осколки, и Драко сгибается пополам, хватаясь за лицо. Поттер подскакивает к нему, вырывает из рук собранные палочки, вырубает Грейбэка.
Мать оттаскивает Драко в сторону от схватки. Вытирая кровь, он наблюдает, как пленники уходят из мэнора, унося с собой надежды его отца. Всей душой Драко желает исчезнуть вместе с ними.
Серебряный нож тётки летит вслед и, кажется, настигает кого-то, но Драко не знает, кого. Он лишь надеется, что Поттер цел. Только он, похоже, способен положить всему этому конец. Пусть уж доберётся невредимым до своих целей.
Отец приходит в себя и выбирается из камина, отряхивая мантию.
Драко отворачивается.


Он открыл глаза и увидел дурацкий светильник с зачарованным вентилятором. Кухня Грейнджер. Но плечо всё ещё ныло от давления твёрдых пальцев. Драко повернул голову, морщась от боли в затёкшей шее. Осторожно отцепил от себя сведённые судорогой пальцы, не в силах отвести взгляд от стеклянных глаз Грейнджер. Они отливали несвойственным оттенком. Ему хотелось думать, что в них отражаются его собственные глаза, да только это было чушью.

— Ты узнал его, Драко? — прошипели её губы, по-змеиному присвистывая. — Ты узнал его? Мы можем всё исправить... можем отомстить.

Драко с трудом сглотнул — в горле застрял шершавый комок. Он стиснул руку Грейнджер, силясь вызвать к реальности её саму. Она замерла, беззвучно шевеля губами. Глаза, к которым вернулся привычный цвет, медленно наполнились слезами.
Драко гладил её по волосам, пока она глухо всхлипывала, уткнувшись в его подмышку, и слушал себя. Впервые в жизни он испугался своего отца. Не как родителя — как демона из преисподней. Он был ещё далёк от мысли о том, что, возможно, не стоит позволять этому ребёнку появляться на свет... но первый шаг к ней он сделал сегодня.

— Так же, как в прошлый раз?

— Что? — не сразу понял он.

— Ты потерял сознание. Это было как тогда, на пляже?

— А... да, — Драко мрачно усмехнулся: — Только там видение было приятным. Сейчас было... сейчас нет.

Грейнджер прерывисто вздохнула.

— Я любила своего брата Дэнни. Могла рассказать ему всё, про всех, обо всём. И рассказывала... он слушал. Дэнни умел слушать как никто в мире. С ним было весело и спокойно. У меня не очень-то складывалось в школе. Не в учёбе, а с одноклассниками. Дэнни всегда ждал меня дома, готовый выслушать, понять и пожалеть.

Она снова вздохнула — тяжело и устало.

— Когда я получила письмо из Хогвартса, Дэнни помог мне с этим справиться. Разделил мою тревогу, мои страхи и мою радость... как всегда. Когда я вернулась домой после первого курса, Дэнни не было.

— Он умер? — пробормотал Драко, ошарашенный внезапным рассказом. — Мне очень жаль.

— Не было никакого брата, Малфой, — Грейнджер подняла голову и печально посмотрела на него. Лицо было красным и мокрым. Как и его футболка в месте, где она к нему прижималась. — Я его придумала и поверила в него больше, чем в настоящего.

— А... почему? — осторожно спросил Драко, вглядываясь в неё с болезненным интересом. Грейнджер была полна загадок и сама по себе, без вселившихся душ и прочего... и прочего.

— Мне нужен был друг. Родители... мои родители очень хорошие, — она говорила задумчиво, будто глядя внутрь себя. — Но они не были мне друзьями. Они меня слишком берегли. Не хотели, чтобы кто-то меня обидел. Были строги, потому что хотели, чтобы я выросла умной и порядочной. Но... — как ни старалась она оправдать родителей, Драко видел за дрожащей пеленой времени маленькую потерянную девочку, убегающую в книжный мир от мира реального. — Они любили меня, конечно, любили, — Грейнджер снова говорила с собой. Убеждала себя. — Но мне хотелось, чтобы рядом был друг. Кто-то, кому можно рассказать всё. С кем можно быть собой, не притворяясь. Не соответствуя чужим ожиданиям. И я его придумала, — она криво улыбнулась и снова посмотрела в мир, а не в себя. Посмотрела на Драко. У него защемило сердце.

— Почему ты сейчас это рассказала?

— Не знаю. Просто я испугалась... потерять тебя. Знаешь, это показалось мне повторением, словно вернулась туда, на много лет назад. В Хогвартсе у меня появились настоящие друзья, и Дэнни ушёл, потому что я больше в нём не нуждалась. Но было больно потерять его, понимаешь?

— Думаю, что понимаю, — медленно проговорил Драко. И это не было ложью. Он знал, каково это — терять друзей. Неважно, реальных или нет. Судя по всему, вымышленный брат Грейнджер был для неё не менее настоящим, чем Поттер или Уизли. Кстати...— А куда делся Уизли?

— Ушёл, — ответила она. — Опять.

Драко скривил губы.

— Он всегда так делает?

Грейнджер вздрогнула. Кажется, не ведая того, Драко ударил по больному.

— Не всегда. Ему трудно принять всё это, и...

— Грейнджер, прекрати. Перестань оправдывать всех вокруг. Попробуй думать о себе сначала, а не когда-нибудь потом.

— Я вроде и думаю о себе, — пробормотала она, выбираясь из его объятий. — Рон пытался привести тебя в сознание, кстати.

— Разумеется, не получилось, — заметил Драко, осторожно поднимаясь. В голове ещё неприятно шумело.

— Потому что твои обмороки имеют необычную природу, — нахмурилась она. — У меня тоже не получается.

— У тебя получилось.

— Это не у меня получилось, Малфой.

Если она ещё раз так вздохнёт, у неё разорвутся лёгкие. Драко подумал о твёрдых пальцах на своём плече, которое до сих пор ныло. Да, наверное, не она привела его в чувство.

— Помнишь, ты сказала о крови, там, в магазине.

— Какой ещё крови? — её непонимание выглядело подлинным. Как и раздражение. Усилием воли Драко подавил злость.

— Я спросил, что ты хранишь в своём холодильнике. Ты перечислила всякую съедобную ерунду и кровь. Ты сказала «кровь», Грейнджер.

— Я не понимаю, о чём ты, — в её глазах появилась паника. — Я не помню этого совершенно точно!

— И вчера ты не кричала.

— Нет же, — Грейнджер закрыла лицо руками, тихо покачиваясь из стороны в сторону. Её поза дышала отчаянием.

— Знаешь, что я думаю, — осторожно начал Драко, — всё ещё хуже, чем кажется.

Грейнджер перестала качаться, но ладоней от лица не убрала. Словно боялась на него посмотреть, когда услышит то, что он скажет.

— Мы с тобой не просто во власти... проклятия, назовём это так. Ты, — а теперь и я, — отчасти безумны.

— Психически? — она, наконец, взглянула на него. Глаза казались провалами на осунувшемся лице. — Ты считаешь, мы ещё и больны?

— Да, считаю. Мы чёртовы психи, вот что я хочу сказать. Подумай сама, и согласишься, — Драко ударил ладонью по столу и зашипел от боли. Зато стало полегче. — Может, если мы поможем себе на этом уровне, станет легче и в остальном.

— Тебе, может, и станет, — сказала она, не глядя на него. — А мне никаких препаратов сильнее Умиротворяющего бальзама принимать нельзя ещё долго.

Драко некоторое время соображал, что она имеет в виду. Интересно, когда он уже привыкнет помнить об её положении?

— А что насчёт психотерапии?

— Малфой, ты до сих пор не в себе? — мрачно осведомилась Грейнджер. — Вопрос на миллион: куда меня поместят после первого же сеанса, на котором я заговорю не своим голосом и прокляну колдомедика? Или маггла — я даже не знаю, что хуже, — она наморщила лоб, изображая задумчивость. — Да, и с чем я вообще к нему приду? С правдой? В любом случае, мне светит стационар. И, скорее всего, навсегда.

У Драко загорелись уши. Он ведь не тупой, и никогда не был. Ему действительно не повредило бы пройти курс терапии. Улучшить кровообращение в мозгу.

— Чёрт. Тогда...

Договорить не вышло. На крыльце послышались шаги, дверь открылась. На пороге стоял Уизли, держа в руках какой-то свёрток. Несколько секунд понадобилось Драко, чтобы разглядеть, что там, и он тут же решил, что лечиться им стоит втроём.

***

Гермиону захлестнуло эмоциями. Радость от возвращения Рона, страх, изумление и паника — она ухватилась за спинку стула, когда закружилась голова.

— Ч-что это, Рон?

Он решительно подошёл к ней, игнорируя Малфоя, и передал ей свою неожиданную ношу. Гермиона взяла свёрток, прежде чем успела сообразить, что происходит. Тёплая тяжесть в руках завозилась, из складок маленького одеяла раздался писк.
Господи.

— Рон, ты же не... это же... Рон, — она беспомощно переводила взгляд с него на свёрток.

— Тебе это нужно, — уверенно сказал Рон. Он выглядел готовым отстаивать это утверждение до победного конца.

— Да-а, — протянул Малфой, брезгливо всматриваясь в высунувшийся из одеяла нос. — Этого как раз не хватало.

— Ох, — сквозь зубы бросил Рон, не поворачиваясь к Малфою, — точно. Я же забыл посоветоваться с тобой. Ты валялся в отключке, так что пришлось обойтись без ценного мнения.

— Не надо, — попросила Гермиона, опустив глаза на существо в руках и уже не в силах отвести.

В одеяле сидел щенок. Мягкий комок коричневых кудрей, яркие бусины глаз, блестящий нос, как шоколадная конфета. — Как он называется?

— Лабрадудль.

Как?! — не выдержал Малфой.

— ЛАБ-РА-ДУДЛЬ, — по слогам повторил Рон, наливаясь злобой.

Гермиона схватила его за руку, не давая подойти к Малфою.

— Рон, он невероятный.

Она освободила щенка от одеяльца, подняла выше. Тот попытался выкрутиться, замахал хвостом и лизнул её в нос. От неожиданности Гермиона рассмеялась.

— Боже, какой ты славный, — она поцеловала щенка в макушку, зарылась лицом в шелковые кудряшки. Щенок был тёплым и очень живым. В горле свернулся и развернулся ком. — Назовём его Колином.

— Отличное имя, — сказал Рон, глядя, как она возится с щенком. — Я знал, что он тебе понравится.

— Главное, ему нравлюсь я, — пробормотала Гермиона, улыбаясь в щенячий бок. — Я так думаю...

— Надеюсь, на него не будет аллергии, — буркнул Малфой, подходя поближе. — Что за порода вообще... Такой же лохматый, как сам...

Он согнулся пополам, не закончив фразу. Гермиона едва успела заметить, как Рон неуловимым движением всадил локоть Малфою под дых. Она замерла, прижимая к себе щенка, и смотрела, как Малфой кашляет, пытаясь вдохнуть. Рон тоже не двигался, но смотрел на неё — с вызовом. Гермиона хотела кричать, возражать, ругаться, но не находила на это сил. Не видела смысла. Малфой всё равно получил бы, раньше или позже. Он нарывался, не мог иначе. И Рон иначе не мог. И она устала пытаться держать их под контролем.
Её охватило безразличие, ноги стали ватными, но она этому обрадовалась. Похоже, Люциус не желал реагировать на выходку Рона. Или отложил это на потом. Гермиона не могла позволить себе разбрасываться такими моментами, — когда всё обошлось, — и ценила, что есть.
Она молча развернулась и побрела к холодильнику, обнимая притихшего щенка. Тот забеспокоился: начал тыкаться мокрым носом ей в шею и поскуливать. Наверное, голодный. Нужно дать ему молока.
Холодильник.
Кровь.
Боже... Малфой прав: она безумна. Гермиона со страхом посмотрела на щенка в её руках — ненадёжных, небезопасных. Нет... она не сможет причинить ему вред. Или сможет?
Она тихо всхлипнула и осторожно выпустила собачьего детёныша на пол. Он завертелся у её ног, цокая коготками по полу. Гермиона достала пакет молока, нашла маленькую миску, налила и поставила перед щенком. Он радостно начал лакать, фыркать, повиливать кудрявым хвостом. Гермиона улыбалась сквозь слёзы. Нет, она не позволит

ему

причинить собаке вред.
Ей очень хотелось в это верить.

"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"