Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Перуанская флейта

Автор: Smaragd
Бета:Imnothing jozy jozy бета jozy jozy
Рейтинг:R
Пейринг:ГП/ДМ, ГП/СС
Жанр:AU, Action/ Adventure, Angst, Romance
Отказ:Все права - у автора канона
Аннотация:После войны Гарри прячется ото всех и от самого себя в мире магглов. Он отказался от магии, но разве магия откажется от Гарри Поттера? Однажды ему представился волшебный случай исполнить своё самое заветное, может быть, неосознанное желание и превратить любовь, давно тлеющую в душе, в пламя жизни.
Комментарии:
Каталог:нет
Предупреждения:смерть персонажа, ненормативная лексика, OOC
Статус:Закончен
Выложен:2017-01-04 15:16:01 (последнее обновление: 2016.12.22 12:34:15)
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1.

Платиновый Дракон: «Утро, родной! Солнышко уже мне подмигнуло. Выковыривайся из постели, надевай те труселя, в горошек, ты в них зайчик. А то мне предстоит сложный день — нельзя спозаранку возбуждаться! Надеюсь, ты его не затрахал до смерти? То есть я, на самом деле, надеюсь на обратное и очень горжусь тобой. Ты мой бык-осеменитель! Лев? О, помню-помню, ты у нас лев. Ну хорошо, лев-осеменитель. Рассказывай, какой он? Подробно! Жду и уже держу руку в штанах…

Видишь в конце три точки? Это очень многозначительные точки».

Зорро: «Отвали, извращенец!»

Платиновый Дракон: «А если я тебе покажу кое-что интересное, расскажешь?»

Зорро: «Что?»

Платиновый Дракон: «Какой ты сегодня немногословный. У меня свеженькая дизайнерская депиляция. Хочешь посмотреть? И я вставил вторую штангу. Наконец-то, прикинь!»

Зорро: «Правда?! Вау. На хуе? Теперь опоздаю на работу. Из-за тебя».

Платиновый дракон: «Встал? Отлично! Так вот, фотка моего интимного пирсинга — в обмен на подробности твоего ночного траха! Это моё условие!»

Зорро: «Подробности: я ебал его минут 20. Ему в дупло, наверное, три хуя влезли бы. И он два раза пёрнул. В общем, на троечку. Высылай свою наствольную серёжку».

Платиновый Дракон: «Дамс… Огорчил. Разочарования, сплошные разочарования. И где они, трепетные неразъёбанные? Он с тебя хоть денег не потребовал?»

Зорро: «Пошёл ты на хуй!»

Платиновый Дракон: «Уже-уже! //////// Ещё секундочку, так, погоди, ещё мгновение… О, да! Фонтанчик для тебя пущен, родной!»

Зорро: «Я бы присоединился, но мне через 10 мин. убегать».

Платиновый Дракон: «Тогда по пути на работу помечтай о моей заднице. Две мягких, идеально ровных округлых подушечки, а между ними… Не понимаю, как некоторые могут блевать от мыслей об анальном сексе. Сама природа создала на теле человека такое тайное манящее местечко, в которое хочется вставить что-нибудь твёрдое и длинное…»

Зорро: «Прекрати. У меня уже в трусах мокро. И кофе обжёгся».

Платиновый Дракон: «Бедненький. Я бы твой язык полечил своим».

Зорро: «Ты что сегодня, с цепи сорвался? Прекрати хулиганить!»

Платиновый Дракон: «Хочешь посадить меня на цепь? Голого?»

Зорро: «Я ушёл. Жестоко отомщу! Целую. Всего».

Платиновый Дракон: «До вечера. Протри мягкой тряпочкой объектив своего ноута, а то он у тебя вечно потеет. Возвращаю поцелуи в двойном размере. А вообще, у тебя всё хорошо?»


* * *
От станции метро Брикстон он повернул направо — блондин, ехавший с ним в одном вагоне последние четыре остановки и традиционно строивший глазки — придурок! — шёл сзади, Гарри чувствовал это спиной. И потел от негодования. В принципе, трудно было сформулировать, чем именно парень, преследовавший Поттера около года (почти с первых месяцев его превращения в мистера Дэвиса), так раздражал. На самом деле он вёл себя ровно, чаще — невозмутимо, культурно, миролюбиво, на психа или обдолбыша похож не был, открыто не приставал, ничего лишнего себе не позволял, никаких фривольных подмигиваний или пошлых облизываний губ, никаких непристойных знаков внимания, откровенно намекающих на приглашение к половому контакту. Но всё равно даже его вежливые кивки, сдержанные улыбки и лишь немногим более внимательные, чем у окружающей равнодушной толпы, взгляды Гарри считал двусмысленными: злонамеренное соблазнение, вот что это такое! Дважды без сожаления отшитый при попытках познакомиться блондин Эммет — имени которого Поттер и знать не хотел! — не прекращал ходить по пятам. Попадался на глаза почти ежедневно, то на улице, то в метро, то у любимого с некоторых пор места Гарриного бюджетного отдыха — крытого рынка Brixton Village. А то и заходил якобы за покупками в «родной» Poundland, клондайк трэша «всё по фунту», куда Поттер без труда устроился работать помощником менеджера (читай — разнорабочим и мальчиком для битья в одном флаконе, с зарплатой, которой едва хватает на съём дешёвого даже по меркам «гарлемских» многоэтажек жилья и на скромное питание). Стоило Поттеру завести себе щенка — выбракованного из-за пятна на груди и поэтому доставшегося почти даром пшеника (1) Симми, — как уже через две недели на прогулках по парку к нему попытался присобачиться белокурый прилипала с облезлой хромоногой дворнягой на новеньком поводке, явно взятой в приюте. Отлично, пёсики пускай дружат, бегают за одним мячом и вместе писают на кустики, но вот подпускать к себе близко посторонних людей, даже таких симпатичных, как Эммет, Гарри Дэвис не собирался. Таким частым встречам с блондином, конечно, могло быть логичное объяснение: тот предположительно живёт поблизости от Поттера (что, скорее всего, так и есть), однако сей здравый аргумент в Гарриной голове упрямо не приживался, и белобрысый «хвост» злил неимоверно. Ну, как минимум, вызывал досаду. Гарри тратил много сил на борьбу с иррациональным негативом и со стороны выглядел спокойным. Да какое ему дело до странного парня, почему-то решившего, что Поттер — то есть Дэвис — гей (самому Поттеру казалось, что и выглядит, и ведёт себя он как типичнейший натурал, ничем не выделяется из серых масс, а то, что в постели его тянет к мужчинам, наверное, распространяется феромонами, не иначе…), и вообразившего, что может претендовать на роль бойфренда… или как это называется, партнёра, трахальщика? Ни-ка-ко-го дела! Абсолютно! Пусть катится со своими подкатами на хуй. Только на чей-нибудь чужой. Так-то.

Пройдя под железнодорожным мостом и ещё дважды свернув направо к Брикстон-роуд, Гарри бросил на своего преследователя несколько коротких взглядов. Надо же, не отстаёт, шагает как ни в чём не бывало, будто и не за ним, а сам по себе движется к Brixton Village. Может, паранойя? Парень как парень, ничего особенного, на маньяка не похож: приятное лицо, очень светлые прямые, слегка удлинённые волосы; худощавый, но крепкий, серые джинсы и поло в полоску, через плечо кожаная сумка — обычный молодой горожанин, каких вокруг — толпы. Разве что кроссовки фирменные, а это в здешних краях встретишь не часто, да ремень в брюках не из дешёвых. Если не смотреть на него прямо, то парень слегка напоминает Драко Малфоя. И — о, эврика! — вот, видимо, этим столь сильно и раздражает Поттера. Мало ли на свете, да и в Брикстоне, одиноких пидоров, ищущих кого-нибудь на свою голодную задницу, а вот посчастливилось же Гарри нарваться в своей новой жизни на бледную копию Хорька. Впрочем, парню какого-то другого типажа тоже ничего не светило бы — Гарри не шёл на личные контакты, нет и нет, его это совершенно не интересовало, категорически. Подпускать близко, привязываться к кому-то живому и настоящему, тратить на него свою душу, прирастать сердцем — а потом… Никогда и ни за что! Никто не причинит боли Гарри Дэвису, и Гарри Дэвис больше никого не поведёт за собой, на смерть ли или куда-то ещё…

За тяжёлыми мыслями, разбередившими старую душевную рану, он подошёл к синей гостеприимной «двери» соединённого аркадой крытого рынка на проспекте Electric, большой пешеходной зоны южного Лондона, представляющей из себя множество торговых точек и уличных кафешек, что славятся продуктами и едой по бросовым ценам. Гарри направился к своему любимому столику «на одного» в пиццерии, расположенной у входа, и заказал Quattro stagioni (2). Краем глаза заметил, что блондин устроился в соседнем суши-баре. Ну и пусть, Лондон — свободный город, здесь каждый может ужинать там, где захочет, или там, где хватит финансов. И глазеть может на кого угодно и сколько угодно, даже на юного, немного близорукого черноволосого приезжего из Дамфриса мистера Дэвиса, решившего после школы стать слушателем полицейских курсов. А что? Год обучения, год работы констеблем-рекрутом — и статус офицера полиции, со всеми соответствующими правами, обязанностями и благами, у тебя в кармане. А чем ещё заниматься Гарри Пот… Дэвису в мире магглов? В своём мире… Правда, чтобы поступить на службу в полицию, надо собрать кучу документов, сдать разные тесты, и вся эта процедура может растянуться надолго… Помнится, над своими маггловскими бумагами он работал больше месяца — нужно было не только придумать себе легенду, но и адаптировать её документально под всевозможные полицейские проверки…

Вертлявая официантка принесла его пиццу, наполнила пластиковый стаканчик свежими бумажными салфетками, пожелала приятного аппетита. Гарри через силу улыбнулся ей — если сидеть в таком заведении с каменным лицом и надменным видом, то, пожалуй, тебя примут за зажиточного и у обслуживающего персонала появится безосновательная надежда на щедрые чаевые. А Гарри Дэвис никому не был намерен дарить никаких иллюзий на свой счёт.

Погружая зубы в аппетитную горячую сырную корочку и жадно заглатывая грибы в соусе, он прислушался к себе и понял, что раздражение, вызываемое преследованиями белобрысого парня, переросло-таки в нечто большее. Чего он всегда подсознательно боялся: притупившаяся, казалось бы, поджившая за год боль вскрылась гнойником, превратилась в свежую, словно только что поразившую сердце и душу. Зарубцевавшаяся рана открылась, всплыли мучительные воспоминания, накатило удушливое чувство вины, убийственное ощущение беспомощности, невозможности хоть что-то исправить… Глаза людей, дорогих ему, смотрели из черноты. На него. И не блестели. Мёртвые глаза… Блядь! Как же хреново! Нельзя разрешать пламени, чуть не погубившему его, вновь разгораться.

Это его выбор. Правильный, единственно верный. Он его сделал! Жизнь неброского служаки маггла-полицейского Гарри Дэвиса, как альтернатива позорному самоубийству всемирно известного волшебника Гарри Поттера, не выдержавшего груза победы. Каждый из девяноста двух дней лета прошлого года, в течение которых хогвартцы, выпускники и старшеклассники, работали на восстановлении школы из руин, Гарри думал над тем, жить ему или умереть. Думал спокойно, без истерик, ибо теперь имел о смерти очень… глубокие представления. И понял, что если останется магом, если не начнёт с чистого листа, то рано или поздно (первое — вернее) выпустит молнию Авады себе в голову или трусливо позволит себя растерзать какому-нибудь опасному монстру, или выпьет яда, не имеющего антидота, или тупо спрыгнет с Астрономической башни. Победа над Волдемортом досталась слишком большой ценой, и это «слишком» день за днём превращало главного победителя в депрессивного слизняка, а его сердце — в фарш, замешанный на крови погибших и горечи от осознания собственной ведомой роли в чужой, хоть и направленной на борьбу со страшным злом, игре. Своё имя он решил оставить — а то сложно сразу привыкнуть к чужому, фамилия «Davis» была выбрана из-за широкой распространённости в англоязычном мире (под неё и легенду подбирать легче, и маггловские документы подделывать) и тупо из-за фамильного герба — лев на красных полосах. Волшебную палочку, чтобы с её помощью пропавшего Поттера никогда не обнаружили, оставил в Выручай-комнате во время последнего (первого сентября девяносто восьмого) визита в Хогвартс. Чары Ненаходимости — и больше маг Поттер не колдовал. Второго сентября рано утром он с почтовыми совами отправил всем друзьям прощальные письма, в которых извинялся и просил его не искать, а вечер встретил уже в своём новом доме — убогой, хоть и чистой комнатушке над аптекой в центре Брикстона…

Неужели индейцы сегодня совсем не придут? Уже темнеет, а их точка перед самым входом на рынок до сих пор пустует. Обидно. Следующие несколько дней Гарри будет по уши загружен работой — предстоит глобальная инвентаризация, что в Poundland обычно сильно смахивает на конец света, причём, на эдакий унылый и лишённый даже сомнительных радостей кроваво-огненных голливудских зрелищ конец — и не сможет послушать перуанский дуэт без названия, ради которого, если быть честным, собственно, и приходит все последние вечера в Brixton Village. Этническая музыка — преимущественно уайно (3) — и современные стилизованные композиции, исполняемые с помощью причудливых инструментов двумя колоритными длинноволосыми потомками инков на брикстонском тротуаре, словно околдовали Гарри, пришили его душу к этому месту. С первого раза, с самого первого куплета простенькой песенки с незамысловатыми и даже глупыми словами, что будто пузырьки воздуха плавали в сочном янтарном богатстве натурального мёда, Гарри понял, что как мошка завяз в этих стройных сочных неземных звуках, казавшихся чем-то гораздо большим, чем просто музыка Анд, проникавших глубоко в душу и даже куда-то глубже… В суть сущего? И это доселе неведомое ощущение пленения музыкой не вызывало желания сопротивляться, наоборот, очень ему нравилось, доставляло почти физическое наслаждение, дарило пусть и временное, но столь — жизненно! — необходимое состояние нирваны. Биение сердца усиливалось, делалось чище, мощнее, будто то переставало быть одиноким, — это чудо без всяких волшебных палочек совершали голоса флейт, барабанов и гитар, имитирующие голос отдельного человека, непохожего на других людей, но связанного с ними общими радостями и страданиями. В общем, дней десять назад он услышал перуанский дуэт, выступающий у рынка, — и влип. Ага. И теперь дня, а вернее ночи, не мог прожить без завораживающего голоса антары (4).

Особенно Гарри любил, и даже выучил наизусть, одно произведение индейского уличного дуэта — уайно из Айякучо: «Где ты встретил, о, путник, дона Сельо Медину, покинувшего свою любимую и одинокого? — Я встретил его на вершине горы возле святилищ — под снежной порошей и градом хотел он себя похоронить. — Спросил ли он тебя о своей любимой, из-за которой ему приходится принимать такие муки? — В его скорбных глазах даже слезы иссякли, в его сердце застыло страдание. Воют погребальные ветры, несущиеся неизвестно куда…»

Гарри, огорчённый и хмурый, бросающий недовольные взгляды на своего белобрысого преследователя, с королевским видом поглощающего шашлычки из морепродуктов, уже попросил у официантки счёт, как вдруг увидел, что перед рынком расставляют микрофоны и колонки его пропащие любимцы. Ну наконец-то! Сразу отлегло от ноющего сердца. Маленькому счастью музыки быть!

Минута — и в вечернее небо Брикстона, щедро подсвеченное городской иллюминацией, за чары которой не могли пробиться звёзды, полетели волшебные звуки перуанской флейты.

На антаре, украшенной национальными узорами, играл младший из индейцев-музыкантов — смуглый и высокий, полноватый, но очень красивый юноша с длинными блестящими, цвета воронова крыла волосами, кажется, лет шестнадцати, не старше, одетый во вполне цивильные модные джинсы и грубого полотна безрукавку с кожаной бахромой, расшитую бусинами и разноцветными лентами. Вместо ремня — широкий замшевый пояс с меховыми карманами, на ногах — настоящие мокасины, на голове — подоткнутое за шнурок длинное бело-серое птичье перо, на шее — ожерелье из странного вида палочек, косточек и клыков. Играл он, если опираться на сомнительные музыкальные познания Поттера, просто виртуозно. С каждым новым колдовским звуком, льющимся из «обоймы» тростниковой флейты, Гарри всё глубже погружался в сладостную тоску и светлую грусть, рвущую душу, начинал испытывать почти физическую привязанность к неповторимой красоте будто наяву встающих перед глазами предгорий, превращался в гордого кондора, свободно покачивающего крыльями на ветру. Даже почувствовал плотность воздушной опоры под упругими перьями, привычную всякой птице.

Второй музыкант — сморщенный и сгорбленный, точно завяленный от возраста, старик, удивительно черноволосый для своих лет (в иссиня-смоляных косах ни капли седины!), наряженный в замшевые штаны, яркое пончо с колокольчиками и грациозно покачивающий орлиным роучем (6), — играл попеременно то на занятном водяном бубне, то на объёмной грозди скорлупок бразильских орехов (5), то на миниатюрной гитаре; его иссушенные до черноты, испещрённые рельефными венами руки, «скованные» пёстрыми браслетами, мелькали с устрашающей глаз быстротой и ловкостью. Славная задорная индейская бандуррия, изготовленная из настоящего панциря броненосца, тоже очень нравилась Поттеру. Он даже специально полазил по интернету и выяснил, что зовётся она киркинчо (7). Весь этот индейский антураж, какой-то особо настоящий, не игрушечный, не театральный, чертовски заводил Поттера, превращал его всего в слух, в резонатор, в накопитель музыки, и вместе с ней — исключительной энергии, радостной и томительной одновременно.

В песнях и мелодиях, исполняемых парой индейцев, сливались воедино внутренний мир погружённого в себя человека, суеверный трепет перед беспредельным могуществом природы, каждодневные маленькие и большие страдания, страстное желание воплощения мечты, стремление жить новой жизнью… Жить наперекор всему, вить из мироздания разноцветные нити, а из них сплетать дивные узоры, понятные любому земному разумному существу. Всё пережитое, за долгую или за короткую жизнь — не важно, грусть, радость, тяжелая борьба, возможность выхода в большой мир. Открытое, обнажённое сердце. Бесконечные духовные и эмоциональные силы, бьющие, будто ключи, из-под мегалитов ежедневной скорби и скуки, свобода, обретённая вышедшим на свою дорогу путником.

Гарри, заслушавшись, словно впал в транс, полетел, не касаясь земли. Его почти медитацию резко и беспощадно разрушила песня: «Отец всех вершин — Вильканота, покрытый снегом, уйми свою бурю. И я расскажу тебе о своей жизни: нет у меня ни отца, ни матери, того, кто называл бы меня сыном. Я лишь ветер предгорий, что в Андах гуляет. Моя жизнь — вечный плач и стенанья. Поднимусь на твою вершину, снег ее своей кровью окрашу: рана в сердце моем, и алая кровь на снегу. Я от берега плот оттолкну и исчезну в озерных глубинах. Плот вернется один, а меня уже нет в этой жизни, суровой и чуждой» (8). Заныло слева за рёбрами, захотелось плакать… и пить. А ещё до обмирания захотелось коснуться его руки, потрогать длинные узловатые пальцы, согреть своими губами их вечный холод, заглянуть в чёрные глаза и попытаться отыскать в них хоть искру жизни… Даже в прогоревших угольях долго бьётся замурованное пламя, а в давно истлевших глазах Северуса Снейпа — лишь отражение обезумевшего от боли ужасной потери и осознания упущенного счастья взгляда других глаз, зелёных… Гарри проглотил слёзы, вытер рукавом несколько прытких солёных капель, побежавших по щеке, и заказал себе граппу.

Крепкий неразбавленный алкоголь, в изрядном количестве и без закуски, целительно обжёг пищевод. Захмелевший Поттер заметил, что припозднившиеся музыканты уже сгребают из гитарного футляра свои честно заработанные «медяки», собирают в большой рюкзак оборудование и инструменты. Концерт закончен, да и гостеприимный «обжорный ряд» почти опустел — скоро полночь. Закурив, Гарри нехотя посмотрел на столик, за которым его караулил назойливый блондин — но того и след простыл. Вот и хорошо. Стараясь не слишком показывать нетрезвость, удерживаясь то за спинки стульев, то за столы, то за хлипкие ограждения кафе, Гарри поплёлся к выходу. Но сперва подошёл к индейцам и протянул помятую десятифунтовку:

— Привет, меня зовут Гарри. Вы, ребята, просто суперские! Особенно эта ваша дуделка — вот настоящая вещь!

— Флейта? — Молодой музыкант быстро спрятал денежку в карман. — А моё имя Маква. — Он с усталой улыбкой поблагодарил, и, погрузив громоздкую поклажу на небольшую, почти игрушечную тележку, покатил её к метро. Куда подевался старик, Поттер не обратил внимания, нетвёрдой походкой он пошёл за молодым индейцем — к своему дому. Хорошо бы по дороге проветриться и очухаться — а то в таком состоянии он не сможет выйти в эфир. В двенадцать, как обычно по вторникам, пятницам и субботам, его ждёт Платиновый Дракон — виртуальный друг и любовник Гарри Дэвиса. Единственный дорогой и близкий человек в маггловском мире. Сегодня с утра как раз, кажется, был вторник…

……………………………………………………………………………………………..

(1) Порода собак — ирландский мягкошерстный пшеничный терьер http://www.pichome.ru/4YE http://www.pichome.ru/4Yo http://www.pichome.ru/4Y0 http://www.pichome.ru/4YR

(2) Пицца Quattro stagioni («четыре сезона») разделена на четыре части. Весна: оливки и артишоки; лето: салями и чёрный перец; осень: помидоры и моцарелла; зима: грибы и варёные яйца.

(3) Сопровождающие танцы инструментальные наигрыши южноамериканских индейцев и их потомков или универсальные песни индейцев и метисов Перу, народные либо авторские. В общем виде — индейский круговой танец с пением.

(4) Антара (antara) — однорядная многоствольная тростниковая флейта Пана, распространенная в южной Америке (Перу, Боливия). В отличие от сампони (zampona) имеет всего один ряд мелодических трубок, количество и размеры которых могут быть разными. Антары используются и для самодеятельных, и для концертных выступлений.

http://www.pichome.ru/4Yg http://www.pichome.ru/4Yj http://www.pichome.ru/4Yq http://www.pichome.ru/4Yz http://www.pichome.ru/4Y9 http://www.pichome.ru/4YL http://www.pichome.ru/4YY

Немного музыки Анд:

http://www.youtube.com/watch?v=YqnJ5Cc7eP4&index=14&list=PLHNmsL__Px_Fs2XRmbDA5acZImu8uaDZl

http://www.youtube.com/watch?v=qgjmOjpG6Ok

http://www.youtube.com/watch?v=zLiR9OsqJa8

(5) Чакча — индейский музыкальный шумовой инструмент, по форме напоминающий гроздь винограда, связка из скорлупы бразильских орехов, когтей ламы, клювов птиц, морских раковин. Звук, который издает эта погремушка при потряхивании, похож на треск, щелканье, отрывистое и резкое чак-чак. Чакчей пользуются для создания ритма в мелодии, шумового фона или звуков, похожих на звуки природы — водопада, шума ветра или дождя.

(6) Всем известный «солнечный головной убор» индейцев, венец из перьев.

(7) Киркинчо (Чаранго) — музыкальный инструмент народной музыки в Боливии, Перу и Северной Аргентине, щипкового типа из семейства гитар, индейская гитара или бандуррия небольшого размера с пятью двойными струнами, похожая на ту, что завезли в XVI веке испанцы, но только малой тесситуры. То, что резонатор (корпус) киркинчо изготавливается преимущественно из панциря броненосца (сегодня — всё чаще из дерева) делает её нижнюю деку похожей на ту, что имела виуэла. Среди индейцев высокогорных Анд существует поверье, что броненосец, став музыкальным инструментом, не прекратил своего существования, а продолжил жизнь в музыке.

(8) Цитата из уайно Килко «Вильканота». Килко Уарака (настоящее имя Андрес Аленкастр) — автор перуанской этнической музыки.

Приложение. Боливийская сказка КИРЧИНЧО — ЛЮБИТЕЛЬ МУЗЫКИ


Старый броненосец по имени Киркинчо жил в горах в самом центре Боливии. Он очень любил музыку и поэтому каждое утро спешил к большой расщелине в скале, чтобы послушать, как свистит и поет там ветер. А каким он чувствовал себя счастливым, когда в длинные осенние вечера лягушки в ближайшем пруду устраивали свои удивительные концерты! От умиления глаза Киркинчо заволакивались слезами, и он, будто древний рыцарь в своем коричневом панцире, торопился к воде, чтобы вдоволь насладиться пением этих зеленых пучеглазых красавиц.

— Ах, если бы я мог петь, как они! — вздыхал броненосец и сидел у пруда до тех пор, пока лягушки не умолкали.

Высокомерные квакушки, привыкшие, что Киркинчо всегда восхищается ими, делали вид, будто вовсе не замечают его. А однажды одна из них проквакала:

— Если ты будешь ходить сюда даже до конца твоей жизни, ты все равно не научишься петь, как мы. Потому что мы — умные лягушки, а ты — глупый Киркинчо!

И все они рассмеялись.

Но скромный и вежливый броненосец не обиделся на эти слова, тем более что зеленая красавица проквакала их так сладко, что у Киркинчо даже сердце защемило.

И вот как-то вечером, когда броненосец сидел на берегу пруда, мимо по тропинке прошел индейский мальчик, в руках у него была клетка с канарейками, желтыми, как солнце. Ах, как они пели! Услышав их, броненосец был потрясен до самой глубины своей артистической души. А когда мальчик был уже далеко, Киркинчо со всех ног бросился догонять его, чтобы снова послушать пение канареек.

Лягушки тоже услышали, как пели канарейки, и, восхищенные, повыпрыгивали на берег и сидели там тихо-тихо до тех пор, пока мальчик не скрылся, за поворотом дороги. И тогда, перебивая друг друга, они громко заквакали:

— Нет, конечно, канарейки — это тоже лягушки, только с крыльями! Летать-то они умеют, но поем мы куда лучше их!

И после этих слов они заквакали так самозабвенно и громко, как никогда прежде.

— Вы только посмотрите, — вдруг удивленно воскликнула одна из них, — наш-то почитатель, Киркинчо, пустился вслед за канарейками!

— Он, наверно, решил научиться петь, как они! — проквакала другая. — Ах, этот глупый Киркинчо!

И все лягушки дружно рассмеялись.

А броненосец уже несколько часов бежал за мальчиком и никак не мог вдоволь насладиться нежным пением канареек. От долгого бега лапки его распухли и покрылись ссадинами. А мальчик пошел еще быстрее, видимо намереваясь еще до темноты прийти в свою деревню.

И тогда Киркинчо решил: «Отдохну немножко, а потом побегу догонять мальчика».

Он прилег на песок, да так и не смог от усталости подняться до тех пор, пока совсем не стемнело и сладкие голоса канареек не замолкли где-то вдали...

Была уже ночь, когда, собравшись с силами, Киркинчо поднялся и медленно побрел назад. Он обогнул пруд и был уже совсем рядом с домом, но проходя мимо хижины индейского волшебника Себастьяна Мамани, вдруг решил зайти к нему.

— Уважаемый Дон Себастьян, — начал Киркинчо, переступая порог, — пожалуйста, научи меня петь так же, как поют канарейки.

И он в волнении опустил голову, ожидая ответа.

Услышав такую странную просьбу, многие бы рассмеялись, но Дон Себастьян внимательно выслушал броненосца, а потом сказал ему:

— Я могу научить тебя петь лучше, чем поют канарейки, лягушки и даже кузнечики. Но за это чудо ты должен расплатиться жизнью...

— Хорошо, — тихо согласился Киркинчо, — только, пожалуйста, поскорее научи меня петь.

— В таком случае ты запоешь уже завтра, — ответил волшебник...

И вот на следующее же утро по всему боливийскому нагорью Альтиплано раздалась громкая и задорная песня Киркинчо.

А когда Дон Себастьян проходил мимо пруда, в котором жили лягушки, те так удивились, увидев у него в руках броненосца и услышав замечательную песню, что даже рты пораскрывали от изумления, а потом долго не могли закрыть их.

— Скорее все на берег! — квакали они. — Свершилось чудо, старый Киркинчо запел! Он поет даже лучше нас и лучше кузнечиков! Он поет лучше всех на свете!

И они запрыгали вслед за Мамани, чтобы подольше послушать песню броненосца.

Хотя лягушки и считали себя самыми умными существами на свете, но они так и не поняли, что индеец Себастьян Мамани вовсе не был волшебником. А был он мастером, делавшим музыкальные инструменты. Ах, какие хорошие барабаны и кены — эти индейские флейты — выходили из его рук! Вот и к панцирю Киркинчо он прикрепил длинную деревянную ручку и натянул на нее струны...

Так появилась маленькая индейская гитара, которую Мамани назвал чаранго и которая в его руках пела самозабвенно и радостно. (с)


Глава 2.

Под фонарём, отвернувшись от ветра, он закурил и хотел было прибавить шагу. Мысли о Платиновом Драконе подгоняли. Пропустить виртуальное свидание с ним не хотелось бы — теперь Гарри уже не представлял, как мог раньше без него обходиться: роман в интернете захватил почти целиком, казался гораздо более настоящим, чем интрижка в сети, и уж, во всяком случае, более реальным несостоявшихся безжалостно отвергнутых связей за пределами светящегося «портала» монитора ноутбука. По своему Платиновому Дракону Гарри Дэвис (он же Зорро) скучал, испытывал по отношению к нему странную зависимость, правда, не пугавшую, а приятную. Безлицый парень из интернета стал для Гарри своего рода опорой, гибким, но прочным стволом дерева, по которому лиане бывшего мага Поттера было легче тянуться вверх, к жизни…

Впереди, в тесном переулке, куда минутой ранее завернул Маква с тележкой, раздался шум, резкие приглушенные голоса. Гарри пошёл на звук ещё быстрее, заглянул за угол. За припаркованным пикапом несколько парней, кажется, четверо, пинали кого-то, свернувшегося на асфальте тугим узлом. Гарри сперва увидел грязную индейскую рубашку, будто склеенные длинные чёрные волосы, растоптанное перо, разбитую бандуррию, и только потом до него дошло, что отморозки в капюшонах в молчаливой ярости убивают молодого музыканта-индейца. На того сыпались удары тяжёлых ботинок, реже — кулаков, от чего сжавшееся тело несчастного беспорядочно вздрагивало и похрустывало. Кто-то из бандитов взмахнул битой, мелькнул светлый металл. Нож? Гарри вставил пальцы правой руки в кастет, левой сжал электрошокер и, стараясь не шуметь, тенью рванул в обход пикапа.

Двоих — вырубил сразу, бита, почти уже опустившаяся на голову Маквы, отлетела к стене. Чтобы не взяли со спины, Поттеру пришлось отступить за впритык припаркованные автомобили, но внимание от не подающего признаков жизни индейца он отвлёк. Когда на тебя по-волчьи, с двух сторон, надвигаются пара бандюков, да ещё и с ножом, то лучше попытаться атаковать первому. Это правило Поттер придумал ровно за мгновение до того, как нырнул в ноги вооружённому. Почувствовал ожог уха, шокером промахнулся и откинул разрядившийся, переставший трещать, бесполезный приборчик. Резко развернувшись, проворонил душевный такой удар под дых, но сдержал спазм, на ногах устоял и, чуть ли не подпрыгивая от адреналинового залпа, схватил за шею приблизившегося врага, толкнул его на нож подельника. Раздался крик, оба бандита повалились на машину, взвыла сигнализация. Поттер, обжигая лёгкие наконец-то прорвавшимся в них воздухом, начал молотить кастетом по подвернувшейся вражеской спине.

Через несколько секунд в переулке остался только сам Гарри и вяло ворочающийся в луже крови индеец.

— Вставай. Цел? — Поттер пытался отдышаться. Морщась от пробудившейся боли в животе, он несколько раз согнулся-разогнулся, перед глазами плыли зелёные мушки. — Из носа кровь? А я-то подумал, тебя порезали. Полицию надо вызвать. Блядь, телефон разбился. Держись за меня, подняться сможешь? Ты к метро шёл? У тебя есть телефон?

Побитый индеец, опираясь на Гаррино плечо, принял условно вертикальное положение и привалился к стене:

— Не надо полицию, пойдём к нам домой. Это рядом. Дед всё вылечит. У тебя самого кровь.

Поттер только сейчас почувствовал, что за шиворот натекло что-то липкое.

— Пустяки, кажется, ухо задели. Смотри, гитару тебе сломали, уроды. — Гарри подобрал разбитую, со слетевшими струнами киркинчо. — Куда идти, веди, помогу.

— Сволочи. — Маква выплюнул сгусток крови, кажется, с выбитым зубом. — Но ты их так отделал! — Сильно хромая и держась за живот, он вытер рукавом лицо и с трудом водрузил на тележку рюкзак. Гарри подхватил его под бок и покатил поклажу впереди себя.

Так, медленно, со стонами, они и доковыляли до нужного подъезда, заставленного великами. С трудом поднялись по обшарпанной лестнице без перил на третий этаж. Дверь им открыл пожилой индеец, тот самый второй музыкант, без слов перехватил едва держащегося на ногах внука, легко, будто пушинку, поднял на руки и унёс в полумрак квартиры. Спустя минут пятнадцать вернулся к Поттеру, без приглашения напившемуся из-под крана и устало пристроившемуся на кухонной табуретке:

— С Маквой всё будет хорошо. Молодой, крепкий, много сил и здоровья. Только неосторожный, беспечный. Жаганаши (1) появился вовремя и спас Макву. Я благодарю жаганаши. — Старик приложил руки к груди. — Чаранго починю, этому инструменту сто лет, и его очень сложно убить. Музыка — очень сильная сила, почти непобедимая. Сильнее разве что только любовь.

Он обработал Поттеру порез на ухе, ссадины от кастета, вправил начавшее опухать запястье, дал переодеться в чистую футболку. Потом заварил травяного чая и принялся окуривать помещение дымом из трубки. Что-то похожее на смесь винограда и полыни, ну не марихуана же… Глотнув горького, но приятного напитка и терпкого дыма, Гарри сразу словно проснулся, клонившая его тяжесть развеялась, он почувствовал прилив сил, тело наполнилось лёгкостью, голова вообще полетела куда-то сама по себе. Старик всё время что-то говорил, подливая Поттеру отвар, несколько раз отлучался к внуку, потом принёс флейту и протянул её Гарри:

— Тебе пора, я знаю. Вот, Вабогиманс (2), прими от нас в дар. Пусть вездесущий дух Пачакамак хранит тебя. Эта антара не простая, она исполняет самое заветное желание. Только одно. Бери, поиграй на ней, когда будешь наедине с самим собой. Спасибо тебе и удачи.

Гарри принял из рук старика подарок, даже не удивился и, тем более, не стал отказываться. Заморочил его индейский колдун, что ли, или обдурманил наркотой?

Всю дорогу до своего дома Гарри крепко прижимал за пазухой тростниковый инструмент. Чудилось, что она, как живая притихшая зверушка, греет ему сердце.

Спать хотелось так, что даже тела не чувствовал. Казалось, прислонись к чему-нибудь или просто замри хоть на пару секунд — и заснёшь стоя. Но Гарри прогнал мысли о мягкой постели и, устроившись в продавленном кривобоком кресле, стал разглядывать флейту. Держать её в руках было приятно. С приглушенной горечью вспомнил, что пропустил-таки сеанс связи с Платиновым Драконом. Жаль, но не смертельно. Наверняка виртуальный любовник не обидится и придёт на свидание в пятницу. Он вообще всегда всё понимает, общается с Гарри так, словно знает его много лет. Подчас даже лучше самого Гарри. Случайная встреча на сайте гей-знакомств, начавшаяся с двух провокаций — ника «Платиновый Дракон», банального до тошноты, вызвавшего у Поттера зубное нытьё, но притянувшего внимание, будто магнитом, которому не было сил сопротивляться, и сэлфи шикарного стояка, этому самому Платиновому Дракону в реальном времени и принадлежавшего, — очень быстро из виртуального траха превратилась в нечто большее, гораздо большее. В настоящее доверительное общение двух одиноких парней, странным образом совпавших, как пазлы, в дружбу, в глубокую связь сердец, разделённых расстоянием. Лица своего Дракона Гарри никогда не видел, во время их секс-сеансов тот всегда настраивал собственную камеру так, чтобы оно не попадало в кадр. Только тело, ниже шеи, обнажённое, стройное, красивое, иногда волевой нежный подбородок, губы — никогда. Белокожая грудь, поджарый живот, член не меньше восьмёрочки. Бёдра, колени, спина, плечи. Небольшая родинка в форме двух сросшихся ягод с листиком — на правой ягодице. Она буквально сводила Поттера с ума! Сколько раз он рычал в голос от невозможности прикоснуться к ней губами, сколько раз видел и ясно чувствовал во сне, как обводит языком эти шоколадного цвета миниатюрные «вишенки»… Левое предплечье Платинового Дракона всегда было перетянуто спортивным бандажом с изображением забавных крокодильчиков. На Гаррин вопрос виртуальный любовник ответил, что по дурости неудачно резал себе вены и искалечил руку, не хочет выставлять уродство напоказ.

Ладно, до вечера пятницы ещё три дня — слишком долго. Но ведь Дракону можно написать по электронке в любое время, поболтать, рассказать о сегодняшнем происшествии. Вот об этой флейте. В ответ получить именно те слова, которые нужны Поттеру… Платиновый Дракон поддержит, посоветует, рассмешит, обнадёжит. Ближе человека у Гарри Дэвиса нет. Это так странно…

Хотя… Ближе… Близкий человек… Исполнение мечты…

На Гарри, перебиравшего пальцами гладкие и тёплые, словно живые, трубочки флейты, накатило оцепенение. Истина, весь последний год пытавшая его, уколола в сердце. Старый индеец сказал, что флейта исполнит одно желание. И это желание, как большой призрак, всплыло перед глазами, обрело контуры и черты лица конкретного человека. Нет, Гарри никогда не мечтал о нём всерьёз. Просто мечтать было не о чем — с покойным Снейпом у него никогда ничего не было и быть не могло. Ни малейших намёков на симпатию, на взаимный интерес. Разве что несколько странных взглядов… странность которых Поттеру вспомнилась слишком поздно — тогда, когда Снейпа не стало. Зачем мечтать о том, что невозможно в этом мире? Встречи, поцелуи, слова любви, касания рук и тел — это для живых. Вместо желаний и фантазий — ледяная тоска, замораживающая кровь в венах. Любое воспоминание о Северусе — и по всему телу начинает гулять дрожь от льдинок, пробивающихся по кровеносной системе к сердцу…

Подумалось… откуда-то вынырнула и захватила в плен уверенность, что в эту ночь старик-индеец может оказаться прав. Именно сейчас. Не обман. Завтра или в другие дни колдовство момента развеется, а пока Поттер ещё не до конца очухался от дурмана, пока в нём ещё горит искра недавнего боя, пока сердце открыто неожиданностям, плохим и хорошим, перуанская флейта и впрямь может сослужить ему волшебную службу. Почему бы и нет. Попробовать. А вдруг? Никакого риска.

Выдуть из тростника несколько нот — и чёрный кошмар, угнездившийся в душе год назад, а, может, и раньше, исчезнет. Растает, выветрится. И всё встанет на свои места. Придут спокойные сны, радость от каждого утра и каждого вечера, вернётся желание жить. Не необходимость выживать, а желание, искреннее и непоколебимое, быть здесь, сейчас и всегда…

Гарри пошёл на кухню, выпил минералки, пошатался по своей крохотной квартирке из угла в угол. Посмотрел в окно на спящий квартал. Кажущийся спящим. «Другой» Лондон, здесь даже климат как будто иной — жарче. Брикстон, несмотря на близость к центру, считающийся одним из самых опасных в криминальном смысле районов, Брикстон, в котором селятся и «белые воротнички», и люди, сидящие на пособии, Брикстон, где легко раздобыть хоть гашиш, хоть «кислоту», а наркодилеры метят каждый свою территорию, вешая на деревья старые кроссовки…

Он вернулся к флейте. Решительно взял в руки и поднёс её к губам. Коснулся нежно, будто поцелуем. Трубки оказались грубее, чем он думал.

Первые звуки, которые Гарри попытался выдуть, вышли гнусавыми, простуженными. Инструмент неохотно отчихался. Но потом дело наладилось — новоявленный флейтист приспособился и сумел издать несколько вполне сносных, непротивных, даже красивых протяжных «у-у-у… у-ю-ю…»

Глубоко вздохнув, словно после тяжёлой работы, Поттер огорчённо подумал: «Интересно, а что старик имел в виду, когда предлагал сыграть на флейте? Уж явно не это убожество, которое у меня получается». Облизав пересохшие губы и поудобнее перехватив антару, погладив её по шерстяной оплётке, он попробовал подудеть ещё раз. Вышло на удивление лучше, гораздо. Флейта будто бы привыкала к музыканту, открывалась ему, сама ловила и затягивала в себя воздух, осторожно им выдуваемый, и выпускала из себя неприхотливую, но явственно различимую мелодию.

Дальше — больше. Гарри осмелел, воодушевлённый успехом. Само собою, словно кто-то внушил, родилось понимание, что нужно, как бы это странно не звучало, полностью положиться на флейту, позволить ей управлять, отдаться, подчиниться воле и энергии, плавно истекающей от музыкального инструмента инков.

Комната заполнилась протяжным, долгим голосом. Антара говорила с Гарри на своём языке. Откровенно, чуть игриво, смело, честно, как со своим. Воздух бился о стенки тростника и находил выход в щемящем душу свисте — то в глубоком и серьезном, то в высоком и тягучем. Флейта окрылённо рассказывала о ветре, поющем на разные голоса в горных отрогах, свободном ветре, который вдруг приручили, а он и не слишком-то сопротивлялся. И о густой траве, стонущей от его порывов. И о больших птицах, парящих в синеве. Всегда одиноких в небе, в своём полёте. Из мрачных углов комнаты с любопытством выглянули тени людей, одетых в балахоны, поблёскивающие осколками зеркал и разноцветных стёклышек, с высокими «коронами» перьев.

Беспробудный сон, что живее и реальнее любого бодрствования.

Тени медленно и неуверенно двинулись по кругу, как бы опасаясь, что их прогонят или обидят; но, подгоняемые мягким бичом голоса антары, ускорились, поймали ритм, встроились в мелодию, которую играл Гарри. Танец раскрутился вокруг него.

Он увидел костёр, прямо перед собой, далеко-далеко, словно маленький маячок. Рядом ещё несколько. Холодное нагорье, от суровой красоты которого, одновременно впечатляющей и мучительной, захватило дух. Бесконечные и однообразные земли, тонкая низкая трава, редкие деревья, на бескрайнем горизонте поднимаются остроконечные вершины из черного гранита и заснеженные, романтично загадочные под набегающими облаками пики скал. Сумеречное озеро, причаливающий к пристани плот, с которого на землю сходят и оживают легенды, первозданные, таинственные. Музыка и танец теней ритмично раскачивает растущие поблизости эвкалипты и персиковые деревья. Ветер усиливается, будто его подталкивают…

Гарри и не заметил, когда и откуда тот взялся. Северус. Подошёл и сел рядом у костра.

— Если вы, Поттер, будете днём жечь дрова, то их не хватит на ночи.

— А разве сейчас день? Странно… Если бы я не разжёг этот костёр, то вы, профессор, не пришли бы.

— Сэр.

— Сэр. — Гарри покладисто кивнул на замечание Снейпа, наблюдавшего за пламенем.

— Попробовал бы я не прийти… Запомните, Поттер, смерть — это не освобождение, как думают многие живые тупицы, а плен. Самый нерушимый. Нет в мире более подневольных существ, чем мы, мертвецы. То туда позовут, то сюда. Выкладывайте, зачем я вам понадобился, живее. Не мямлите. И да, у вас интересная дудка.

— Флейта.

— Всё, из чего звуки извлекаются дудением, может быть названо дудкой.

— Вам виднее… — Гарри смешался. Не так он представлял себе разговор со Снейпом. Вернее, вообще не представлял, но если бы представил, то совершенно не так. — Э… ну… Хочу сделать вам, сэр, предложение. Попросить. Нет. В общем, — Гарри запнулся и выпалил: — Возвращайтесь. Вы мне нужны. Очень. Живым. Я вас люблю.

…………………………………………………………………………..

(1) Жаганаши — англичанин на языке индейцев оджибвейев

(2) Вабогиманс — маленький белый вождь


Глава 3.

Он открыл глаза, некоторое время не мог понять, где находится. Оказалось, лежит на диване. Мерещился запах костра, в голове, словно зов, гудела флейта и завывал ветер — под этот дуэт Поттер с трудом поднялся и направился в ванную. Только приняв душ, немного пришёл в себя и сообразил, что уже давно день. Как и говорил Северус…

Ой, бля!

Вспышкой вспомнились события вчерашнего вечера и ночи. Блондин в суши-баре, уличный концерт, драка в переулке, подарок старика-индейца, танцующие тени инков, сумеречное озеро, Снейп у костра… Что из этого привиделось, а что было наяву? Может, Гарри принял какую-то дурь, от которой улетел — и забыл об этом? Ну на ухе и костяшках правой руки — реальные ссадины, синяк во всю диафрагму, значит, дрался он на самом деле. А вот всё остальное… На столике лежал тростниковый инструмент. Гарри взял его, провёл пальцем по шерстяной оплётке, губы вспомнили, как касались этих трубок…

Пришлось позвонить в Poundland, извиниться сиплым слабым голосом, сослаться больным и, натужно кашляя в телефонную трубку, попросить выходной. Начальник ответил недовольным тоном — что вообще-то грозило мистеру Дэвису неприятностями на работе, но его это сейчас совершенно не интересовало: не уволят — и ладно, понизить в должности всё равно не смогут, ибо куда уж ниже, разве что лишат премии — ну похуй!

Чувствуя себя не в своей тарелке, Гарри послонялся по квартире. Всё валилось из рук, сосредоточиться на чём-то конкретном не получалось. Хорошо бы сейчас поговорить с Платиновым Драконом. У того обязательно нашлись бы нужные для Зорро слова, шутейные или серьёзные, единственно правильные. Но только не в вирте же. Жаль, что они не общаются по телефону — больше всего на свете сейчас хотелось услышать живой голос близкого человека. А печатные слова… Ну что слова? Б.У.К.В.Ы. «Ты мне нужен. Поговори со мной»? И ждать у мёртвого монитора ответ? К собеседнику всё равно нельзя будет прикоснуться; так они решили вдвоём — никаких контактов в реале, и до сегодняшнего дня Поттера всё устраивало. А сейчас он ощутил, что задыхается — сильные пальцы одиночества кольцом, терновым ошейником, сдавили горло и неумолимо сжимались.

На улице полегчало лишь немного. Гарри сам не заметил, как очутился возле синей арки Brixton Village.

На площади перед рынком выступали два незнакомых индейца — мало ли в Брикстоне уличных артистов. Одного из них, что постарше, гитариста, Гарри видел пару раз в компании Маквы и его деда; второго, игравшего на одинарной флейте кене, встретил впервые. Тот был высок, худ, смугл и очень молод. Его длинные волосы слепили блеском черноты, глаза казались живыми агатами, одет он был в замшевую тунику, расшитую не то осколками ракушек, не то человеческими зубами. И как две капли воды походил на юного Северуса Снейпа, которого Гарри Поттер видел в Омуте памяти. Одно лицо, одни движения, мимика, взгляды. На левом предплечье — широкая повязка из пёстрого платка.

Вернулся!

Получилось! Исполнилось! Вернулся!

Северус!

Сердце бухнуло в висках и поскакало, будто по камушкам, вверх, вверх.

Старик-индеец подарил настоящий волшебный артефакт. Поттер, сперва подсознательно, а после и осознав своё желание, хотел, безумно хотел, чтобы Снейп вернулся — и тот вернулся. Возраст не имеет никакого значения, пусть юношей, но Северус пришёл, потому что Гарри попросил его об этом и признался в любви. Значит, не было поздно. Значит, всё получилось. Не нужен воскрешающий камень, дарящий лишь иллюзию воскрешения, существует в мире и другая магия: стоило как следует захотеть и поиграть на индейской флейте — и теперь Гарри не один, теперь ему есть для кого жить, теперь он знает, на что надеяться и к чему стремиться. Теперь он не отпустит Северуса, не отдаст его никому!

С пьяной счастливой улыбкой он некоторое время наблюдал за Снейпом. Любовался. В груди сладко щемило.

Когда музыканты сделали перерыв, Гарри не выдержал и подошёл к ним. Чувствовал себя глупо, но не смог промолчать.

— Северус, э... привет.

В ответ получил удивлённый, настороженный взгляд:

— Простите… Ты хочешь заказать песню? Десятка.

— Я… Ну не знаю… — Гарри растерялся. Просто не знал, что сказать. Юный индеец очень правдоподобно делал вид, что не узнаёт его. Почему-то Гарри думал, что лишь заговори он со Снейпом — и всё как-то сложится, завертится само собой. Тот бросится ему на шею, сожмёт в объятьях… Нет, это явно перебор. Они непременно возьмутся за руки и уйдут домой вдвоём. Или что-то в этом духе. На крайний случай Снейп подмигнёт или как-то иначе выкажет их тайную связь…

Гарри положил в чехол от классической гитары десятифунтовую бумажку:

— Что-нибудь на ваш вкус, ребята. — Он хотел было отойти и устроиться за столиком в кафе, но зачем-то вернулся и бесцеремонно схватил Снейпа за плечо, развернул к себе, впился в его глаза своими.

Стало страшно. Ужас заполнил сердце, словно ледяная вода — хрупкий стеклянный сосуд… того и гляди лопнет…

На него недовольно и даже с агрессией уставились глаза совершенно чужого человека. И присмотревшись внимательно, можно было заметить, что их разрез отличался от разреза глаз Снейпа: глаза индейца были уже, чем у европейцев, типичны для представителя расы америндов. И вблизи этот парень был выше Снейпа чуть ли не на два фута.

Гарри опешил. Он был уверен, что это Снейп! Что же происходит?..

— Чего тебе? — Нелюбезно оттолкнул его индеец. — Чего лезешь? А ну убери грабли. Зубы лишние?

— Как тебя зовут? — Гарри не знал, зачем задаёт такой глупый вопрос, но что-то должен был говорить.

— Макадемаква (1), — ответил индеец.

— Ещё один Маква? Тут до вас тоже Маква играл.

— Да у нас каждого четвертого зовут Медведь, так же как у вас всякие Смиты или Джонсоны.

— А что у тебя с рукой? — Гарри схватился за последнюю соломинку. Потянул за повязку на левой руке индейца. Под ней вместо ожидаемой Чёрной метки обнаружилась татуировка. Абсолютно не похожая на нательные письмена инков. Красиво стилизованный шрифт: «Te quiero (2)».

— Блядь! — Отпрыгнул, точно ужаленный, индеец. — Какого хера? Не лезь!

Между ними протиснулся и встал грудью его напарник.

Гарри принялся вяло оправдываться:

— Он так похож на моего друга… э… братишку младшего… Пропавшего без вести. Я его несколько лет ищу. Звали Северус.

— А, вот в чём дело. Не, приятель, обознался ты. Его, — второй индеец кивнул через плечо, — на самом деле Франсиско зовут, а меня Ник — Никандро. Ты бы шёл по своим делам и не портил нам выступление? Чего привязался?

— Так вы не индейцы?

— Почему? Индейцы. Только не из прерии, — Ник усмехнулся и подозрительно сощурился. — А ты кого ищешь, твой брат индеец, что ли? Или для траха клеишься? Так мы не по этой части, нам на учёбу зарабатывать надо. — И добавил почти миролюбиво: — Отвали, а, по-хорошему?

Гарри не мог отвести взгляда от Франсиско. Двойник юного Снейпа перевязал себе на руку платок, пряча под ним разрушающую имидж татушку, и набычился. И только теперь стал хоть немного не похож на Северуса — вот такое выражение лица тому было совершенно несвойственно.

Да что же это? Обман. Подстава. Слишком злая шутка. Словно к сухим губам умирающего от жажды приложили горлышко фляжки с живительной водой, а потом на его глазах, так и не позволив испить ни глотка, вылили воду в песок.

Почему?

Как это всё случилось?

Зачем?

За что?!

Проклятый колдун! Мразь! Да за такие шуточки его надо… Ну уж нет, не на того напал. Гарри Поттер никому не позволит так над собой издеваться!

К дому Маквы он припустил с такой скоростью, что чуть не сшиб несколько человек. Немного поплутал в переулках, но нужный дом нашёл — подъезд, в который привёл его ночью побитый Маква, запомнился. Взлетел по грязным ступеням на третий этаж. Позвонил в дверь. Тишина. Постучал, ещё раз позвонил, влепил палец в кнопку звонка. Никаких звуков из-за двери. Гарри шепнул «Алохомора!» и толкнул дверную ручку. Сделал шаг в квартиру и только после этого сообразил, что только что колдовал без волшебной палочки. Незаконно проник в чужое жилище? Да похуй!

Миновав затемнённый коридор, служивший прихожей, он застыл как вкопанный. Квартира была не та. Обои, мебель — вовсе не то, что было здесь ночью. Блядь, перепутал двери и забрался к посторонним людям? По спине потёк липкий пот. Гарри тихо, стараясь не дышать, на цыпочках вышел на лестничную площадку, только там жадно глотнул воздуха. Нет, странно, но дверь квартиры — та самая, и подъезд в точности тот же: лестница без перил, на первом этаже — велосипеды… Чёрт побери, что происходит?!

Решительно, уже не опасаясь шума, пнув дверь, Гарри вернулся в квартиру, где старый индеец, подлечив, подарил ему антару. Теперь слышался приглушённый шум льющейся воды, под дверью душевой светилась полоска. Гарри позвал хозяев, никто не откликнулся. Тогда он осторожно приоткрыл дверь душевой, лишь щель.

В облаке тёплого пара, под упругими струйками, бьющими из лейки, в стеклянной кабинке мылся парень. Кажется, светловолосый — из-за пены на голове было трудно разобрать.

Гарри заметил на его ягодице знакомую родинку, потёр глаза и сглотнул. Сколько раз он видел эти «вишенки» на сеансах связи со своим виртуальным любовником, сколько раз кончал на них, конечно, мысленно. Сколько раз ему снилось, что целует эту родинку наяву… Предположить, что это совпадение? Мало ли чего не бывает в жизни, она щедра на сюрпризы. Но двух одинаковых родимых пятен столь сложной конфигурации просто не может существовать… А это что такое?..

На настенных крючках, рядом с полотенцем и шортами в развёрнутом виде висел спортивный бандаж с весёлыми крокодильчиками. Гарри даже не удивился. Он просто смотрел на моющегося парня и пытался осознать происходящее. Даже ущипнул себя за ладонь — Платиновый Дракон не схлопнулся погасшей голограммой, не лопнул мыльным пузырём, не развеялся, как призрак, а продолжал, довольно пофыркивая и громко что-то напевая, подставлять то одну, то другую часть раскрасневшегося от жёсткой мочалки тела струям душа. Отплёвываясь, он смыл мыльную пену с головы, несколько раз отряхнулся. Через не до конца закрытую стеклянную дверцу Гарри обдало брызгами — больше не таясь, он стоял перед моющимся хозяином квартиры. И ничего не понимал. Ну ничегошеньки.

Когда парень наконец-то обернулся и выглянул из-за стекла, Поттер просто пожал плечами. Всё его удивление закончилось, исчерпалось. Эмоции ухнули к отметке «ноль» и застыли. Как реагировать на то, кого видит перед собой, Гарри не знал. И не хотел об этом думать. Мозговая деятельность ему сейчас вообще давалась с трудом.

Платиновый Дракон выключил воду. На внутренней стороне левой руки, которой он опирался на забрызганную дверцу, повыше запястья вместо суицидальных шрамов отчётливо выделялось изображение выползающей из черепа змеи. Драко Малфой, стыдливо прикрывая пах ладонью, бочком шагнул к Поттеру и, потянувшись к его плечу, произнёс:

— Э… Позволь, я возьму своё полотенце?


Глава 4. Эпилог под дождём

По крыше «обжорного ряда» Brixton Village барабанил унылый дождь. Из-за непогоды почти все столики местных кафе были заняты: сидеть в сухом и вкусно пахнущем разнообразной снедью месте всяко приятнее, чем шляться по лужам.

— Вторая «Маргарита»? И газированная отрава. — Драко послал Поттеру укоризненный взгляд. — У тебя скоро брюки не застегнутся. — Сам он только что расправился с овощным салатом и приступил к йогурту дзадзики (1).

— Не бухти. Все лишние калории сгорят. У нас на полицейских курсах такие большие физические нагрузки, что скоро ты вообще не будешь чувствовать моего веса.

— Ну это — пока ты курсант или констебль, а как станешь офицером — растолстеешь. Они все пузатые, фу.

— Обещаю, что не растолстею. — Гарри запил пиццу кока-колой. — Я буду много работать, усердно тренироваться в спортзале, не волнуйся, любимый. И потом мы во время секса сжигаем уйму калорий, уверен. Я прям чувствую, как они, засранки, покидают моё тело во время оргазма.

— Э… Ты уверен, что это калории?

— Прекрати дразниться, а то не дотерплю до дома. Ты же не хочешь в туалете? Так вот, всякий раз, когда пожелаешь пощупать кубики пресса тому парню, который кончает в тебя, мой живот будет под рукой.

— Внесём этот пункт в наш брачный договор: ожирение партнёра — повод для отказа ему в исполнении супружеских обязанностей и для выплаты им штрафа второму партнёру. Стройному и красивому.

— Да я всё время забываю, что ты, зануда, учишься на юриста. Тогда внесём в наш договор и такой пункт: любые якобы невольные намёки на возвращение в мир магов караются месячными работами по уборке кухни, мытьём унитаза и штрафом в десять минетов.

Драко, до этого улыбавшийся уголками губ, не донёс до рта ложку йогурта и раздражённо швырнул её в тарелку:

— Мы же всё решили. — Разозлился. — Я обещал тебе больше не напоминать об этом. И, кажется, держу слово. Вернёмся к разговору о возвращении через десять лет, а пока просто будем жить.

Гарри перехватил на столешнице его запястье:

— Не сердись. Впрочем… — он облизнулся, — сердись. Тебе идёт, ты так меня заводишь, когда сердишься! — Резко привстав и подавшись вперёд, Гарри поймал губы Драко поцелуем. Тот не вырывался, но когда их губы разъединились и Поттер вернулся на своё место, послал ему такой взгляд, от которого кола в поттеровском бокале покрылась корочкой льда.

— Всё-таки у меня самый шикарный парень! — словно не заметив этого магического хулиганства воскликнул Гарри и пошёл за мороженым.

Через несколько минут он вернулся с двумя вафельными рожками. Драко кивнул ему на вход, где расставляли аппаратуру и распаковывали инструменты уличные музыканты в боливийских костюмах и шляпах. Вскоре крытое рыночное пространство заполнилось стройными звуками гитар и флейт.

— Помнишь, Малфой, ты обещал рассказать мне. — Гарри облизывал шарик ежевичного мороженого, Драко — ванильного с шоколадной крошкой. — Время пришло.

— А чего рассказывать? Ты и сам уже почти всё знаешь. Или догадываешься.

— И всё-таки, как ты меня нашёл?

— Помнишь нашу последнюю встречу в Хогвартсе? Первого сентября, полтора года назад. — Драко вытер подбородок салфеткой и показал Поттеру на его «ус» от мороженого. Тот отмахнулся, с аппетитом откусывая от вафельного рожка. — Мы всё лето отстраивали школу, я каждый день видел тебя и много думал. Наконец принял решение. Признаться тебе.

Гарри удивлённо вскинулся.

— В любви, — продолжил Драко. — Это было нелегко, но я понял, что должен это тебе сказать, Поттер. Иначе просто не мог жить дальше. Столько лет хранить в себе чувство, постоянно держать его в тисках, — Драко вздохнул, — знаешь ли, трудно. Я тогда подумал, что даже если ты мне откажешь, если вообще тебя тошнит от геев, то это неважно. Скажу «Поттер, я тебя люблю. И делай с этим что хочешь!» — а дальше как сложится. Сложилось же так, что ты исчез. На том праздничном ужине в честь защитников Хогвартса я хотел тебя перехватить, заговорил с тобой, но ты сказал, что торопишься по делу и выслушаешь меня позже. Ты и правда был очень озабочен, замкнут. В последние дни держался уединённо, с друзьями почти не общался. Я проследил за тобой и увидел, что ты зашёл в Выручай-комнату. А выйдя из неё, быстро направился в Хогсмид и сел на поезд до Лондона. Это было очень странно. Ничего сказать тебе я не успел, больше тебя не видел. А через несколько дней выяснилось, что ты исчез, вернее, ушёл из нашего мира к магглам. Что оставалось делать? Идти за тобой. У влюблённого человека не много вариантов в подобных обстоятельствах. Я нашёл повод ещё раз посетить школу и, зайдя в Выручай-комнату, попросил её отдать мне твою волшебную палочку. Да, да, догадался, что ты спрятал её именно там — ведь авроры не смогли её разыскать никакими чарами, да и почему, если палочка была при тебе, ты из Хогсмида не аппарировал? В общем, не особо надеясь на успех, я сказал в Выручай-комнате: «Люблю Гарри Поттера. Мне нужна его волшебная палочка, очень нужна» — огляделся внимательно и заметил её в дальнем углу. Заешь, трудно не заметить какой-то предмет в абсолютно пустом огромном зале, если он вдруг перестаёт быть невидимым. Ну вот с помощью твоей палочки и разыскал тебя — это было не очень трудно, она вела меня как компас. Однако напрямую подкатывать побоялся — ты ведь совершенно не желал быть найденным. Иначе зачем бы тогда жил под такими сильными чарами Ненаходимости?

Гарри провёл по шее пальцем и вытянул за тонкий шнурок небольшой кулон в виде подковы.

Драко кивнул:

— Да, именно этот артефакт был последним колдовством твоей волшебной палочки, по этому следу я тебя и отыскал.

— Я догадался, как же ещё.

— Ну а дальше я стал за тобой следить. Снял квартиру неподалёку. Жить под Обороткой в сложившихся условиях, без лаборатории и неограниченного запаса зелья было невозможно, пришлось пользоваться слабенькими Маскирующими, навешивать их только на лицо — так от меня почти не фонило магией. Наблюдая за тобой, я к своей радости увидел, что ты иногда посещаешь гей-бар и несколько раз захаживал в гей-клуб. Правда, ни с кем не знакомился и даже не разговаривал. Но всё-таки натурал вряд ли станет шляться по таким заведениям. Познакомиться с тобой не вышло. Я набрался смелости, но ты меня отшил. Что оставалось? Рискнуть. Завёл профили на нескольких сайтах знакомств. И ты клюнул на Платинового Дракона — свершилось чудо! Хотя, если подумать, то чуда в этом только пятьдесят процентов и называется оно «счастливый случай, везение», а остальные пятьдесят процентов — ставка на твоё подсознание, на те семь лет, что мы с тобой, хоть и в качестве врагов, но были очень близки друг другу. Почему я решил, что ты клюнешь? Мне без тебя было так плохо. Не знаю, любовь это или что-то другое. Но я подумал, что такое чувство не может быть совсем безответным. Между нами связь. С детства. И она укрепилась в Адском пламени. Чужих не спасают от смерти. А если и спасают случайно, то перестают быть чужими. И эта моя почти пустая ставка сработала.

Гарри усмехнулся:

— Помню, когда случайно наткнулся на «Платинового Дракона», сперва не поверил глазам, потом плевался, как примитивен автор такого ника, но ради интереса всё равно заглянул. И… пропал. Платиновый Дракон поймал Зорро. На живца.

— Ты никогда не предполагал, что это могу быть я?

— Нет. Извини. Я… не думал о тебе. После смерти Снейпа просто тебя не замечал. Весь мой мир схлопнулся в одну точку, центром которой были его мёртвые потухшие глаза.

— Я понимаю. Хорошо, что ты меня не обманываешь. Тебе, конечно, было не до Драко Малфоя. Однако от Платинового Дракона ты не захотел отказаться.

— Не смог. Потому что он помогал мне жить. Чувствовать себя живым. — Они оба помолчали. — Слушай, а ты долго собирался оставаться Платиновым Драконом? Виртуальным? Что ты вообще собирался дальше делать? Так и ходил бы за мной попятам в реале?

— Да, так и ходил бы. Рано или поздно ты хоть как-то отреагировал бы на меня.

— А если бы начистил тебе рожу? Вот разозлился бы — и не сдержался?

— Это вряд ли. Во-первых, я узнал, что ты собираешься стать полицейским и никогда бы не применил рукоприкладства. А во-вторых, видел же, что, хоть и не идёшь на контакт, но тебе нравится, что я всегда рядом.

— Да, Драко, мне чертовски нравится, что ты всегда рядом.

— А… Как же Снейп?

— Не знаю, любил ли я его. Может, и сейчас люблю. Мне нечем проверить это чувство — при жизни я считал его врагом, ненавидел, желал ему… смерти желал. А когда его не стало — полюбил тот образ, который никогда не смогу потрогать руками. Любить мёртвых нельзя. Их можно только помнить, не забывать ни на минуту. А нашу любовь они забирают с собой. Туда. Не знаю, что именно от меня забрал Северус, но надеюсь, что это не ненависть. Он должен был знать, чувствовать… — Гаррин голос совсем сел.

Драко взял его ладонь в свою:

— Не надо. Не мучай себя. Все, кого мы любим, знают об этом. И ценят.

Гарри молча кивнул.

Так, держась за руки, они и просидели за столиком почти до закрытия. Музыканты закончили выступление и собирали микрофоны, колонки и гитары.

— Она сейчас с тобой? — наблюдая за ними, как бы между прочим спросил Драко. Гарри понимающе качнул головой.

Взяв со спинки стула свою спортивную сумку, он подошёл к боливийцам, заплатил десять фунтов и спросил, не знают ли они юного Макву и его деда. Те удивлённо ответили, что впервые слышат. Тогда Гарри вынул из сумки перуанскую флейту и протянул мальчику, весь вечер развлекавшему посетителей рынка зажигательными танцами. И попросил передать благодарность.

— Кому? — спросил тот.

— Должно быть, вездесущему духу Пачакамаку.

Мальчишка рассмеялся:

— Ну ты даёшь! Это же всё легенды. Сказки, выдумки. А антара хорошая, дорогая, она тебе не нужна? Больших денег стоит.

— Нет, мне она больше не нужна. Это подарок. Научись на ней играть, и она исполнит твоё желание, только одно. Моё исполнила.

— Ладно, научусь. У меня дед похожие делает, но попроще, на сувениры. А эта настоящая. — Юный индеец со знанием дела поцокал языком, приладил к губам тростниковые трубки и попытался извлечь несколько звуков. Вышло удачно. Инструмент запел — и всем, кто находился поблизости, показалось, что на секунду они попали в горы. Глаза ослепили блестящие под солнцем снежные вершины, над головой раскрылось ярко-синее небо, а по траве понеслась тень от крыльев кондора, парящего в вышине… Иные секунды длятся очень долго — те, конца которых мы не желаем изо всех сил, — секунды надежды, любви, музыки, жизни… Вечность…

…………………………………………………….

(1) Греческий соус-закуска из йогурта, свежего огурца и чеснока.

"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"