Время года – это я

Автор: helen
Бета:нет
Рейтинг:R
Пейринг:
Жанр:Drama, Humor
Отказ:Я - это кто-то другой... Братец, скажи, как меня зовут?!

Копирайт? А разве это имя? Впрочем, иной раз ещё не так называют!
© helen, 2016-2018
Аннотация:«Дикие девяностые». История о том, как жизненные обстоятельства могут испортить хорошего мальчишку и... возможен ли обратный процесс?
Комментарии:Вторая попытка «пииты» написать «прозу». И опять от первого лица, что ты будешь делать...
Каталог:нет
Предупреждения:Tекст не требует предупреждений
Статус:Не закончен
Выложен:2016-01-13 10:07:34 (последнее обновление: 2018.05.01 17:18:17)
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1. Я не еду в лагерь

– Да, конечно, я понимаю, что ты совсем другого ждал, но… обстоятельства, – мать пытается обхватить тонкими руками низ огромного живота, отчего тот делается ещё больше и ужаснее, доходчиво демонстрируя, какие именно «обстоятельства» имеют место быть.

Не терплю беременных. Всегда их ненавидел. Помню, в младших классах придумал общее название для таких вот… круглых: «увеличение рождаемости». Это кто-то из взрослых брякнул, а я услышал и подхватил.

Тогда казалось очень остроумным. Теперь не кажется. Хорошо, что ума достало не поделиться своим отношением к тётенькам и девушкам с начинкой – ни с близкими, ни с друзьями.

А сейчас это сделать тем более нельзя. У меня мама ведь какая – чуть что не по ней, сразу в слёзы. Или в сухую истерику, что ещё хуже. Такую, знаете, с подвыванием, с заламыванием рук, сотрясением всем телом… Знакомая картина?

Не иначе, «увеличение рождаемости» настолько плохо на неё подействовало. Мать у меня, кстати, далеко не девочка – тридцать шесть уже намотала.

Она, мамаша, раньше такой не была. Наоборот, дама-кремень, скажет, как отрежет, на своем настоит - всегда и без особых усилий. В раннем детстве я её здорово побаивался.

Потом жалел. По мне, так долго. Дольше, чем надо было. Потом перестал. Начисто.

Это не мамина заслуга, а бабушкина. Она мне здорово помогла, бедная старушка, что тут скажешь… Жалеть научила, не разлюблять. В том числе и тех, кто ни жалости, ни любви недостоин. Царство ей небесное, если оно есть. Если нет – пусть для неё специально откроют. Такое, какое бы ей понравилось. Наверняка будет похож этот рай на бабулину родную деревню – один в один. Там, в Запалатово, я ни разу не был, о чём до сих пор сожалею, а представляю себе очень хорошо. Много раз слышал, как там жилось и что там бывало. Хорошо жилось, между прочим, и много чего замечательного бывало.

Говорят, мальчишки не любят, когда старики делятся воспоминаниями. Скучно, видите ли, когда не их непосредственно касается. А мне вот нравилось. Было интересно. Жаль только, что не так долго, как хотелось бы.

Ну ладно. Проехали.

Можно подумать: мать расстроена, что в этот дурацкий лагерь не еду. Да, голос у неё огорчённый-преогорчённый, дрожит и вибрирует, слезу вышибает. Не вышибет! Хотя, смотря у кого. У меня так точно нет. Те времена, когда по любому поводу ревел белугой, давно прошли…

Знаю точно: всё это маска и игра. Если кто и должен тут огорчаться, так это я, по логике вещей?

Папочка-дальнобойщик, не мой, кстати, а того самого подарочка, что в животе у моей, между прочим, родной матери сидит и мешает до ужаса – мне, по крайней мере – нахватал каких-то подрядов, заказов и леший знает чего ещё, и учесал в даль светлую, доходчиво объявив-объяснив, что к родам жены «ну никак не поспеет домой».

Вот беда так беда. Опять, значит, вся надежда на меня. Все заботы на хрупких плечах, я далеко не качок, вдобавок, очки ношу. А ещё – рыжий, как зараза.

Что, не справлюсь, думаете? Не боись, не впервой…

Когда деда инфаркт хлопнул, кто в больнице дневал и ночевал? Позабыли? Ну, днём-то ещё ничего, хоть от школы на какое-то время закосил, и то хлеб, а вот ночные дежурства… Ух и трудно было убедить медперсонал, что я не хулиган, не дурачок, и не «очкарик долбанутый», как сперва прошлась на мой счёт одна нянечка, та самая, которую до сих пор с женскими праздниками по телефону поздравляю. Не поймите превратно, если что; или это только я такой испорченный? Восьмое марта да Новый год, вот и все бабские праздники. Правда, всего два разочка и поздравил.

Про Восьмое и говорить стрёмно, а Настоящему Мужику Новый год не в праздник, а в тягость. Это я, едва с горшка самостоятельно вставать научившись, понял. Потом расскажу, почему так, если надо будет.

Вообще-то это незаконно – несовершеннолетних по ночам в палате оставлять, да с больными стариками, мало ли что случиться может… С другой стороны, не самим же медсестрам торчать у постели каждого больного? Ночью есть занятия и поважнее, поинтереснее. Как писал мой любимый Чехов (всё-таки я – ботан, хотя тогда так не говорили): «всех любить – не хватит сердца, да и слишком жирно». Классная цитатка, да? Главное, душевная. От Антона Палыча такого вроде и не ждёшь. Плохо классику читали, скажу я вам, вот и всё.

Убедил, уболтал я нянечек и санитарок. Ах да, и медсестёр – тоже. Сейчас бы выразились - «обаял». Главное же – врачи не против оказались. Стали доверять и полномочия в этом доверии напревышали. Тут, кажется, просто за гранью. Чего бы там ни было. Но дело это вовсе не моё. Всё ведь обошлось, не так ли?

Из-под родимого деда утку таскать, ещё куда ни шло, я же помню, каким он был до болезни, и любил я его, по-своему, зато очень любил, но остальные-то старики… Чем они виноваты, что сидеть с ними некому, и денег нет тем более, в лапу сунуть кому следует. Приходилось и с чужими дедками иметь дело, ничего, желудок у меня крепкий, и не настолько уж я гордый, чтобы замороченным нянечкам помочь не мог, в такой малости отказав…

И постель больному перестелить могу, его почти не потревожив, как заправский санитар. Я вообще многое могу. Как оказалось.

Глупые больничные клуши мне всё, помнится, шоколадные батончики таскали, вот уж благодарность так благодарность, те, что когда-то тридцать три копейки стоили, а вдруг бах! – и по пятьдесят пять сделались, как будто мы не в СССР а в какой-то гадской капстране жили, так цены задирать, это уметь надо было. А после гайдаровской реформы цены кааак отпустили, словно тройку сивых лошадей, так и шоколадки эти самые и поскакали: то пропадали, то появлялись. Галопировали по пресечённой местности, так сказать. И уже не за копеечки, даже вовсе наоборот...

Словно я дитё малое, сдались мне эти шоколадки.

А я улыбался во весь рот, аж веснушки на уши натягивались, радость бурную изображая, и принимал "подарочки" с благодарностью. Сразу же разворачивал дефицитный батончик и на столько частей делил – подручными средствами, а какими, не спрашивайте, мало ли в больничных палатах подручных средств – делил, говорю, на столько частей, сколько человек рядом или вокруг (это разница!) было. Как они, медперсоналии, радовались, вы не поверите. Я заметил, что подобная «щедрость», а по-простому, глупость, очень нравится недалёким людям. Они так умиляются, что даже неудобно делается, если бы я умел по-настоящему стыдиться, так и стыдился бы, тапком пол ковырял, и ещё невесть что отчебучивал бы, а теперь, спасибо генам родительским, только уши пылают, как маков цвет, и всё.

Вариант ещё лучше: взять да подсластить больного дедулю. Желательно, из самых хворых. И только в том случае, если ему это не противопоказано. Иначе хлопот потом не оберёшься. Такие добрые улыбки вокруг расцветают, что диву даёшься: неужели это улыбается та самая тётя Люся, что всех больных запросто матом кроет, как отдай? По делу и без дела.

«Мои» медработники уверены, что мечтаю стать врачом. Или, в крайнем случае, медбратом. Ага, всю жизнь мечтал.

Меня от больниц, от тамошнего вида и запаха особенно, наизнанку выворачивает, так-то. Набрехал вам про крепкий желудок, нет, честно. По первости, когда уже переходило за пределы, выскакивал из палаты, как ошпаренный, а мои-то "коллеги" думали, мальчик внезапно про уроки вспомнил, если не про девочек, ха, кубарем вниз по разбитой заплёванной лестнице, на которой не так-то просто было остановить подкативший к горлу комок, потом – бегом через скверик, и тут уж как повезёт: или прямо в кустах вывернет, или «донесу» буэ своё за неохраняемые, вот безобразие, ворота, до поворота, а там – подъезд, арка, проходной двор, мусорные контейнеры. Пару раз мне прилетало от жильцов: за блюющего наркошу принимали, да ещё, подумайте, что за непорядки, не местного.

Думал, не вытерплю. А потом ничего, прошло и на нет сошло. Значит, привык.

Ладненько; а когда с бабулей плохо было, правда, дома, не в больнице, так кто опять весь вечер на арене? Угадали: всё тот же Васька!

Разодолжили предки имечком, а?! Мало было кота из Крылова, который у него и плут, и вор и чёрт знает, кто ещё, так у половины нашего дома-высотки котов так же зовут. Словно фантазии не хватает имя другое подобрать. Что особенно противно: половина из них – рыжие!

Моя мать до рыжих сама не своя – мой родной папец рыжим был, голова, как апельсин, в потёмках светилась. Чистая правда. Я так помню. Времени-то прошло всего-ничего.

И этот, её новый законный, тоже из «Антошек». Ну, помните мультик, с рыжим пацанёнком и песенкой «Рыжий-рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой!»

«Нашего» нового рыжика тоже зовут Антоном – это же надо, такое совпадение… как моего любимого писателя, блин.

Антосик-Тосик, под два метра ростом, под полтора центнера весом…

Между прочим, моего деда как раз он и убил. Не физически, морально. Из-за него всё вышло. Когда мать объявила на так называемом «семейном совете» (ты да я да мы с тобой – вот и всё что было), что на днях выходит замуж за Антона, это уже решено и подписано, день регистрации назначен, бумажки из загса готовы, и чуть ли не гости уже позваны, так у деда сердце и не выдержало. Оно же больное, надорванное, старика только-только из больницы выписали, буквально выдрали с того света, сказав «никаких волнений!»

Вот тебе и никаких! Выдрали – чтобы обратно и с концами отправить. С момента гибели моего папы – соображайте: дедушкиного сына! – прошло
каких-то три месяца! Прямо по Шекспиру: башмаков ещё не износила, угу…

Ненавижу этого бугая. И отродье его будущее – ненавижу. Мать… С ней сложнее. Она у меня странная женщина. Казалось бы, если твой первый муж расхлопался насмерть на тачке, да ещё так нелепо и страшно, так и держись от этих шоферюг подальше.

А вот и нет! «Крепче за шофёрку держись, баран». Ещё спасибо, что никто из этих «крутых» на нас не наезжал, не иначе, и у них зачатки совести есть, а, может, про нас просто-напросто забыли. Вдобавок, отец был не охранником, то есть не телохранителем, а всего лишь водилой. Когда братья-Конкуры (хочу сказать, конкуренты, хотя понимаю, что каламбур не смешной) из АКШей лупят со всех сторон по машине чужого «шефа» (это слово я усвоил давно и твёрдо, ещё со времён «Брильянтовой руки»), так и не диво, что мерс на полном ходу впаялся в отбойник.

Шефу кончина, папке моему любимому трындец. Вот вам и импортные машины с какими-то там подушками безопасности да плавающим рулём… впрочем, я в тачках не разбираюсь, но слышал: такое бывает.

Впоследствии оказалось, это меня друзья просветили, низкий им поклон, что «шеф» папочкин особой крутизной не страдал, а потому и ездил, кроме того самого мерса, ещё и на убитой двухдверной бэшке.

Ничего себе крутяга-фирмач, да? Откуда же тогда отец нехилые деньги регулярно домой приносил? С каких пирогов?

..................................................................

Только что осознал, что муттер всё ещё продолжает свой горячий монолог.

– Медбрат Василий всё понял, – кривлю рот и поднимаю брови по самое некуда. Почему-то эта отвратная гримаса неотразимо действует на взрослых – принимается ими за чистую и наивную улыбку, что ли? Вот уж не знаю. Но проверено сто раз. Сейчас – сто первый.

– Я знала, знала, знала, что ты не бросишь свою мамочку в таком положении!

Тёплая ладонь взъерошивает мои волосы. Это приятно. А вот фраза дурацкая. Разве она мне должна быть адресована?

– На фига мне сдался этот лагерь, - бодро говорю я. – Чего я там не видел?

Лето в городе обещает быть… интересным.



Глава 2. Про лагеря, кубышку, Капитона и идею

Лагерь… Какой, к чертям, лагерь, когда столько дел. Я что, малолетка, по лагерям таскаться? Деточку за ручку берут и в лагерь везут…

Сейчас, конечно, время другое. Раньше как было: пионерлагерь - что-то вроде детсада на выезде, с поправкой на то, что в нём всё же школьники, а, значит, режим и требования построже, а по сути та же нудятина и обязаловка.

Для тех, кто повзрослее, имелось несколько иное развлечение. Как окончится учебный год, изволь на «третий трудовой семестр». А это, если кто не знает, целый месяц, лета долгожданного кусок!

Словно первые два семестра, учебные, были бездельем из безделий – поэтому трудиться надо в каникулы, да? Значит, принимайся либо школу красить, кабинеты-классы подновлять, ремонт за счёт деток, неплохо кто-то устроился, угу. Либо на городских газонах изволь ковыряться, с граблями да лопатами, в приличный вид растительность приводя.

А кто не хочет – не может – добро пожаловать в КМЛ, Комсомольско-молодежный лагерь, на вторую или третью смену, а то и на обе. Другого нам не предлагалось. Можно было, разумеется, предков подключив, которые побогаче да поумнее, вдобавок, и ребёнка своего побольше любят, думаю, отмотаться от «добровольно-принудительного» отдыха пополам с трудом.

Потому что чуть позже КМЛ переименовали в ЛТО – Лагеря труда и отдыха. Как по мне, названия друг друга стоят. Комсомольско-молодежный… как будто прямой намёк, что у нас уж если не поровну, так нехилое количество неокомсомоленной молодежи было.

Фига с два! Я лично знал только одну девчонку, старше меня, которая в комсомол выступать отказалась. Сектантка какая-то там, я в этом не разбираюсь; к ней, конечно, канались с комсомолом, но в меру, а она ни в какую: «по религиозным соображениям». И точка.

Болтали, правда, что в вуз ей дороги нет. Отказалась лажа: Валька очень хорошо училась и спокойно поступила в Политех, который тогда ещё высоко котировался.

Много «умных» слов знаю? И даже злоупотребляю ими? Надо же хоть чем-то злоупотреблять, а то ни пью, ни курю, ни колюсь, ни… в общем, вы поняли. Да, знаю; да, злоупотребляю. И что с того? Кому от этого хуже? Только мне, наверное, да и то не всегда. Поговорка про «молчание - золото» теперь звучит иначе: «Молчи – за умного сойдёшь»? Так ведь это не к каждому случаю подходит.

Ах да, я же о лагерях не закончил. Лагерь труда и отдыха… Видно, где-то в верхах, в министерстве, посчитали, что прежнее название чересчур советское. И слишком бравое. Нам, нынешним школьникам, известно, от родителей, в основном, что всё «слишком советское» во времена начавшейся, продолжившейся и скончавшейся горбачёвской перестройки (некоторые говорили: «пересёрки») многое излишне советизированное подвергалось критике и пересмотру.

Сейчас аббревиатуры у лагерей повывелись. Развелись разные там «Маяки», «Паруса», «Мечты»... Хорошо хоть, не мачты. Словно все дружными рядами в моряки собираются… Да, и денежку платить за пребывание чада в лагере надо, как и раньше.

Беда в том, что денежку побольше. Есть пока и так называемые профсоюзные лагеря, серость, нищета и убожество, я в курсе, но они только для тех, у кого родители члены профсоюза. И как это он ещё не развалился? Когда развалилось почти всё, даже и то, что развалу вроде бы не подлежит.

Для тех, у кого родаки на фирмах вкалывают, скажем, как моя матушка до недавнего времени, уж и фирма-то была, без слёз не глянешь, или на околокриминалитет горбатятся, как покойник-батюшка, были лагеря коммерческие. Бывало, что фирмы, ООО, АОЗТ и что там ещё объединяли усилия, чтобы деток на лето запупулить куда подальше, хоть под ногами болтаться перестанут и мешать родителям деньгу заколачивать.

Очень удачно вышло, что никуда не еду: и деньги домашние, те, что семейным бюджетом называются, целее будут. Так что башли какие-никакие сэкономятся, а они нам сейчас ох как нужны… На Антона у меня почему-то вовсе никакой надежды нет, хоть ты тресни…

Буду носом землю рыть, пока отцову заначку (захоронку!) не найду. Ну не может же быть, чтобы её не было!

Похороны были самые простецкие, ни ресторана, ни даже кафешки не заказывали, дома прыгали-скакали, кишки рвали, из-за этих орясин бандитских, коллег папашиных. Они сначала вели себя прилично, ничего не побили, не попортили, хотя у нас такие «апартаменты», что и портить-то уже особо и нечего. Это потом, когда нализались дешёвым и не очень пойлом, такое началось... Однако, конвертик вдове вручить не забыли, с многозначительными словами «на первое время».

Мама, понятное дело, была в трансе и ауте, а я, хотя не намного отставал от неё, сунул-таки нос в конверт. Ну и денежка… курам на смех. Как в лицо плюнули. Мы на жрачку «поминальщикам» и то больше истратили. Уж я-то знаю, сам по магазинам носился, как ошпаренный. Слава богу, что продуктовые и прочие талоны уже отменили...

Да пусть подавятся, сволочи.

***

Мой друг Капитон – не смеяться! Разве он виноват, что ему ещё больше не повезло с именем, чем мне, кроме необычного имени, обладает необыкновенным, просто уникальным нюхом на слухи, сплетни и догадки.

Большую половину пакостей, которые вокруг творятся – ну, и подальше тоже – я узнаю благодаря именно Майору. Это – Капитошкино прозвище, на Капитана он обижается. Наверное, думает, чин маловат для его достоинств, а если я называю дружбана Питоном, значит, назревает крупная ссора.

Так вот, Майор объяснил мне, то «мы», наша семья то есть, ещё дёшево отделались. «А то вас могли бы и на счётчик поставить, и на перо посадить». Что-то он тут завирается. По-моему. С какого перепугу на счётчик? Мы никому ничего не должны, и папка не был должен. Это я знаю точно. Откуда? А неоткуда, предчувствие. Интуиция.

Собственно, об этом уже писал, вроде? Память у меня не очень-то...

На перо? На пику? То есть – на нож? Мелковато как-то... хотя, если участь размеры «бизнеса» убиенного «шефа»... Ага, вот прямо кровная месть, как на Сицилии или на наших кавказах. Смех в тряпке, да и только.

А вот моя идея о кубышке Капитону тоже показалась стоящей. Мы долго и нудно её искали, эту запрятку. Добрый мой приятель за участие в поисках и за «поддержку идеи» потребовал ни много ни мало, как треть найденного. Фейс не треснет? Как будто это его, Питоновы, деньги. И мы крупно поссорились. Правда, ненадолго. В одиночку квартиру, пусть небольшую, разделённую по всем правилам сыщицкой науки, на квадраты, обыскивать безумно запарно.

Мы ведь всё вверх дном перевернули. И обратно – так что никто ничего не заметил. Не сразу, постепенно. У меня дома вечно кто-нибудь отирался, тот же дедуля, к примеру. И потом: уроки-то никто не отменял. А очень уж часто прогуливать – значит, себе на задницу неприятностей наживать. Оно нам надо? Майор, кстати, почти отличник, в отличии (отлично сказано, а?) от меня. Я – крепкий середнячок. И то, когда постараюсь. Не со всеми предметами дружу, ну, или они со мной ладить не желают…

Короче, вышел у нас полный облом. Ничего не нашли. Ни дома. Ни в гараже. А больше мой папаня нигде и не отсвечивал, иногда, правда, в выходной, в пивбар «Зелёные волосы» захаживал. Мы и туда было ломанулись, а толку-то? Мы же не в американском триллере, где главгерой что-то (сильно ценное!!) красивой официантке спрятать поручает.

На место папиной работы даже соваться боялись. В офис этот бандитский? Спасибо, обойдёмся. Капитон считал так: кто большие деньги делает, тот может их и на работе держать. Скажем, в сейфе. Не в банке же, прости господи. А у кого аппетиты поменьше, те так никогда не поступают.

Как-то неубедительно, но меня убедило. Так и остался вопрос открытым, а рот – закрытым, потому что жить мы стали много хуже – а есть хотелось не меньше.

Между прочим, вовсе не Майор, а мой дедушка подкинул одну интересную мысль. Сам того не заметив. Очень на это надеюсь: не хватало бы ещё, чтобы такие вот идеи его кончину приблизили, и без того скорую… словно старику моему мало досталось.

Мы сидели перед телевизором и тупо смотрели какой-то сериал, из наших новых. Чтобы «помороки забить», как говаривала моя бабушка – хоть чем-нибудь, да отвлечься от всякой дряни и мрачных дум. А там у главного героя – две семьи, и обе с детьми, он много лет жил направо-налево, и никто об этом даже не подозревал, пока две зарёванные кучки людей не встретились на его похоронах.

Тут дед и говорит:
– Тьфу, ты смотри, дрянь какая, а не мужик!

Я ему на это:
- Да чем тебе этот дядька не угодил?

А дед мне:
- У Настоящего Мужика двух семей не может быть по определению!

Сказал, как отрезал. И по столу хлопнул, дрожащей рукой своей, чтобы я спорить не вздумал.

Да мне-то что. Параллельно всё – и мужик этот, и проблемы его, и сериал тягомотный…

Досмотрели мы серию, я потопал как бы уроки делать, на завтра, но заданное в башку не лезет, начал раздумывать: а вот папа мой был Настоящим Мужиком? Что он не «бракодел», сразу ясно: ведь у него я, сын то есть, а не какая-то там дочка…

И тут меня как ударило.



Глава 3. Новые знакомства часто происходят не вовремя. Часть 1

Как ударило, говорю. Я же был на похоронах этих ужасных, ну, на отцовых, и на отпевание в церковь пришлось идти, чуть ли не силком затащили туда. Почему-то плохо себя чувствую в соборах, церквях, вообще редко доводилось бывать в подобных местах, но неуютно и зябко делается, даже летом.

Может, потому, что некрещёный? Вот меня и колбасит – захожу сюда вроде как не свой, не божий то есть, без права…

Да глупости всё это, просто в церквях всегда холодно. Так уж положено, видно. Чтобы сердца верующих – по контрасту – пылали жарче.

А тогда… ясно же, отчего дрожал и трясся, как собачонка под дождём. Ведь самый близкий человек ушёл, и назад никогда не вернётся, хоть ты пополам порвись, хоть какие зароки давай и молитвы твори…

Не умею я этого. Ни первого, ни второго, ни третьего. «Отче наш» из книжки выучил классе в третьем для смеху, а смешного-то в этой коротенькой молитве ой как мало оказалось… Это я понял потом, и очень хорошо понял. И, вдобавок, молитва эта уж точно не погребальная…

От запаха ладана, воскурений или как там это называется, мне поплохело. Голова кружилась, в носу щипало, глаза слезами заволакивало. Зря я хвастался, что не плачу много лет. Слёзы смаргивал, стряхивал, старался, чтобы никто не увидел, как будто тут кому есть до меня дело.

Тоже занятие, кстати. Я даже слегка отвлёкся от жуткого действа, от невыносимого зрелища.

Затряс головой, чтобы в себя прийти, чуть очки с носа не слетели, я их цап – и быстро протёр краем футболки, немного помогло, стало чуть получше видно. И нечаянно - а, может, и намеренно – отвёл взгляд от… ну, понятно ведь, от чего…

Смотрю, в укромном уголке, за колонной, тётка незнакомая стоит, рыдает, раскачивается, сама в чёрный платок замотана, размером с добрую шаль, а рядом девчонка застыла, совсем как манекен. Лицо белое-белое, а глаза как чёрные дыры, из них слёзы – ручьём. А она их не вытирает, не то, что я. Девчонка тоже в платочке тёмном, из-под которого огненные косы по бокам свисают. По-моему, так платки носить нельзя, у женщин в церкви «весь волос» должен быть прикрыт, но могу и путать, я не знаток.

Хорошо, что косы у девчонки наружу торчали, иначе я бы и внимания особого не обратил, стоят себе люди и стоят. Церковь-то не закрыта для посторонних, что даже и удивительно – ну и порядочки…

Только не были они похожи на посторонних. У тётки лицо гораздо печальнее и опустошённее, чем сейчас у моей мамы, а на девчонку вообще смотреть страшно.

Так кто они и откуда? Я на минутку задумался, явно ведь не с отцовой работы женщина, такая странная, да ещё дочку догадалась в эдакое место притащить…

Потом отвлёкся, вернее, отвлекли, отпевание кончилось, надо на кладбище ехать…

На кладбище их не было, стопудово, на поминках тем более. Уж мне ли не знать!.. Как я ни метался с тарелками, вокруг тарелок и чуть ли не между тарелками – кстати, и среди бутылок тоже, эту незнакомую парочку не пропустил бы.

Потом известно что – закрутилось-завертелось, я и думать забыл о незнакомках. Словно проблем мало у нас в доме.

А тут, видите, и вспомнил.

Согласен, глупо строить долгоиграющие предположения на таких хлипких основаниях, как дурацкий сериал, невооруженным глазом видное искреннее горе этих двух… уж и не знаю, как назвать, особ? Как-то непочтительно, ну и хрен с ними. Не до почтительности тут, когда дедукция вовсю работает.

Цвет волос опять-таки… Слишком мало(?) на свете рыжих?

Ещё? Вскользь оброненная злая фраза: «Твой папочка был по молодости ещё тот ходок» - это уже бонус от мамочки, нежной вдовушки.

Может, она не просто о чём-то догадывается, а знает, и точно при том, но предпочитает закрывать глаза. Как я ни лисил, как ни мёл хвостом, как не пытался заставить мать продолжить эту «интересную» тему, она молчала, как партизанка Лара или… Марат Казей?

Извините, учился (и продолжаю это делать, разве есть выбор?) в переходное время, время перемен, в голове часто такая путаница, такая каша… Гуще только у наших учителей. А непроваренная, совсем несъедобная, по мне, так у политиков и всяких там руководителей. Но-во-ис-пе-чён-ных. Надеюсь, правильно слово на слоги разбил? Но из старых дырок и норок повылезших. В большинстве своём. Так дедушка говорил, а он редко ошибался.

Решил я зайти с другого боку. Порасспросить добрых соседушек. И тех, которые позлее, тоже. Не может быть, чтобы никтошеньки ничегошеньки не знал!

Это только в фильмах-новоделах кругом, куда ни плюнь, такие тайны да секреты, что в конце автор сценария совсем запутается, и бац - половина сюжетных нитей оборвётся, и, как минимум, треть тайн останется за кадром. Не разгаданной ни героями фильма, ни тем более зрителями.

Зато в советской классике жанра – моих любимых «Семнадцати мгновениях весны» – гестаповский папаша Мюллер не зря говорил: «Знают двое – знает свинья».

Значит, задача: найти свинью. Потому что… потому!

Теперь так. Моя программа на лето. В порядке значимости – обратном, поясняю для совсем тупых.

А) оберегать мамашу, не дать ей наделать очередных глупостей (сейчас она к ним ещё более склонна, чем раньше), быть её рыцарем, если не Настоящим Мужчиной. Тьфу. Хотя и не стоит она того… Но другой-то всё равно нет – и не будет.

Б) выяснить, точно ли «несладкая парочка» - это те, про кого я подумал. В общем, новые «родственнички».

Неужели в церкви, где, кроме братков с батиной работы, была ВСЯ наша семья, в моём и мамином лице, неходячий дед не в счёт, и кучка соседей, никто, кроме меня, не заметил двух «посторонних»? Или, заметив, не поинтересовался, кто они?

Вывод: знают! Знают. Но помалкивают. Ничего, мы их раскрутим.

***
Та самая семья, что выше двумя абзацами, вкупе с дедом, долгое время находилась в полной прострации. И об этом уже говорил? Ну надо же... Да только скорбящая мамаша – я ведь до девяти считать умею, особенно задним числом, ха – была уже тогда от своего собачьего Антона с «наполнителем».

Зачем мне (может, и Майора подключу, он пройдошистый) искать эту дочку-матерь?

Как? До сих пор не врубились?

Вбил себе в голову, что это – вторая семья отца. Тайная. Плакали они в церкви больше всех, даже больше меня. Хотя вряд ли.

Потому что там-то я ещё как-то держался, хотя и с трудом, слёзы капали-сочились, а на кладбище разрыдался так, как со второго класса не ревел, когда Тисянский утопил моего хомячка Штирлица в моём же аквариуме, а я его, зверька, всё найти сначала не мог…

А почему это я не могу познакомиться с новыми людьми? Кто запретит? Тем более, если это и в самом деле моя сводная сестра… Потому что единоутробного братика когда ещё дождёшься. По правде говоря, совсем скоро, но… не хочу!

Никого пугать напоминанием рассказа Чехова «Спать хочется» не буду, хи-хи. Уже напугал. Ну нет – я гуманист, и я не духовный провокатор, вот. Последнее выражение тоже где-то прочитал, и уж так оно мне понравилось…

Чем чёрт не шутит, вдруг у них, в смысле, у незнакомок этих, папа и прятал мною разыскиваемую (и мной же придуманную, нет?) кубышку?

Тогда пускай делятся. Мы, рыжие, бываем бесстыжие.

– Вася! Вася! Васенька! Кис-кис-кис! – доносится с улицы, прямо из-под нашей лоджии.

Нет, ну почему рыжего кота Рыжиком нельзя было назвать? Чего-то я в жизни не понимаю!



Глава 4. Продолжение предыдущей

Все планы – ну, большая их часть, по крайней мере – выглядят гладко и красиво. Особенно, если они как следует разработаны. А когда дело доходит до реализации – тут уж ни за что поручиться нельзя.

Может, может спланированное пойти вкривь и вкось. Кому и знать об этом, как не мне. Столько бывало примеров, что и считать устанешь. Я из породы неудачников, если вы всё ещё об этом не догадывались. И вся семейка такая же. Если вспомнить, сколько смертей у нас за последний год случилось, не говоря уже об остальных напастях, так можно не в неудачники, а в «несчастненькие» записываться. Даже без кавычек дурацких. Зачем тогда поставил? А, пусть будут. Места занимают мало и жрать не просят.

Шутка ли: и бабка, и дед… Как будто позвал кто. Про отца… тут разговор отдельный. И особый.

Мой дружок Майор, кстати о птичках, со мной в этом вопросе не согласен. Цитирую: «Старики должны вовремя убираться». Причём считает так: кому «перевалило за полтос» - тот уже не человек. Интересно, а когда ему самому полтинник высветится, он что, самоликвидируется? Чтобы быть последовательным. Или для себя приятное исключение сделает? Если да, то почему?

На этой «возрастной» почве мы раньше часто спорили, пару раз дело чуть до драки не дошло. Но я всегда (если бы!) умею остановиться, когда припрёт. Потому что знаю: моя сила в другом. Не в кулаках. Да Капитошка меня прибьёт одной левой… что вообще-то странно для почти-отличника.

Нет, повторюсь: стариков – жалко. Они – хорошие. Это не про всех, конечно. Попадаются странные экземпляры. И, что характерно, их всё больше и больше становится.

Не на пустом месте говорю, на опыте проверено, на собственном горбу. Это я про дорогих соседушек в том числе. План надо в жизнь воплощать, нет? Слово из совеЦких времён, и что? Далеко не всё советское было таким уж гадостным, как сейчас орут везде и всюду. Даже я это помню и понимаю. Почему «даже»? Потому что, кажется, многие взрослые как взбесились. Не знают, как покрепче обложить «светлое прошлое». А сами откуда взялись, ну? Кто коммунизм в восьмидесятом году обещал? Хрущёв – дело давнее, а потом-то?

Кто из «простого народа» в партию стремился, как наскипидаренный? Да все почти. Я не глухой и не слепой. Да и дома у нас о многом таком разговаривали, еще до всяких перемен да переделок, чего и слушать бы не надо тому же юному пионеру (в моём лице который). Особенно дед изощрялся. Я, может, и не всё улавливал, но что в его словах много правды было – стопудово.

Было - и есть!

Что-то быстро людишки наши красную свою окраску поменяли. Хамелеоны хреновы.

Надо же свой статус любителя Чехова поддерживать. Если получится, в каждую главу что-нибудь из Антона Палыча запихну. Могу, правда, отвлечься и позабыть. За мной такое не заржавеет.

Если я такой, блин, умный, то почему до сих пор не в правительстве? Ладно, наплевать на политику. Есть более важные занятия. Не всегда приятные. Не нанимался быть на побегушках, но если не я, то кто же?

Извиняюсь, отвлёкся. Короче, соседушки. Носился две недели без одного дня как проклятый, между домашними делами (разве ЭТО – мальчиковая забота, а?!) и беготни по магазинам выбирая время с ними, с соседушками, не с магазинами же, побеседовать. В порядке выполнения плана, это два. А «раз»? О, пункт первый, получился более чем удачный. Предлог для бесед что надо: наше безденежье. Малоимущесть. Так говорят, нет? Западло в таком признаваться, а что поделаешь. Ничего, когда-нибудь сквитаемся и наверстаем… только почему во множественном числе?

Да, вот кто? Маман дома засела, вся расслабленная, что-то тяжело переносится антонов «наполнитель», вижу, ей действительно хреново, без дураков. Денег действительно в обрез, а она в свое время (кто же знал, что понадобиться?) мои одежки младенческие то ли раздала, то ли на тряпки пустила, а, может, и повыбросила, говорит: «Не приставай, не помню я, куда что делось».

Почему-то не очень ей верю, это не по-женски как-то, но мать у меня – человек своеобразный. Да и какая разница, куда что подевалось? Важен сам факт.

Ясно, да? О чём мне пришлось с соседями да со знакомыми разговаривать? Хуже нет, когда приходится так это невзначай спрашивать – хорошо хоть, не у всех подряд, это же спятить можно, я считаю - а у тех, у кого детки уже не грудные, а детсадовские, скажем, ли там внуки, что ещё лучше, говорил же, старики подобрее молодых, факт: нет ли каких вещичек ненужных?

Предлог предлогом, чтобы потом, возможно, на интересующую меня тему вывернуть, но это пока ещё будет. А вещи и вправду нужны. Со стыда сгорал, башка и без того огненного цвета, так и лицо постоянно ей под стать делалось – аж веснушек не видно. Хотя вообще-то я бледный. Ну, был.

Зато, и это светлая сторона, можно поговорить-порасспрашивать про папочку моего покойного. Тоже не в лоб, и не каждого, а с оглядкой, и только перспективных. Кто давно нашу семью знает, кто о ближнем судачить не побрезгает… Их я давно вычислил. Голову морочить никому не буду, не бойтесь. Не математик, но множества и подмножества хорошо усвоил. Вот и всё!

Целый сценарий разработал, что за чем говорить. И как именно. Он, конечно. варьировался, смотря с кем дело имел, но не сильно. От выпрашивания детских тряпочек – через скупые Мужские Жалобы (написать бы «Сетования», да всё равно не поверите: так никто не говорит, если не в книжках), тьфу, сам себе противен становлюсь, а как быть-то? я – главный добытчик, потому что не главного нет у нас, главный – он же единственный – разговор на отца перевести: если бы он остался в живых, ничего подобного и не приключилось бы…

А вы помните, что?.. А вы не расскажете, как?.. А папа мне говорил, что вместе с вами (вашим сыном, дочкой)… Ну и так далее, наводящих вопросов много у меня приготовлено…

Кто улыбается, головой кивая, кто сразу открещивается, ничего, брат, не знаю и знать не хочу. Понять их можно: просто вспомнить, каков был конец папочки. Некоторые жалеют, да. Не шмутки детские отдать жабятся – их я насобирал удивительно много – меня жалеют!

Баба Клава с третьего подъезда (он же наш) так и брякнула:
– Сиротинушка ты несчастная. Павел, небось, в гробу переворачивается (как будто не знает, что отца кремировали, нечему там вертеться), а покойники всё видят, не забывай! Видит и он, что твоя мать-негодяйка без него натворила. Замуж выскочила за босоту! Уж если надумала рожать, так нашла бы себе... а то подобрала кусок говна рыжего, прости господи душу грешную!

Потом, спохватившись:
– Ты, деточка, маме-то не говори, как я про неё… С языка сорвалось, мало ли, чего сдуру не скажешь. Сердце ведь болит, болит за вас всех. Вот и влезла не в своё дело. Разболталась, тебя пожалевши: совсем парня загоняли. На просвет через тебя всё видно, до чего исхудал, так-то…

Я испугался, что монолог окончен, да не тут-то было:
– Был бы твой папка жив, так мигом все переменилось бы. А дедушка твой чего удумал – нашёл время на тот свет отъехать, когда в семье такое творится…

И пошла, и пошла. Не остановить. Времени я на Клаву потратил – мама не горюй. Но вынесла она мне целый ворох почти не ношеных дитячьих одежек от разноцветных ползунков до вполне приличного комбинезона с белыми зайчиками на малиновом фоне. Да, ещё одеяло в мелких рыбках…

Самое же главное – и почему всё время отвлекаюсь? – Клавдия мне сообщила, да так категорично (где тут уж сложное слово, сообразите, нет?) словно под присягой: «Павел был однолюб. Что он в твоей матери нашёл – одному богу известно. Да только была она у него первой и единственной!»

И откуда соседская бабуся это взяла?! Свечку держала, что ли. Вряд ли папаня ходил к ней исповедоваться. Она же не священник. По-моему, отец крепко Клавдию недолюбливал. Вот как раз за сплетни. И за огульные суждения о ближних своих (никак пора в церковь зайти? Что-то не тянет!) Вдобавок, фразочка вышла у бабки – закачаешься, как из дамского романа.

Была - не была, я всё равно заикнулся было о возможности – папа ведь был Мужчина, или где?! – хотите верьте-хотите – нет, баба Клава чуть не с кулаками на меня налетела. Это на сиротинушку-то… Чуть всю добычу не выронил, так она на меня наскакивала. Будь бабка лет на тридцать помоложе, её поведение дало бы интересную пищу для размышлений. Но здесь явно не тот случай. Кем бы ни был отец, я его всё ещё уважаю…

Ну, уж если баба Клёва, одна из наших старейших, не по возрасту, по стажу проживания в доме, сплетниц, не поддержала мою версию, то, выходит, опрос, а порой и допрос, одиннадцати(!) её более-менее подруг и друзей – старичков и чуть помладше, очень зрелых дам – и чуть постарше, стоивший мне уйму времени, сил и нервов, бы напрасен. Вот же блин.

Надо было c Клавки и начать, верно? Вы бы так и сделали. Да? Только ведь на дворе лето, народ надо отлавливать, когда с дачи появятся – кто зачем. Вот и представьте, насколько «легко» было мне в эти дни…

Никто из одиннадцати, кстати, тоже ни сном, ни духом об отцовых «проказах» не слышал. Значит ли это?..

Груда детского приданного повергла мать в очередной шок. На сей раз положительный, если можно так выразиться. Поэтому я, ловя момент, прервал на полуслове очередную порцию дифирамбов (что, съели?) на тему: «Что я без тебя бы делала, ненаглядный мой ангелочек!», и без обиняков спросил, были ли у папы «другие женщины».

Что тут началось… Со стороны посмотреть, можно запросто подумать, это я неприлично поспешно женился, а не она замуж выскочила. Слов всяких нехороших наслушался, аж вьёт. В предательстве вдобавок обвинили. Так что я был бы рад закопаться в груду детских вещичек и схорониться там, хотя бы на время урагана, бушевавшего по нарастающей.

– Да Павел был святой! Да он бы никогда!.. Да как в твою башку дурацкую могла эдакая мерзость прийти! Тебя же убить за это мало! Как тебе не стыдно! (говоря по правде, мать взвизгнула: «совсем о*уел!», но это как-то чересчур нелитературно)

– Мне нервничать нельзя! Совсем, совсем!! Это для меня хуже яда! Чтобы сын родимый (а это никак из какой-то сказки, или былины, да?) брякал матери в лицо такие вещи! В гроб меня загонишь, негодяй!!! Уже почти сделано!

И так далее, и тому подобное. Мне же и пришлось её потом валерьянкой отпаивать и у кровати сидеть, чтобы успокоилась наконец и заснула. Медбрат Василий, чёррррт.

Хорошо ещё, не дёрнуло спросить мать о её же фразе «тот ещё ходок»… Если я за свою невинную формулировку такое огрёб, могу представить, что тогда мать бушевала бы до утра. А ей это действительно вредно.

Мало нравственных мучений – так ещё физических не хватало. Здорово устал и не выспался толком. За что, спрашивается?

Значит, не там копаю. Будем искать в другом месте – глядишь, наступит и на нашей улице праздник. Как его… Юрьев день, кажется?..



Глава 5. Воспоминание. Дед и фашисты, или Немного о временах года

Что-то мне теперь кажется, что вся затея – дурацкая. И бесполезная. Прямо игра в поиски клада, я в такое и в детстве никогда не играл, или погоня за сокровищем – несуществующим, конечно, или существующим только в чьём-то воспалённом (если не распалённом) воображении. Которую, погоню то есть, вскоре так у нас полюбили, в книжках, фильмах и везде, что даже слово иностранное для неё подобрали – квест. Жабье словечко.

Может, я неправильно понимаю этот термин? С английским сроду не дружил, хотя надо бы, вон, эпоху Интернета нам пророчат со всех сторон, а тогда без английского – никуда. Школа у меня немецкая, с угл. изуч. яз.

Доуглублялись, кошкин йод! Пока нам «ставили» произношение, половина выученных слов позабылась, в том числе и те, которые вроде бы твёрдо зазубрил. Хаус – хата, шауфер – лопата, рыба – фиш, стол – дер тыш. Это ещё помню, а остальное… Про грамматику даже говорить не хочу, особенно летом, пропади она пропадом.

Сижу прохладным утром в большой комнате на полу, то есть на паласе, ковров у нас ждать не приходится, и пытаюсь рассортировать всё ту же кучу детских тряпочек, что по соседям насобирал, она рядом навалена, радуя глаз разноцветьем.

Мать после вчерашней истерики с кровати не встаёт, ей «нехорошо». Кто бы сомневался.

Мне эта цветистость и мысли о Deutsch кое-что напомнили. Беды не будет, если расскажу. Хотя за мою привычку всё время отвлекаться, знаю, частенько и хватаю отметки ниже, чем заслуживаю. Для гуманитарных предметов это, кажется, невредная манера, так, нет? Всё-таки разница – уметь лить воду и разводить демагогию вокруг одного и того же, или перескакивать с темы на тему. Вот оно и выходит, что вместо пятерки иной раз и тройбан даст по лбу, как щелбан. Ха. Очень смешно. Особенно в каникулы.

Опять же, деда есть повод лишний раз вспомнить. Когда вспоминаю, он вроде бы как оживает. Ненадолго, правда.

Что дед мне устроил, когда я, подскакивая от радости, приволок из школы так называемую «гуманитарную помощь». Из Германии присланную. Это тогда были такие наборы специальные, для жителей нашей страны. Не скажу, их прямо на месте, в Фатерланде, формировали, или это наши кто бы там ни было готовые «посылки» потрошили и решали, что, куда и для кого войти в готовый комплект должно. Над этим я тогда не задумывался, учился-то в третьем классе всего лишь.

Помочь и поделиться. Чем богаты, тем и рады. Правда, больше сюда подходит другая пословица: «На тебе, боже, что нам негоже». Через несколько лет наша русичка, надо же, какое совпадение, и не забылось ведь – объяснила: пословица испорчена, раньше говорили: «На тебе, небоже (то есть бедняк; в самый раз для нас), что нам негоже (то есть ненужное, негодящееся, короче, дрянь).

Мне и в голову не могло тогда прийти, что «гуманитарка» вызовет у деда такую реакцию. Наоборот, я изо всех сил спешил домой, держа обеими руками разноцветный пластиковый пакет, до такой степени торопился, что школьный свой рюкзачок в гардеробе забыл.

А в пакете том были хорошие вещи: большущая коробка шоколадных конфет в виде бомбошек (бомбочек?), шесть красивых гладких банок, по этикеткам которых я наполовину прочел, наполовину догадался, это – «Говяжьи консервы», а вот то – «Рыбные пресервы». Интересно до чего: рыба под прессом! Банка топлёного масла металлического цвета с нарисованными чёрным печальными коровами, упаковка разноцветных макарон самых разных форм. Коробка с прозрачной крышечкой, чтобы все могли сразу оценить это удовольствие, несколько баночек сгущёнки, чай, кофе, золотистая, шестиугольная, красивая до ужаса, коробочка с печеньем (оно на крышке было нарисовано, среди цветов и листьев, а так ни за что не догадаться, что там, внутри, спрятано).

А ещё – ядовито-оранжевые махровые гольфы и футболка с изображением какого-то футболиста. Если бы любил тогда футбол – впрочем, я и сейчас его не люблю – сумел бы сказать, кто это. Там ведь и номер был указан. Под которым он играл. Из футболистов с мировым именем знаю только Пеле и Марадону. И… Роже Милла – это негр, а запомнил я его потому, что ему было уже за сорок, а он участвовал в матче с Россией. Эдакий дедушка из футбольных. Про отечественных кумиров лучше умолчу.

Так вот, взлетел я по лестнице и головой затрезвонил в дверь. Нет чтобы поставить пакет! Настолько воодушевился подарком, а я их редко получал, что чуть пуговку звонка себе в лоб не вдавил до самой кости. Главное, радовало, что тут – на всех! И – для всех! С едой - всё понятно. Футболка выглядела здорово большой, но клёвой. Я прикинул, что ни папа, ни дедушка на неё претендовать не будут. Что же касается оранжевой махрушки…

Теперь думаю – наверное, опять с подачи кого-нибудь из взрослых, словно у меня своего ума недостаточно – до чего же нас тогда довели! Чему тут радоваться было, а?

Стыдно еде радоваться – мы не с голодного острова… Но вы же помните, а если кто не помнит, знайте: тогда в наших продуктовых магазинах те же сладости исчезли напрочь, в кондитерских отделах раздражали взгляд абсолютно пустые полки, а если и удавалось что-либо купить, то скорее всего, это была знаменитая карамель «Подушечки». Маленькие, бело-серые, по форме действительно похожие на подушки, обсыпанные чуть менее серым, а то и жёлтым, крупным сахарным песком. Липкие до невозможности, но твёрдые до изумления. Особенно, если не очень свежие, а других тогда и не водилось; внутри – повидло. Из чего оно сделано, не спрашивайте, на вкус не определялось. Какая-то, надеюсь, ягода. "Дунькина радость" такие подушечки в иных местах называют, это мне Капитошка ещё когда говорил.

Это уже позже шоколадки с наполнителем и без на прилавки вернулись, и другие-разные сладости. А потом-то как повалило...

На устроенный мной дикий трезвон дверь открывать не спешили. Дед, видно, был на лоджии, меня со школы высматривал, да проглядел.

Половину оставшегося дня на лбу горело красное пятно от нажимания на звонок – позорное клеймо, да и только. Потому что дед мне выдал… ох, выдал…

Я сам виноват: не стоило говорить, что это – гуманитарная помощь из Германии. Соврал бы, что в классе подарили, в честь какого-нибудь школьного праздника. Ведь дед был крайне доверчивым. Но я тогда считался на редкость правдивым мальчиком, да и кто мог предугадать дедушкину реакцию?

Вместо этого я поспешил поделиться восторгами и… дед обрушился на меня из всех орудий!

– Забирай эту пакость – немедленно! – и неси обратно в школу! Нам фашистские подачки не нужны! Не для того мы фрицев били, чтобы они нам… Чтоб духу твоего здесь не было с этим мешком! В школе отдай, кому хочешь, а здесь чтобы ни крошки не осталось!!

Я запищал, защищаясь:
– Деда, да ты чего! Война давно кончилась, это другие немцы, хорошие. Никакие они не фашисты, нам от чистого сердца прислали (и где я подхватил это выражение). Потому что у нас в стране временные трудности (это тоже хорошее определение, рекомендую. Особенно, когда его девятилетка употребляет)

Дед как не слышит:

– В школу не хочешь нести – я сам на помойку выброшу! Чума коричневая, мало, значит, давили мы эту сволочь, так они теперь вон как! Благодетельствуют! Благодеяние нам оказывают, милосердие являют! Головы нашим задурить хотят, чтобы по гроб жизни за дерьмо грошовое благодарными были! Умники какие выискались, фрицы сраные, через детей действуют! Так и погубят страну, суки! В войну выстояли, сейчас сдаёмся!!

Сроду я не слыхал, чтобы дед такими словами ругался…

– Да дедушка! – топнул я ногой.

– Вот я тебе задам «да дедушка»! Русский у немца ничего брать НЕ СМЕЙ – ясно тебе?! Не может и не должен, если даже с голоду помирает, если даже весь мир перевернулся! Наоборот… бывало, мы пленных немцев подкармливали, пайком делились, – кажется, дедушка начал остывать.

– Но тут-то дело совсем другое! – опять завёлся дед. – Как в лицо плюнули, страну великую развалили. Да не немцы, свои уроды! Так теперь из-за границы и поползло говно, и поползло, то ли ещё будет! Как собаке кость бросают, жри, мол, не подавись! Шагом марш на помойку!!

Поскольку внук не торопился выполнять дедово распоряжение, дед подлетел коршуном и с воплем «Сам пойду!» наклонился схватить с пола пакет, который я в растерянности уже давно выпустил из рук, явно намереваясь выполнить свою угрозу.

Я взвизгнул и выхватил из пакета первое попавшееся – яркие гольфы, желая оставить хоть что-то, и, отскочив с ними к стене, спрятал руки за спину, рассчитывая, при первой же возможности, улизнуть из комнаты, а ещё лучше, из квартиры, пока не утихла буря, но тут…

Щёку обожгла такая сильная пощёчина, что голова мотнулась и я ударился затылком об стену, к которой прижимался.

Первый раз в жизни дед поднял на меня руку! Даже за куда как нехорошие дела (выливание супа с балкона, метание бочоночков лото из окна по прохожим, набивание почтового ящика соседа репьями и засохшими ветками шиповника – а вот не надо ябедничать про чужих детей, за своими бы лучше следил), не говоря уж о «грубости» родителям и плохих оценках в школе – пальцем не тронул сроду.

А тут… Без вины виноватого…

Могу собой гордиться – я не разревелся. Слишком был поражён и испуган, часто-часто мигал, очков тогда я ещё не носил. Но слёз не было. Выронил оранжевую эту пакость, присел на корточки и лицо руками прикрыл. У ног – рыжее лежит, на голове рыжее, чувствую, стоит. Волосы дыбом поднялись, как иголки у дикобраза (видел по телику).

Дед тоже может собой гордиться – он сразу же пошёл на попятный. Не в отношении «гумпомощи» - её я выставил на лестничную клетку, бери, кто хочет, и исчезла она, надеюсь, быстро. Я не проверял. Зачем? Да и некогда было.

А в отношении того, что руки распустил, любимого внука ударил. Вдобавок, ни за что, ни про что.

– Васенька, голубчик, прости дурака старого! Как же это я так… с катушек слетел… Извини, дружок, пожалуйста, никак не думал, что ударю тебя. Помрачение какое-то нашло, затуманилось всё… Ну прости ты старика своего глупого, никогда больше, вот увидишь. Самой страшной клятвой клянусь! Дай, щёчку поцелую, и всё пройдёт. Вон она какая красненькая, это я, скотина, наделал, лапищей своей пудовой… Смотрю, и лобик у тебя болит, господи. Ой, а затылочком ты не шибко ударился? Может, льду из холодильника приложим? Это всё они, фашисты проклятые, наделали, из-за них я своего внучка единственного стукнул, изверг…

Старик чуть до слёз себя не довел. Я позволил себя обнять и приподнять с пола. Потом ткнулся гудящей головой в дедов живот и тихонько засопел.

Сели рядышком на палас, сидим это и сидим, я негромко подвываю, а дед за плечи меня обнимает и шепчет:

– Ну-ну-ну, Васятка, всё хорошо. Всё у нас хорошо, а будет ещё лучше. И раньше было неплохо. Помнишь, как я тебя в детский садик повёл первый раз? И как ты оттуда через полдня намылился? Славное время было, а? Ты тогда такой забавный мальчуган был, тихий, серьёзный не по годам, но с характером. Небось забыл, а я-то отлично помню, чего сам не видел, воспитательницы рассказали, прямо в лицах всё изобразили. Встаёшь это ты из кроватки после тихого часа, оделся сам, без помощи и капризов, как Настоящему Мужику и положено, штанишки, тапочки. Подходишь к воспитательнице, руку ей протягиваешь, это в четыре-то с небольшим года, и заявляешь: «Спасибо. Мне домой надо. До свидания».

Воспитательница растерялась на какое-то мгновение, до окончания «смены» ещё четыре часа, детишек родители забирать приходят, а этот уже прощается с полсрока, причём по-взрослому, без слёз и криков. Воплей и истерик детских «Хочу домой!!!» она навидалась, а тут…

Пока в себя приходила, ты – шасть за дверь, потом – в коридор, надо же, дорогу запомнил, а потом – из дома и через всю садиковую территорию бегом к калитке, а обзора дальнего нет, кругом заросли, кусты, деревья, это сейчас боятся за детей и всё повырубали-повыкорчевали, траву даже сбривают, а тогда такого в заводе не было…

Следом и твоя воспитательница побежала, и товарки её, осень ведь уже, октябрь, а ты в чём был, в том и усвистал, верхняя одёжка вместе с обувкой в гардеробном шкафчике осталась, как сейчас помню, утёнок на нём был нарисован, жёлтый-прежёлтый.

У самой калитки перехватили, а ты им: «Пожалуйста, мне очень надо домой», а почему, зачем, не объясняешь. Думаю, ты и сам этого не знал, такое бывает…

Тётеньки разволновались, а, пожалуй, даже разозлились, и, как я понимаю, не слишком нежно потащили тебя обратно, приговаривая: «Разве можно так делать?! Из садика убегать! Осенью, без пальто!»

А вторая, постарше которая, добавила: «Да что там «без пальто» – без разрешения!»

Так ты, мне рассказывали, брыкаться перестал, да не особо и брыкался, так, для порядку, сравнительно спокойно дал себя к дому отвести, а в дверях обернулся и спрашиваешь: «Осень – это что?»

Воспитательницы слегка удивились, решили было, что… ну, что они бы там не решили, разный уровень развития и объем знаний у детишек бывает. Вон, у бабули твоей на её бывшей работе знакомая, а у той внук, так он только в пять лет заговорил, его уж таскали-таскали по врачам разным, те лишь руками разводили, а пацан вдруг сам заболтал, да так бойко…

В общем, воспитатель Тамара Ивановна, завернув тебя в шерстяное одеяльце, говорит: «Осень – это время года. А всего их четыре: весна, лето, осень, зима. Ты уже большой мальчик, стыдно не знать такие вещи!»

Это, я думаю, она за «побег» с тобой квиталась, хотя делать так была не должна. Знаешь, взрослые часто делают то, чего не должны. Вот как я сегодня, скажем… Или не делают то, что должны… но об этом потом поговорим.

Ты, вместо того, чтобы выслушать воспитательские объяснения, когда она начала уточнять, что, мол, зимой – снег и холодно, а летом – листья и жарко, перебил её да брякнул: «Время года – это я!»

Все так и грохнули. Неужели это действительно было настолько смешно?

«Ну и ребёночек у вас» – сказали, когда я всё-таки пришёл за тобой, не вовремя, по телефонному звонку из садика, где-то через полчаса.

Ты смирно сидел в уголку, ручки на коленях, рядом – фломастеры и альбом для рисования.

Спрашиваю: «Наказан?»

«Нет, – отвечают. – Сам так сел и сидит, рисовать не хочет. Хотя альбом попросил. Всё-таки странный у вас мальчик!»

Только хотел сказать, что они повторяются, как одна из воспитательш, их там было, ей-богу, больше, чем нужно, сквозь зубы цедит: «Ничего удивительного, у такого престарелого папаши…»

Молодая, что с неё возьмёшь. Улыбнулся я ей, сверкнув всеми зубами, что остались, и говорю: «Я – дедушка. Просто очень молодо выгляжу. Пошли домой, Время Года!»

***
Думаете, я был нахальным ребёнком? И вовсе нет! Мне вот теперь кажется, что дед не всегда адекватно поступал порой, а это значит…

Правда, мы все бываем странными, когда прижмёт, припрёт или пришибёт. Кстати, дед-то у меня был далеко не молодой. Ему было под сорок, когда папа родился…



Глава 6. Сначала о разном, в основном, о еде, а дальше будет о другом

Я тут воспоминаниями занялся, и расчувствовался вдобавок, а надо дело делать.

Жизнь, говорят, на зебру похожа. Такая же полосатая. Чёрная полоса сменяется белой, белая – чёрной. Очень радует, правда? Одно хорошо – полоски у зебры достаточно узкие. Хорошо, когда поперёк чёрной тащишься или на ней временно находишься, застрял, говорю, на тёмной полоске. Потому что неширокая она, и скоро кончится. Особенно, если не встанешь, рот разиня, а зашагаешь побыстрее. А вот для белой полоски её узость - это очень плохо.

Зебра. Не интересно. И неправдоподобно. Всё из-за той же ширины полосок. Я думаю, моя жизнь – ну, наша, хотя пора бы себя от семьи и отделять, особенно когда семья вот такая вот – панда с чёрными кругами вокруг глаз, да чёрными «руками»-ногами-ушами. Насчёт хвоста не уверен, не рассмотрел. Ни в книжке, не по телику она задом ко мне не поворачивалась. Вежливая, значит.

А может, только что пришло в голову – она, жизнь, и вовсе тапир – свинообразный молодец, у которого чёрного побольше, чем у той же панды, всего лишь белая «попонка» наброшена на талию и сползающая чуть ниже. Сама же задница чёрная. Вот там мы и сидим пока. И никак на белое перебраться не получается.

В чёрном настроений, откуда белому-то взяться, напрасно я пророчил себе «интересное» лето, еду в автобусе на продуктово-вещевой, переходящий в блошиный, рынок. Нет-нет, не спешите с выводами. То, что по соседям собрано, я ни продавать, ни в сэконд-хэнд оттаскивать не собираюсь.

Кстати, за такие штучки – «продажу товара с рук» без толкучечных знакомств и одобрения (не всегда ярко выраженного) местного начальства (почти всегда не того, что официальное) можно нехило получить. Хотя пацаны с нашего района чихать на это хотели, многие тащили сюда даже нужные дома вещи, потом нагорало им за это по первое и по второе число, если поймают да вычислят, конечно. Но я всегда считал, что не пришла ещё пора по блошиным рынкам отираться.

Как говорила моя бабушка: «Будь выше всего этого». А чего «этого» - не объясняла. Такое уж у неё было присловье. Если без громких слов – продать у нас из дома сейчас совсем нечего. Потому что ничего путного не осталось.

Так что я не на толкучку направляюсь, а в выросший сам собой неподалёку от неё, хотя что было вначале, уж и не вспомнить, всё так быстро меняется, прямо удивительно, городок из ларьков, киосков или, как говорит мой генерал, тьфу, Майор, комков. Ездил Капитон прошлым летом в Москву и словечек столичных оттуда понавёз, каких я и не знал вовсе.

В комках продавалась преимущественно жрачка, хотя имелись и хозяйственные, и аптечные, и, блин, электроника, и «прокат видеокассет». Последний из упомянутых ларьков года два назад мы с Майором хотели было… ага, кот и видит молоко, да у кота рыло коротко. Баловство одно только, как определила бы всё та же моя бабуля, будь она жива по сей день.

Кормить беременную матушку… а она, представьте, сегодня героически поднялась с постели и направилась в женскую консультацию. После долгих охов и вздохов, приведя себя в порядок, как она выразилась, хотя что она под этим подразумевала – сказать трудно. Накрасилась, а по мне, так размалевалась, как клоун, и оделась во что-то совершенно ей не по возрасту, сделав себя только хуже. Но кто их поймёт, этих женщин.

Кормить, говорю, беременную продуктами из ларьков, и самому, кстати, их же есть, продукты, не ларьки, мало хорошего, что и говорить. Но… обстоятельства!

Даже, когда дела у нас обстояли получше, случалось мне притаскивать с рынка «Паштет из мяса кур», который и уплетал за обе щёки, так, что не остановить было. Не без лицензии ли они там торгуют, не просроченным ли товаром, и есть ли разрешение СанПина или как-то там, помню, возмущался дед. Тогда я мог этого, повторяю, не делать – деньги в доме водились, а бабушка очень вкусно готовила. Пока не расхворалась окончательно. Вкусно – но из тех продуктов, которые были в наличии. Не из воздуха же!

У каждого свои вкусовые предпочтения. Или даже извращения. Я раньше, давно, правда, это было – что делал: брал большущую кружку, туда наливал пол-чайника свежей горячей заварки, крепкой-прекрепкой, той, что зэки зовут чифирь – из фильмов взято, а вы что подумали? Потом открывал кран и доливал холодной водой кружку до целой, наверху появлялась какая-то пена, что мне очень нравилось, теперь вот думаю, не хлорка ли? Но вкус был нормальный, вкусный был вкус, потому что воду я сначала пропускал до того, что струя получалась холодненной, аж рука не выдерживала, когда я её пробовал. Воду, не руку. И когда научусь нормально рассказывать?!

А на закусь – сырок «Дружба». Семь копеек он, кажется, стоил, завернут был в фольгу разноцветную и на вкус, для нелюбителя, мало чем от мыла отличался, только что пузырей изо рта не вылетало, когда ешь. А мне ужасно нравилось! Вкусный и полезный суп, скажем, щи со свежей капустой и говядиной – с балкона вылью, пока никто не видит, и себе новый обед, чайно-сырковый, в комнату тащу, на расправу.

Тысячу лет со своими боролся, чтобы разрешили в комнате есть. Сперва и слышать об этом не хотели, ведь пару раз застали меня за операцией «Вылей суп и не попади на прохожего», а я всех доехал и настоял-таки на своём. С условием, что сам всё принесу-унесу, и совсем хорошо, если и посуду за собой помою. Отмазку от обедов на кухне я нашёл что надо: там читать за столом, за едой – было запрещено, категорически, табу, вето и вообще нельзя, это не обсуждается, а я за обедом учебники читаю (якобы), чтобы времени зря не тратить. Приятное с полезным. Отсюда и необходимость обедать в комнате. И да, чтобы не отвлекали. От занятий.

Дурак я был тогда. Сколько времени мог бы с дедом-бабушкой проводить! Потерянного времени. И с отцом тоже. Но кто мог знать?..

Да, а паштет. Теперь он нас во как выручает. Приспособился делать из него и завтрак, и обед, и даже иногда ужин, и никто (мама, я) нос не воротит. Поделюсь секретом: одна порция: яйцо взять, можно два, сварить вкрутую, остудить, очистить, порезать кружочками, сюда же пол-помидора, веточку укропа, треть банки паштета – на тарелке оформить и с кусочком хлеба подать.

Напрасно поторопились меня в медбратья записать. Я на самом деле скрытый повар. Помидор можно и целый, если подешевле купишь. Зелень пока ещё не подорожала как брильянты, лето всё же. А яйца, что ни говорите, полезны. Сейчас стали про какой-то там холестерин твердить, вредно, мол, закупорка сосудов и всякие жуткие последствия. Я вот книжку читал, про Бисмарка, так в ней чёрным по белому сказано: железный канцлер каждый день(!) ел на завтрак яичницу из шестнадцати яиц. Он, конечно, немец, а значит, никакой не авторитет, но важен сам факт. И ничего с Бисмарком не сделалось от такого количества «холестерина».

…Выскочил из автобуса и двинул в ряды лавок. Вместо сумки – рюкзак, да не мой школьный, старый отцовский, времён его студенчества, когда отец в походы ходил. Вот бы посмотреть…

Перемещаюсь от ларька к ларьку, цены сравниваю. До сих пор не могу привыкнуть: ну как это можно? Один и тот же продукт, в одинаковой упаковке, одного производителя, на одном рынке стоит по-разному. Причём разница бывает приличной. Дикий капитализм в действии.

Год назад я придумал смешное определение: «копытолизм». Это когда буржуи трудящихся бьют копытом – скорее всего, в лоб, сверху, а они его, копыто, лижут. Потом. Языками. Снизу. Потому что – вынуждены. Только никак не пойму, про нашу это страну или пока ещё нет?





Глава 7. Народу больше, чем людей

Мало того, что бегаю, цены сравнивая. Имею наглость спрашивать про «срок годности»! Это ларёчников – и очень многих, понятно – до белого каления доводит. Ясно, почему. Мальчишке порченный товар всучить куда легче, чем взрослому, что нередко и делается. Продавцов тоже понять можно. Как вычтут с них хозяева за каждый «нереализованный» предмет или продукт, так поневоле взвоешь. Вот и крутятся, мечтая нераспроданное распродать, а цены на просрочку снижать не велено им, надо думать. Так кому охота себя по карману бить?

А тут выискался такой, понимаешь, шибко умный, что иногда даже просит не продавца посмотреть, что на банке или там на коробке написано, а «ему показать». Далеко не со всеми этот номер проходит, иногда такого наслушаешься в свой адрес… Оно ведь как: дашь обсуждаемую вещь будущему покупателю, да ещё через маленькое окошечко её просунув, так он – ноги в руки, и был таков.

Недостачу и ежу понятно, на кого взвалят. Так что редко случается самолично осмотреть, обвертеть, и чуть ли не обнюхать то, что купить собрался.

Собачья работа, в ларьке торговать. Целый день в духоте, на ногах целый день, на одном пятачке крохотном топчешься, а которые сидеть в глубине комка приспособились, и даже те, кто у самого окошечка сиднем устроился, много не наторгуют. Гарантировано.

К иному ларьку, бывает, и подойти страшно. Хотя продукты в так называемой витрине стоят ничего себе, и цены приемлемые, всё равно за сто шагов такой ларёк обходишь, а почему? Да несёт от него, как от привокзального сортира. Правило первое: выходить по минимуму! Упустишь клиента! А ещё я слышал, что есть тарифы свирепые, вычеты из заработанного, специально для тех, кому на попе ровно ну никак не сидится (не стоится? Тогда почему на попе? Ай, да ладно).

Вот обитатели торговых точек и приспосабливаются, как могут, бедняги. Не ведро же в уголок или себе под ноги ставить, а бежать до неблагоустроенного тубзика, прицельно "для работающих на рынке" сооружённого, часто очень не близко, да и, повторюсь, накладно. Запрёшь ларёк на пять минут – посчитай, сколько покупателей потеряешь, в другой пойдут. Ассортимент-то везде примерно одинаковый, а многие своё время ценят и за дешевизной не гоняются, как тот поп из пушкинского «Балды».

Решается проблема просто. Кстати, как вонючий ларёк, обязательно или парень в нём, или мужик торгует, бабы на такое не способны, у них физиология и другое всякое, не позволяет. Может быть, даже и воспитание, почему нет?

Так вот, говорю, сильный пол что делает: оторвёт доску-другую от пола (пол... от пола, ишь ты!) и отливает прямо туда, когда приспичит. Окошечко даже не закрывая, сколько раз сам видел. Хотя в ларьках, слава богу, темновато, и подпольные эти туалеты, как правило, в другой половине комка, подальше от покупателей. Хозяевам этот милый обычай, ясен пень, не нравится до посинения, но…

…Нахватал я гору банок, ну, не гору, насколько деньги позволяли, фрикадельки ещё взял как бы куриные в размякшей упаковке, жара своё берёт, нас не спрашивая, чаю самую большую пачку (обходится дешевле, чем несколько маленьких, хотя недавно я точно в такой же пачке с надписью «Made in China», английский осваиваю, а то нет, что ли, обнаружился вот такенный гвоздь самого отечественного вида, для весу положенный: чай отсыпали, гвоздь прибавили, всё пучком. Причём пачка была запечатана по всем правилам. Умельцы).

Под конец похода двинул я туда, где квартал ларьков переходил в длинные прилавки, кривые столы и чуть ли не скамейки, для приличия прикрытые ободранными клеёнками – короче, подобие «колхозного рынка». Колхозного, как же…

Кое-где над прилавками навесы устроены, чтобы овощам-фруктам не жарко было, а люди обойдутся. Как всегда.

Стою и решаю, брать ли вот эти кривые, маленькие, тёмно-зелёные, но дешёвые огурцы, и сколько именно, или ещё повысматривать… Кроме огурцов, на прилавке много чего лежит. И на соседних не меньше. Но фрукты-ягоды я оставил на энд шопинга (круто, да?) и то, если денег хватит. Не хотелось бы всё, что с собой взял, тратить. На автобусе я, естественно, сюда зайцем ехал. А назад это потруднее будет, с покупками-то…

Фрукты, да и некоторые овощи беру не килограммами, а поштучно, что продавецкую гвардию тоже заметно бесит, некоторые прямо отказываются, у них весы, оказывается, не налажены, видишь ли, малый вес вешать.

Только рот открыл попросить взвесить «парочку огурчиков», давно заметил, что уменьшительные суффиксы иногда смягчают злое сердце продающего, вдруг слышу, справа, буквально в двух метрах, скандал начинается.

Перебранку я краем уха улавливал уже некоторое время, а тут вопль:
– Нет! Неправда! Да вы что! Я вам тысячу давала, что же вы мне сдачу, как с сотни?!

Такой надрыв в голосе, что я голову на крик повернул. И правильно сделал, кстати. Обычно не лезу во всякое такое, тем более, что чаще всего занят собой, хочу сказать, поглощен покупками и мыслями, где уж тут бесплатным зрелищем любоваться, да и не люблю я скандалы. Интересно, кто любит?.. Кто сам скандалы затевает, тот ни за что в любви к ним не признается.

На рынке шум, крик и выяснение отношений без конца и краю, потому что… рулят «товар-деньги-товар»! Это я в старом учебнике вычитал, а теперь использую, к месту и не к месту.

Гляжу, с той стороны прилавка – толстомордая тётка из бывших братских республик, с этой – ты посмотри-ка, на ловца и зверь бежит, про волка речь, а он навстречь – одна из моих «разыскиваемых», Девочка-с-Косичками. Моментально её узнал, ещё бы нет, столько о ней, и о её матери (как-то грубо получилось) последнее время думал.

Сегодня она не с косичками, волосы на плечи спадают. Горят на солнце, аж глазам больно. Зачем в такую жару волосы распускать – это выше моего понимания…

Выглядит девчонка получше, чем в церкви, не такая бледная. Вот только платьице на ней… ну, не знаю… слишком простенькое, видно, с вещевого рынка, и выглядит поношенным. Я же какой-никакой специалист по прикидам. Вернее сказать, недавно им стал. Разбираюсь в одёжках. Детских. А она, простите, кто? Не ребёнок?

Действующих лиц я рассмотрел очень быстро, даром, что очкарик.

Толстая тётка, тем временем, набрала побольше воздуху и заорала так, что уши заложило:
– Нэчэво нэ знаю, иды отсуда, дэвачка! Йа тэбэ прально дала сдача, зачэм брэшэшь?

Ишь ты, какими мы словами владеем…

Девчонка, опустив глаза, что-то бормочет себе под нос, я придвигаюсь ближе, хотя и раньше стоял едва ли в пяти шагах, вижу, глаза у неё на мокром месте. Рыжая шмыгает носом и произносит громче и куда твёрже, чем я ожидал:
– Тысяча была у меня. Последняя! Пожалуйста, отдайте сдачу!

Надо же, какое совпадение. Тысяча, ещё и последняя. Моя версия о кубышке рушится на глазах. Но я заинтригован до крайности.

Азиатская дама качает головой, вернее, пытается покачать, но, поскольку у неё почти нет шеи, получается это плохо.

Тут, откуда ни возьмись, подруливает какой-то дядька, в обеих руках – по авоське, одна с мелкой картошкой, другая с яблоками, кажется, ещё мельче. Лицо у него жёлтое, выражение его кислое. Сразу видно, тип склочный и въедливый.

Дядька учительским голосом начинает вещать:
– Послушай, девочка, врать нехорошо! Я за тобой давно наблюдаю, не было у тебя никакой-такой тыщи, а вот грушу с соседнего лотка ты стянула, она у тебя в кармане платья, вон, как оттопыривается, а красть, деточка, между прочим, не полагается. Я-то сначала увидел и смолчал, пожалел тебя, да, кажется, зря. Цены вздули атомные, понаехало чертей на нашу голову, а всё равно люди вынуждены ходить сюда за витаминами. Думал, беды не будет, если наша девчоночка рыночную грушку за так возьмёт, в магазинах-то не фрукты-овощи, сплошное гнильё, а ты вон как! Вот чем ещё промышляешь! Лишнюю сдачу у продавцов требовать… Тут уж, извиняюсь, я буду принципиальным!

Между тем, вокруг собирается толпа. Ну, не толпа, пока ещё толпушка, но народ постепенно прибывает. Делать людям нечего, нашли себе цирк бесплатный… Да, а сам-то? Ха, у меня в этом деле личная заинтересованность.

Сделал, наконец, пять шагов и встал прямо перед жирной продавщицей. Денег, вообще говоря, было жаль, и даже очень, но я прикинул, что выиграю больше, чем потеряю. Если всё пойдёт так, как придумалось мне на ходу.

– Извините, – говорю отвратительно вежливым тоном, – нас, пожалуйста. Сестра купюры перепутала, сейчас деньги так быстро меняются, любой запутаться может, да ещё жара эта, духота, вот Валечка (почему это имя в голову пришло? Вспомнил Вальку-сектантку, скорее всего) и растерялась, перепутала, показалось ей…

Торговка, дядька и толпушка с интересом прислушиваются к моему монологу.

– А сдачу вы правильно дали, ещё раз простите за беспокойство, – с этими словами крепко сжимаю предплечье рыжей девчонки, которая, похоже, лишилась дара речи.

И, пока суд да дело, дёргаю её вперёд и влево, прочь отсюда, от лотков с «витаминами», вон из мелкой толпы.

Я – не первый и не последний человек, которого может погубить привычка говорить лишнее, но тут не могу удержаться и, повернувшись к дядьке-правдолюбцу, выдаю:
– Сразу видно, вы – человек долга. Плохо только, что сами на чужие карманы смотрите и детей обижаете. Если вы не в курсе, смертный грех. Про «кто обидит единого из малых сих» слыхали?

Это, как вы поняли, следы моего посещения церкви… и последующего робкого лазанья по сети Интернет, с братской помощью всё того же Майора, у него дома. Везёт же некоторым!..

Пока дядька столбенеет, нет, всё-таки я его переоценил, на его месте можно быть и понаходчивее, другой бы поймал нас в три прыжка, да…

Но, на всякий пожарный, убыстряю шаг, потом перехожу на трусцу.

Рыжая тащится за мной покорно, как овца. Мы ныряем в другой проход, затем – под прямым углом к дальним раскладушкам с грязнющим сэконд-хэндом. Так, это уже почти задворки рынка, теперь сюда, за мусорные контейнеры, над которыми ревут рои мух и нависает пара граждан самого бомжистого вида. Тоже пришли за витаминами, не иначе.

Девчонка по-прежнему у меня на буксире, вцепился ей в руку, как клещ, хотя уже понимаю, что никакая она мне не сестра. Откуда? Представления не имею; может, вы подскажете?

Наконец я останавливаюсь. Рыжая тут же, откуда только силы взялись, резко выдирает у меня свою руку. И, представляете, вместо «спасибА» яростно накидывается на меня, своего спасителя:
– Кто тебя просил вмешиваться? Чего не в своё дело лезешь, а? Какого *** (вычеркнуто цензурой) хватаешься и сюда за каким *** (то же самое) притащил? Дела доделать не дал, недоумок хренов!

– Совсем, – реагирую, – опупела!

Обычно с девочками, а с дамами тем более, я вежлив. Но разозлила эта особа меня конкретно. Да ещё рюкзак тяжёлый за спиной мешает и раздражает.

– Ты что же, – продолжаю противным инквизиторским тоном, а пусть, будет ей наука, как матом крыть да обзываться – вместо благодарности-то, – в самом деле, мошенница? Не воображай, пожалуйста, что дурацкий трюк с недоданной сдачей – твоё личное изобретение. Я тут, на рынке, такого хитрого жулья навидался, тебе до него – как пешком до Плутона.

Девчонка внезапно разревелась. Вот ещё новости. Не заплакала, именно разревелась, некрасиво кривя рот, и, кажется, даже нос. Впрочем, за последнее не поручусь. Решительно отказываюсь понимать этот слабый пол. Никакой логики, ни в поведении, ни в поступках.

Может… всё-таки родственники?

– Ты же видел, – шепчет она сквозь слёзы, – ты же сказал, что я не…

– Ну и что, – отвечаю, – мало ли, что я сказал. Жалко тебя стало, как тому дядьке сначала. Ничего я не видел, ровным счётом ничегошеньки, понимаешь или нет? Помочь хотел тебе, дурочке, а ты смотри как!

Хлоп! Это уже вторая пощёчина, полученная мною за неполных четырнадцать лет жизни. Ей-богу, такая же несправедливая, как и первая!

Ну, с девчонками драться – себя унижать. Мне бы гордо отвернуться, да пойти восвояси.

А нет, не могу. Я ещё не всё выяснил. Что она с матерью делала тогда в церкви? Каким боком это моего отца касается?

– Извини, – слышу сквозь звон в ушах, здоровую оплеуху она мне закатила, – извини, я не хотела!

– Правда? – спрашиваю. – Ты серьёзно? Вот радость-то!

Мой сарказм от Рыжей ускользает.

– Правда, – потупив глаза, кается она. – У меня день сегодня дурной, всё наперекосяк… Спасибо тебе. Нет, правда, спасибо!

И поворачивается, чтобы уйти.

Э нет, голубушка, не торопись.

– Постой, – останавливаю я любительницу затрещин, – на вот, возьми.

И сую ей смятую тысячу, последнюю, ту, что на конец шопинга приберегал.

Глаза девчонки делаются квадратными:
– Это ещё зачем?

– А затем, – внушительно говорю я с сознанием выполненного долга, – что ни на минуту не поверил, что ты врёшь насчёт сдачи этой треклятой. Короче, возмещаю тебе убыток. Сам так пару раз попадал, кругом доброжелателей полно, они что хочешь подтвердят, под настроение. Хотя обычно народ на стороне покупателей, почему этот тип на тебя наехал, понять не могу…

Чувствую, говорю слишком много и… не то.

Надо исправлять положение – потому что мне мерещится вторая (а в моём исчислении – уже третья) незаслуженная пощёчина.

Быстро произношу:
– Замнём для ясности. Ты мне лучше скажи, что вы с матерью на отпевании Павла Прияткина делали?

Пауза.

– Вы с ним знакомы были, да? А как близко?



Глава 8. Кепки, шапки и коляски, или Кое-что разъясняется

Молчание.

Чувствую, что начинаю раздражаться. Вообще-то, я это уже давно ощущаю, но подавляю. Иначе грош мне цена, и моему так называемому спокойному характеру – тоже.

Солнце палит нестерпимо, зависло прямо над головой. И никакой преграды между ней и ним – надеюсь, поняли, чем и чем, не скажешь ведь про часть тела «кем», хотя голова вроде и живая, а солнце – явно «Кто», да ещё с большой буквы, потому как если уж Оно не божество, пусть и не всеми признанное, так я и не знаю, в чём ещё можно воплощение бога видеть…

Это у меня мозги плавиться начали, не иначе. Ни бейсболок, ни кепок никогда не ношу. Бейсболки жутко не идут, я ведь мерил, и не раз, похож в них на придурка, нет, на придурочка из переулочка, эдакий юный городской сумасшедший, а кепки… Убеждён, что они – головной убор блатных и политиков. Вернее, наоборот: политиков и блатных. Достаточно давний, очень серьёзный разговор деда с папой, насчёт того, кто с кем в результате исторических пертурбаций (ого как!) меняется местами, я понял тоже местами. Поэтому мы об этом оставим. Кажется, дед говорил тогда не «блатные», а «преступники». Но хрен редьки, знаете ли… Из того полуподслушанного разговора я понял, насколько деду не нравится нынешняя отцова работа, и только. Сейчас вот вспомнилось некстати.

В принципе, глупость, насчёт кепок: сейчас кто в чём только не ходит. А раньше, много раньше, читал много и видел сколько раз, и по телику, и в киношке: даже вождь мирового пролетариата не гнушался (дедово словцо) кепочку носить. Сейчас уже не показывают… сейчас другие головы в кепарях с экранов не слазят…

Собственно, о чём я? У меня просто нет летних «головных уборов», и уже давно. Со времён ужасной детсадовской панамки? Нет, попозже – когда я потерял в лесу, эх, и жалко же было – дедову пилотку, видать, веткой какой сбило, а я в пылу и не заметил, первый ведь раз в жизни в пинболл играть взяли, изгваздался весь, как чуня. Пилотка, если честно, шла мне ещё меньше, чем вязанная зимняя шапочка. Бабуля очень старалась, хотя вязание не было самой сильной её стороной, и таки пришлось «это» носить, но был тогда убеждён: и фасон, и вид у шапочки – девчачьи. Цвет весёленький, ярко-зелёный. На моей рыжей башке это таааак смотрелось… особенно, когда одевать-снимать принародно приходилось, внимание привлекать. Хорошо, хоть помпона не было. Иначе ходить бы мне всю зиму с шапкой в кармане или в рюкзачке, а надевать – нельзя же родителей расстраивать – прямо перед дверью.

К чертям собачьим шапки, кепки, и бесконечные мои отступления!..

До сих пор не услышал ответа. Рыжая стоит столбом и не раскрывает рта. Вид у неё довольно дурацкий. Думаю, у меня не лучше. Торчим тут, у помойки, как пара сусликов у норки.

– Отлично, – говорю, – не хочешь отвечать, тогда бывай.

Девочка-без-Косичек разжимает судорожно (только теперь заметил) сжатый кулачок. Многострадальная тысяча плавно опускается между нами, на замусоренную землю.

Проходит около минуты. Чувство времени у меня всегда было как у лётчика.

Ничего не происходит.

Меня перекашивает. Что за дела? Ждёт, что нагнусь и подыму? И снова ей с извинениями предложу? Топаю ногой от злости и ругаюсь сквозь зубы почти теми же словами, что недавно не хотел полностью цитировать.

Девчонка, кажется, этого даже не замечает. Окей, мы люди не гордые, тысячами разбрасываться нам не с руки, плохо, что планчик мой рухнул, не успел как следует оформиться. Но ведь нельзя иметь всё сразу…

Только нагнулся…

– Никакого Павла Пряткина не знаю, – отмирает «морская фигура». Помните эту игру: «море волнуется – раз, море волнуется – два, море волнуется – три?..»

О, море, море! Море не помешало бы. На море! К морю! В море!

Обойдёшься. Облезнешь. Какое у нас тут море… Грязный мелкий залив. Да и тот, судя по названию, вовсе не наш.

Возвращаюсь из астрала и понимаю, что именно мне было сказано.

Вот ведь!

– Да не Пряткина, – взрываюсь я, хотя на коверканье фамилии кому-кому, а уж не мне бы обижаться, каждый второй так произносит, пора бы привыкнуть, – ПРИЯТКИНА!!

– Не отпирайся, – напираю, – ты с мамой в той самой церкви была! Причём, – злорадно уточняю я, решив припугнуть упрямицу (красивое старое слово), – вас видел не только я!

Не могли же они не заметить, не понять, какого рода контингент (!) находился там, на отпевании, одновременно с ними, кроме меня и моей, гм, дамы? Бандюган на бандюгане сидел (правда, стоя, как и положено) и бандюганом погонял! Не могли, несмотря на слёзы-слёзы-слёзы…

Вдруг бросило в холод. Что я знаю об этой девочке? Только то, что сам себе внушил – или выдумал, здесь без особой разницы. А я ведь слышал, есть такая своеобразная порода людей, что обожает ходить на похороны, всё равно, чьи, на кладбищах тусуются, и чуть ли не в морги попасть рвутся. В кайф им не чужое горе, а просто имеют они потребность поплакать, поубиваться, поужасаться. Чтобы потом лишний раз убедиться, что всё не так уж плохо – у них самих. Терапия такая вот вывихнутая. Да и люди такие, наверное, не вполне нормальны, с пыльцой.

А если это так – какого беса рыжего я столько времени на хренотень угрохал? Кто мне его вернёт, потерянное время?

И тут девчонка – я ведь до сих пор не спросил, как её зовут, да и нафиг мне её имя сдалось – преподнесла очередной сюрприз. Взвизгнув, хлопнула себя по едва прикрытым платьем ляжкам, ага, с двух рук, как будто матросский танец собралась танцевать, и закричала:

– А! Поняла! Ну конечно, знаю! Дядя Шапа!!!

– Что? Какой ещё дядька Шапка, – от неожиданности перевираю её слова. Я совсем сбит с панталыку (бабулино словечко; суперское, ведь верно? Ведь правильно?)

Осветившееся было личико девочки мгновенно гаснет.

– Дааа, чего это я так… обрадовалась, как дура. Он же умер…

– Ты – мне – не – ответила!!

– А ты не очень сообразителен, – настроение у рыжухи меняется с быстротой питерской погоды, – Шапа – это Паша наоборот. Теперь дошло? Я была совсем маленькая (словно сейчас очень большая, ага!), и слоги в словах иногда переставляла. Так назвала его в первый раз. А потом и пошло, и пошло, да так и привыкла звать…

– Эй, для какого хера (просто сам себя не узнаю; вы, скорее всего, тоже. Дурной пример заразителен, не иначе) ты моего отца так по-идиотски называла, и мне это зачем рассказываешь?!

Плечи девчонки совсем опускаются.

Ну и кто тут у нас, интересно, самый тупой? Сам же навязался, сам пристаю с расспросами…

– Так это твой папа, – медленно произносит она. – Я могла бы догадаться, он столько о тебе рассказывал. Ты – Василий?

Бальзамом с мёдом пролилось на сердце, что не «Васька». Только вот… как она смогла догадаться? Что я – это я?

Совсем тормоз, да? Да по моему же поведению дурацкому!

– Ага, – киваю, – это я и есть. Василий Прияткин. Но не понимаю, с каких пирогов ты с дядей Шапой, – невольно повышаю голос на этом непривычном прозвище, – прямо с колыбели знакома?

– Да не с колыбели, дурачок, – голос Рыжей становится до отвращения сюсюкающим, похожим на голос моей маменьки, когда той вздумается сыночка «приласкать, ободрить и утешить», – мне года два с лишним уже было, когда он у нас первый раз появился.

Не спросишь ведь: что, мой папа сначала заделал твоей маме ребёнка, а потом бросил её, потому что уже был на моей женат, и сына имел, а потом совесть заела и он… ну, как бы снова стал наведываться к бывшей любовнице и своей незаконной (слово-то какое мерзкое, ух) доченьке?

Тем более, для меня невозможно просто, по-свойски, хлопнуть собеседницу по костлявому плечику и выдать:
– ЗдорОво, сеструха!

Пока переминаюсь с ноги на ногу, словно приспичило и хочу забежать в сами-знаете-какой ларёк; так меня и пустили бы, ага, разевай рот шире, как раз и проглотишь муху-другую, их же тут немерено.

– Понимаешь, ты что-то не то подумал. Моя мама и твой папа в одной школе, в одном классе учились, все десять лет за одной партой просидели, а потом в разные вузы пошли и потерялись. Мама вышла замуж за военного, в другой город уехала, по стране много мотались, а когда вернулись, тут я и родилась. Папочка мой оказался мерзавцем и мамочку бросил. Сбежал, с концами. Ни ответа, ни привета. Денег тоже не давал, алименты они называются…

Вот спасибо, хорошо, а то я раньше не знал ни этого слова, ни его значения…

– …оказалось, никакой он не военный, то есть военный, но не кадровый офицер, и вообще не офицер, а по снабжению армии работал или что-то вроде того, не умею хорошенько объяснить. Для себя я давно решила: нет у меня папы, и не было никогда, да и не нужен нам такой! Мамочка со мной в свою старую квартиру вернулась, хорошо хоть, мы «его» к себе не прописали, у военных, то есть не совсем военных, ну, ты понимаешь, как-то по-другому с пропиской…

Это «мы» просто великолепно. Ай да Рыжая!

– … короче, жила я с мамой, она учительница, ИЗО преподаёт, хотела после школы поступать в Репинку или в Муху, ничего не вышло, не прошла, хотя семь лет в художку отходила, в такие места только по знакомству или за деньги огромные, если их сунешь, кому надо, ну вот, а потом мама однажды весной в парке со мной гуляла и на твоего папу коляской наехала. Она шла по дорожке и чуть не плакала, коляска тяжёлая, я тогда ещё плохо ходила, хотя уже большая была, два года с месяцем, а денег нет, помощи ждать неоткуда, дедушек и бабушек у нас нет, всё плохо и будет только хуже. И тут колесо коляски как-то вильнуло, а маме показалось, отваливается, она запаниковала, заметалась, и прямо в дядьку какого-то передними колёсами въехала, ну и мной, заодно, коляска-то была сидячая. Сама я этого не помню, мне потом рассказали.

Мама извинения бормочет, а дядя вдруг взял её за подбородок, лицо к небу поднял, а небо серенькое, тусклое, но кое-где голубые прожилки, значит, солнышко скоро покажется, и говорит: «Танюшенька, это ты?».

А мама сразу в слёзы. А дядя Шапа, то есть тогда ещё не Шапа, но ты понимаешь: «Ну-ну-ну, не плачь, Танюша. Скоро всё хорошо будет, а потом совсем замечательно!..»

Историю рассказывает, как по книжке читает. Вот это да, восхитился я. Наверное, мать настолько часто дочке всё это пересказывала, что та наизусть выучила, за столько-то лет…

Я бы, по идее, растрогаться должен, да что-то не получается пока. Сам не пойму, отчего, а только натирает что-то душу, не надрывает, а как раз натирает, и так неприятно… даже оцарапало вроде.

Правда, быстро сориентировался и понял, что именно мне так не понравилось. Отец-то мой свою бывшую одноклассницу почти такими же словами утешал, как меня – дедушка. Ну, в той истории с фашистами. Очень это меня задело.

Позднее понял, что слов утешения на свете не так уж много, гораздо меньше, чем слов обвинения, оскорбления, унижения. Понял позднее, а не сейчас, повторяю.

Душу оцарапало тогда глубоко. Видно, от этого я сделался ещё более злым, чем сам ожидал, и протянул, этак покровительственно:

– Кажется, твоя повесть слишком затянулась. Ты это, кончай скорее, у меня времени нет про старьё всякое выслушивать, да ещё в таких подробностях. Лучше без романтики, но честно, коротко и ясно: когда твоя мама в первый раз с моим отцом перепихнулись? И как долго они потом «общались». Не говори, что ещё в школе. Мне до их детской возни дела нет, я о взрослых людях спрашиваю. И не вздумай отрицать очевидное!

– А драться не советую, – продолжаю я, отступив на пару шагов, а то мало ли что кому в голову взбредёт…

Уже было! Нет, меня не попытались ударить. Девчонка набрала побольше воздуху, совсем как та торговка, жительница самой неприятной из бывших «пятнадцати сестёр», и завопила так, что перекрыла рёв мух над мусорными баками, ну и местечко мы выбрали для разговора, а бомжей как ветром сдуло.

– Не были они любовниками!!! Ясно тебе?! Не были! И не могли быть! Ну как тебе объяснить, если ты понять не хочешь! Все вы, мальчишки, такие! Знаю, что не были – и всё тут! Ты что, совсем в дружбу не веришь?!

На пол-тона ниже:

– А сначала таким добреньким прикинулся, от тётки спас, от чокнутого этого, скандал успокоил (разве так говорят?), деньгу последнюю отдал, думала, хороший мальчик наконец встретился, а то всё такое мурло тупорылое попадалось, а когда узнала, чей ты сын, мне так спокойно сделалось, так хорошо. И ты, ты же всё испортил!

– Испортил, испакостил, испоганил! В душу накакал, вот, – выпаливает она на остатках дыханья и сгибается пополам. А ещё бы: разве можно так визжать? Сто очков вперёд моей матушке даст.

Господи, сначала матюгами, а потом это детское «в душу накакал». Совсем ведь ребёнок, я это сразу понял. Никакая она не тёртая, никакое у неё не «раннее развитие», просто девчонка, маленькая, но уже жизнью битая, и от этого – несчастная.

Делаю то, что сделать забыл со всей этой вознёй: нагибаюсь и подбираю уже успевшую запачкаться «крупную» купюру:

– Бери свою тыщу и дуй отсюда.

Улыбка распускается на раскрасневшемся лице девчонки:
– Так ты мне веришь? Нет, правда, веришь?

– Ох, – тяну я, – ну сколько можно? Веришь – не веришь, видел – не видел…

- Поверил, поверил, успокойся, – добавляю быстро, готовясь к очередному перепаду настроения и, соответственно, всплеску эмоций… уж и не знаю, как её теперь называть, своей… старой новой знакомой?

А что это я ваньку валяю, осенило вдруг. Да так долго!

– Один вопрос, – говорю, – как тебя зовут? И одна просьба: можно, я тебя до дому провожу?

– Ты почти угадал с именем, – охотно отвечает Валентина(?), – только я не Валя, а Валерия. Всё равно все Валькой зовут, я раньше бесилась: хочу, чтобы называли Лерой, и никак иначе. А теперь плевать больно…

Задорно тряхнув огненной гривой, Лерка ни с того, ни с сего добавляет:
– А грушу я и правда стырила. Она так удобно лежала, прямо просилась мне в карман!

И фыркает. Я – тоже.



Глава 9. Ещё одно продолжение предыдущей

Да, подвела меня, дурака, доброта. А, может, слабость. Или слабохарактерность? В очередной раз, заметьте.

Помню, уже подростком, ну, лет с десяти, скажем, постоянно давал сам себе обещания, или, как дедушка говорил, зароки. Разные, конечно, и степень их пользы, вернее, полезности, тоже была различна. На клятвы эти штуки явно не тянули, вот вам образец: не стану врать (без надобности)! Не буду трусить (читал где-то, что трус, осознающий свой страх, тем самым уже как бы и не трус, но тут сам чёрт ногу сломит, запутаешься в этих философствованиях).

Как по мне, трус – он и есть трус, бояка, и пугается такой человек практически всего, от мелочей вроде чёрной кошки, дорогу перебежавшей, через среднее, вроде экзаменов, до большого, настоящего… тут уж я просто умолкаю, сам через такое горе прошёл, и не однажды, сколько можно губами на эту тему шлёпать, или, как выразился однажды всё тот же мой Майор, спекулировать на своих проблемах.

Добрый, душевный у меня друг, как погляжу. Нашёл, блин, спекулянта! Что для спекулянта самое главное? Правильно, выгода! А какая мне выгода без конца не просто неприятное, а сверхскверное вспоминать да пережёвывать? Про жалость мы уже толковали. Там где-то, в месте положенном. Я же не девчонка, чтобы меня жалели!

Кстати, о девчонках. Вот ведь непонятные создания. Заодно расскажу и о доброте, на которой я погорел. То есть, тьфу, не на доброте, конечно, а на том, как она проявилась и что из этого вышло. Вышло, как обычно, не совсем то, что хотелось, а если вам уж так неймётся лишний раз надо мной (главное, чтобы не над собой, до такого ещё дорасти надо, и не каждый взрослый дорос или дорастёт когда-нибудь, вот так-то) посмеяться, то и совсем не то.

«Привычка, Ленский!» Чем Пушкин Чехова хуже? Только тем, что в рифму писал? Впрочем, это, кажется, из оперы, а не из поэмки.

Почему так пренебрежительно: «поэмка»? Потому что я её пока не прочитал толком. Вот когда прочту, проходить будем в следующем учебном, время терпит, но не очень, тогда и стану попочтительнее. Если понравится. То, что плохо знаешь, или пугает, или восхищает, но уж любить это точно не будешь. Так по-моему, не знаю, как по-вашему.

Какая привычка-то? Ясно, какая. Влипать в дурацкие ситуации и не вылипать из них – по собственному желанию, возьмите на заметку.

***
Проводил я Лерку до дому, она, оказывается, не так далеко от рынка живёт, только в другую сторону, в нашем же районе, блин, и как это мы раньше не сталкивались, впрочем, может, и сталкивались, но я не знал, что она – это она и… чуть было не ляпнул: «не знал, что я - это я».

Чапали, знамо дело, пешком, плечи натёр лямками рюкзака, хотя и потяжелее нашивал, заметил это уже дома, где, забегу вперёд, мать устроила мне дикий разбор полётов... и было за что, если на её точку зрения встать…

Кстати, как можно встать на «точку зрения»? Сразу представляется глаз, на который – хрясь! – наступили со всего маху. Не босой ногой - обутой в так называемые «говнодавы». Они бывали трёх видов: зимние, летние и «на сырую погоду». Подобную обувку сейчас бы унисекс назвали, вот точно.

Хотя выпускалась она тогда и для мужчин, и для женщин. Для ребятишек? Ну ещё бы, тоже! Сам Незнамо Кто велел, прилавки наводнены (славное словцо, угу) ею были, лапки у детишек нежные, а колодка в …давах – как в испанском сапоге для пыток. Для чего бы это? Чтобы мир совсем-то уж раем не казался. Даже в нежном возрасте, вот.

В свою квартиру обретённая псевдосестра сначала ни в какую не хотела меня пускать, даже поскандалили чуток, у парадной. Всю дорогу Валерия шла, чуть ли не пританцовывая, ещё бы, её-то ничего не отягощало, в том числе груша пресловутая, потому что мы тут же «стыренную» съели, сперва «дама» половину обкусала, потом я, кавалер.

Грязный, немытый фрукт слопали? Нет, предварительно как следует обтёрли грушу полой моей футболки.

Разве у футболки бывают полы? Чай, не рубашка. А, к дьяволу, ладно. Груша была вкусная. Краденое слаще, нет? Ой, как нехорошо…

Хорошее настроение с Лерки слиняло, стоило нам к одинокой серой хрущёбе приблизиться. Говорю «одинокой» не потому, что вокруг пустырь да кусты, хотя и это тоже имелось, и больше, чем хотелось бы, а потому, что больно заброшенный вид у дома. Давно такого унылого зрелища не попадалось, хотя свой район я, казалось бы, облазил вдоль и поперёк, так, сяк и напререкосяк, как говаривала, или даже пела, старуха Шапокляк из мультика про Чебурашку.

Шапо, ха! Ещё один головной уборчик.

Хрущёвки тоже разными бывают, как и брежневки. Знаю кое-что об этом, сам в брежневке живу, а до меня все мои в ней жили, уже сколько лет прошло, как её построили, и она всё ещё не развалилась… Значит, на века сработана!

В общей сложности, пререкались мы минут пятнадцать. Почти столько сколько сюда шли. Меня как заело: надо войти в квартиру! Хочу увидеть, как живёт подруга моего отца! Ну, и сама Лерка, конечно.

Хотя со своими надеждами несбыточными я уже попрощался, просто-напросто разбирало чудовищное любопытство. А любопытство – большой грех, но в число семи смертных он не входит, значит, ничего, можно…

Совсем я что-то воцерковляюсь; никак, скоро креститься побегу; чьё это влияние, интересно? Не измывайся над Высоким, сыне… Ага, уговорил, не буду. У меня и от низкого башка трещит, да ноги подкашиваются…

Дома у Лерки застал примерно то, что себе и представлял. Однушка, не просто плачущая, прямо-таки рыдающая по ремонту. Правда, кое-где видны были попытки украсить разваливающийся быт. В виде сухих веточек, с шишечками и без, камышинок и прочих пылесборников в допотопных стеклянных вазочках, а также вязанных крючком разноцветных салфеточек и накидушек, лежащих на наиболее потёртых поверхностях мягкой и твёрдой мебели. «Твёрдая мебель» – стол, сервант, который правильней назвать комодом, дряхлый секретер, за которым Лерка, надо думать, уроки делает…

Обои старые, выцветшие, стены в трещинах, лампочки без абажуров, пол… Много чего ещё заметил, нищета из всех щелей лезет, да только описывать подробности тошно. Даже гадко, да.

Я ведь, баран рыжий, думал, нет – был уверен! – что мой папка в роли дяди Шапы им, однокласснице бывшей, да дочке её, если уж не евроремонт (этот термин тогда был в новинку, но постепенно приживался) закатил, то хотя бы в божеский вид жилище привёл. Руки-то у него были дедовы, а значит, золотые. Как минимум.

Конечно, тут возникает вопрос: а раз так, какого же беса лысого твой папаня ту квартиру, в которой проживал, тоже до ума не довёл? Это при золотых-то руках?

Могу ответить: года уж четыре, наверное, если не больше, считаю, что мой отец своей семьей тяготился, и сильно. Только десятилеткой я это иначе формулировал, но суть-то не меняется от формулировок! Потому, думал, он меньше времени и дома стал проводить, и мне уделять. А раньше ведь бывало… ох, бывало… то есть не ох, а ух! Хорошо тогда было мне, просто здорово!

Про жену говорить не приходится, я же видел, они совсем чужими друг другу стали. Причём это как-то само собой сделалось, без чьей-то вины или, скажем, без нарочных стараний-намерений.

А с чего бы мне иначе взбрело в пустую голову про кубышку прочее разное? Если бы всё у нас в семье в порядке было, хотя бы в относительном. Нет, сначала всё разладилось, потом испортилось, а уж потом… Стоп. Не буду.

Мамы Лериной дома не было, я быстро отвертелся от слабых попыток напоить меня чаем, а, когда уходил, стакан воды попросил, словно в фильме каком.

Пока Лерка бегала на кухню, я в самый тёмный уголок коридора, хотя тут всё такое, мрачное, скучное, под какие-то дерюжки рюкзак засунуть успел, со всеми своими покупками.

А когда воду выпил, стакан девчонке в руку сунул, вместо «спасибо, до свидания», заговорщицки подмигнув, сходу выдал:

– Ты, когда дверь за мной закроешь, до десяти досчитай, и под брезентик в углу погляди. Там – маленький сюрприз.

Резко выскочил за дверь, развернулся на месте, загрохотал по лестнице, торопился, боясь, чтобы меня не догнали и не вернули с криками, гм, «пакет», который вовсе даже рюкзак.

Кстати, не кричали и не догоняли. Видно, сильно «девочек» припекло, раз вот так вот…

По сему случаю приплёлся домой без задних ног, без денег и без продуктов. А дома – разморённая, но разъярённая мамаша, из консультации женской возвернувшись, блудного сына ждёт, почти пустой холодильник созерцая.

Это я недавно «Ходжу Насреддина» Леонида Соловьёва прочёл, классная книжка, хотя Капитошка со мной не согласен, а почему, не поверите – говорит: «эта книга про чучмеков, фу»; я тогда же с ним снова поругался, обошлось мне это в расквашенный нос и испорченную рубашку, воротник он, герой Шипки, так рванул, что уже назад не пришить было. Так вот, словечек типа «созерцать» я оттуда, из книжки, поднабрался.

Как там Мерка Два, который Марк Твен, который вовсе даже Сэмюэл Клеменс, писал?

«Опустим же завесу милосердия (а может, жалости, если в другом переводе читать) над концом этой сцены».



Глава 10. Сплошные непонятки

На следующее утро в нашем доме, вернее, квартире, внезапно установилось то, что моя бабушка называла «тишь, да гладь, да божья благодать».

Ждал-то я совсем другого, особенно, после вчерашнего наполненного жарой, ором и обвинениями вечера. Но продолжения Мерлезонского балета (всегда думал, что изъясняться штампами – удел девчонок или отличников, потом делающихся Очень Важными Персонами, не влияет, в какой сфере, потому что страна у нас всё ещё заштампована по самое некуда, а вот поди ж ты, и я туда же) не последовало.

Утренняя муттер была сама доброта. Я здорово обалдел, никак не мог представить, что просплю без задних ног до девяти утра, и буду разбужен громким, но нежным призывом: «Васюлечка, сынулечка, подъём! Завтрак на столе! Иди быстренько, а не то всё остынет!»

Блин, уже и не помню, когда в последний раз завтрак готовил не я, а кто-то другой. Впрочем, обед и ужин – тоже. Но об этом говорили мы довольно…

Такой же довольный, как последнее слово в предыдущем абзаце, только в несколько ином его значении, вкатился в кухню и… Вы догадались, что за блюдо не должно было остыть? Предположили яичницу с беконом? Представили себе разогретую ветчину с зелёным горошком? Если внимательно читали мои записки… ну, не буду, классик не самый любимый, да и надоело уже изгаляться, если честно, то такого и близко не подумали.

Каша там была, неужели не ясно? Та самая «овсянка, сэр!» Хорошо, хоть не манка. А то совсем детсадовцем себя почувствовал, когда по тарелке размазывал серо-буро-малиновые - мать остатки «простудного» варенья не пожалела, блюдо украсив, спасибо большое – комки. Каша была горяченная и совсем не желала остывать.

В духоте и при солнце, а уже ясно, что денёк будет не холоднее вчерашнего, кухонное окно выходит строго на восход, повезло, так повезло, беременная моя бедолага у плиты крутилась. Как ей только в голову пришла эта каша. Матери, не плите, естественно. Кому сейчас охота «горяченькое» лопать?

Сама мать, кстати, к кашке и не притронулась, сидела, жидкий чай прихлёбывая, мечтала о чём-то. О чём-то? О ком-то! Зуб даю, про Тосика своего паршивого вспоминала. Пару раз закрывала глаза и принималась раскачиваться, вперёд-назад, вправо-влево, прямо как выпь на болоте, вся разница, что сидя, не стоя… Так я забоялся, не сыграет ли со стула, всякое ведь бывает, но нет, обошлось. Решил: о ребёнке пока ещё нерождённом заботится, баюкает его, укачивает…

Эх, что-то на лирику потянуло. А ведь не до лирики мне, то есть ну совершенно не до неё. Только что дошло: кашу подали(!) потому, что дома нечего жрать! И виноват в этом ни кто иной, как я. Если вспомнить вчерашний день и мой провальный поход на рынок…

Видимо, желая снова меня удивить, мать, утомлённо вздыхая и охая через раз, но все так же доброжелательно, и откуда это в ней взялось, здесь и сейчас, такая ведь редкость, спасу нет, проинформировала, что «пройдётся по магазинам, а, может быть, и на рынок заглянет, если сил хватит».

Только я уже в который раз умилился, она дверью – трах! И, после небольшого перерыва, снова – бум! Сначала – кухонной хлопнула, а потом – входной двинула.

Даже не понял, взяла ли муттерхен на себя труд переодеться. Потому что не обратил внимания, в чём она на кухне была. Вроде бы в халате с павлинами, недаром про выпь подумалось, тоже ведь птица, но это жуткое старьё, не могла же она в нём на улицу пойти, тем более, что вчера так «прихорашивалась», уходя на осмотр. Для врача-то что стараться, особенно для такого, нижнего, вымыться как следует, где смотреть будет, и все дела. Хотя по такой погоде пока дойдёшь, куда надо, так двести раз вспотеешь, как лошадь. Всеми местами.

Почему собака в жару язык высовывает, а лошадь – нет? Вроде бы у собаки потовые железы на языке, фу ты, как ей не повезло, а у коня, который тоже ведь лошадь, они по всему телу. Хороши бы мы, люди, были, если бы в жарынду языки вываливали, чтобы охладиться. Правда, если подумать, то и руки мы нечасто подымаем для вентиляции подмышек, по крайней мере, что-то такого не видел.

Зато иногда в метро или в автобусе качнёт-дёрнет, ну и почти ткнёшься носом в чужую подмышку, которая вентилируется самопроизвольно, потому что рука поднята «держитесь за поручни», да так шибанёт… Несмотря на все примочки – теперь, слыхали, даже мужские дезодоранты в продаже есть, с рекламы по телику не сходят, дорогущие, заразы, о цене меня Майор просветил, у его отца целая коллекция, гм, ароматов собрана… знать бы только, для чего. На него и так бабы как мухи на мёд, липнут, по крайней мере, так его сыночек всех уверяет. Не иначе, ждёт, что, когда придёт время, наследственность эта липучая и на нём скажется. Угу, держи карман…

Блин, да что это я? Дезики для мужиков уже и в советское время были, далеко ходить не надо, «Фаворит» один назывался, там конская морда на этикетке. То есть нет, вру. Это одеколон такой, не дезодорант.

Взрослые, вспомнил, ещё шутили: будешь пользоваться этим парфюмом и станешь с лица точно как лошадиная харя. И пах он противно… сказать бы, чем, да не буду, и так кашу не доесть.

Каша-каша… Пришло в пустую (а может, чересчур полную, да только не тем, чем надо, я мальчик самокритичный, угу) такое, что аж подбросило на табуретке. За мамашу только что переживал, а в результате сам чуть не звезданулся. Хорошо ещё, очки с носа не слетели – ни в тарелку, такое бывало не раз, ничего смешного в этом не вижу, ни в буквальном, ни в переносном смысле, ага, ни на пол.

А ещё бы не подскочить, дурак я и не лечусь! Смотрите: вчера на рынке Лерка с продавчихой базарила из-за неправильно данной сдачи, так? Значит, покупала у неё что-то, верно? Ну, так и где она, Валька эта противная, оставила – куда дела – свои покупки? Не грушу же чёртову одну-единственную, сторговала, ту, о которой сама же подтвердила, что она «стащена»?

Значит что же? Ответ прост: таскалась девочка по базару вовсе не для покупок. А для чего? Фу ты, прямо замутило, когда догадался: она и впрямь… Ну, воровка – не воровка, это преувеличение, а вот что особа она нечестная – сто пудов и один грамм! Выходит «они», её хулители и гонители, как красиво звучит, суперски, но красивые словечки настроения мне не подняли, были правы, а я, чуня недоделанный, ошибался.

На отданные ей деньги и продукты мне плевать, хуже другое: похоже, что ей вообще доверять нельзя, ни в чём, в том числе и россказням её верить.

Постойте, что-то совсем запутался.

Причём тут одно к другому? А при том, лопух, строго сказал я себе, что промышляющие на рынке способны с три короба наврать и не поморщиться.

Только вот… упорно не понимаю, зачем бы ей это понадобилось? Неужели из-за, так сказать, материальной выгоды? Ну, блинский блин, и выгода же… И потом: ну как она могла знать, что именно я сделаю? У меня разве на лбу написано – веснушками, тьфу – смотрите, это болван наивный и на любую туфту купится?

- А ну её в болото! – сам для себя неожиданно проорал я и треснул грязной ложкой по столу так, что старый наш холодильник ЗиЛ от испуга взревел, дёрнулся и замолк.

- Нет, не так! А вот: пошла бы эта Лерка к кобыле в трещину! – уже спокойнее выдал я. Согласен, звучит мерзко, но Рыжая вруха это заслужила, нет?

Короче, забудем вчерашний день как… страшный сон? Но ничего страшного в нём даже близко не было, а так, гадко и всё. Забудем вчерашний день как… противный одеколон? Так я и запах этого «Фаворита» в точности не помню, мало ли, на что там раньше парой абзацев намекал; надеюсь, всё же не конским потом он отдавал?

Только сунул тарелку в мойку, под слабенькую струю из-под крана, напор воды у нас тоже оставляет желать лучшего, как вдруг слышу: к входной двери, она, конечно, не совсем из фанеры, но недалеко от неё ушла, кто-то примеряется ключом.

Явно не мать, слишком мало времени с её ухода прошло. Тогда кто? Воры?
Да зачем ворам ключ, пни нашу дверь чуть посильнее, чем надо (кому надо? Ты вообще-то, соображаешь, что несёшь?), и она враз с петель слетит.

А если совсем начистоту, ЧТО они могут надеяться ТУТ украсть? Меня? Зачем? На органы? Гы-гы-гы…

Пока я тут рассуждаю, шумовые эффекты усиливаются. Дверь со стоном распахивается, хотя твёрдо знаю: стонать там нечему. Фанера она и есть почти картон, и не больше, вот была бы она, дверь, из цельного дуба или корабельной сосны, то-то стон бы стоял, кто-то вваливается в крошечную прихожую, чем-то громыхает, что-то роняет, пока я здесь стою в ступоре и торможу, как колодка.

Потом раздается победный рёв:
- Народ, жабу те в рот, дома есть кто? Звонок, зар-раза, не работает!! Васька, это я!!!

Вот оно что. Фаворит прискакал. Один-единственный на все скачки. Антон. Его здесь только и не хватало, ведь уже уверился: если когда-нибудь его и увижу, то будет это в следующей жизни, и то, если она окажется такой же паскудной, как нынешняя.

Что? Желаете знать, на чём моя уверенность держалась? Хотел было сказать «базировалась», да передумал, слишком громкое слово. Ясно же, на чём! На Тосиковой подлости!

Ну да, он с моей матерью расписался, в загсе, честь по чести, но когда, кого и от чего это удерживало? Мне сразу показалось, и кажется до сих пор, что дядька этот не совсем в себе, если уж правду услышать хотите. И где были глаза-мозги-всё остальное у моей бедной мамы, когда…

С другой стороны… какая ему от нас польза? Тосику этому амбаловидному? Кстати, я не в курсах, прописала его мать к нам или нет, а если да, то не временная ли у него прописка? Моя муттер, может, и чудачка, но не до такой же степени…

Тем временем по узенькому коридорчику прогрохотали тяжелые сапоги на лошадиных подковах, не меньше, судя по звуку, не успел я задуматься, за фигом так обуваться летом, как был схвачен в охапку, поднят, и, взмыв к потолку, чуть не треснулся многострадальной своей башкой о лампочку без абажура, которая тяжёлыми осенне-зимними вечерами призвана освещать кухню.

А потом – обратно! И ещё! И снова! Что за?..

- Отпустите меня! – крикнул я. – Отпусти сейчас же!

Да не тут-то было.

- Ишь чего захотел, - пробурлило снизу, - я за тобой соскучился, сынуля!

- Какой я тебе в задницу сынуля! Ты что, Тосик, рано праздник встретил? – и исхитрился брыкнуть его ногой.

Вот сейчас, думаю, Антоша меня отпустит и затрещину даст, уже бывали прецеденты. Он же меня терпеть не может, с самой первой встречи...

Что бы вы думали? Сбылось только наполовину. Меня действительно отпустили, вернее, поставили, на пол, но только для того, чтобы снова облапить и сжать в медвежьих объятьях.

- Эх, подростки-недоростки! Вечно они недовольны, сладу никакого с ними нет, сам такой был, знаю, - прогудел Тосик.

И, чтобы меня совсем добить, прибавил:

- Да не пил я вовсе, за рулём двое суток, какие нынче праздники… И чего ты брыкаешься, мы же теперь одна семья! Да ещё скоро прибавление у нас!!

Я попятился и споткнулся об огромный мешок, которого с утра на кухне не было. Когда Тосик успел его втащить – это за гранью моего понимания. Как и остальное, сейчас происходящее.

- Я твою мамку, жёнку свою, на улице щас видел, на скамейке сидит, бензиновыми парами дышит, то есть воздухом, хе, выхлопными газами, скоро придёт, а ты не стой, сына, мешок-то развязывай, мечи харчи на стол, там и икорку я привёз… Красную!

Вы врубаетесь в ситуацию? Я – нет!



Глава 11. Крысий хвост

Что-то не очень хочется в подробностях расписывать семейную идиллию, которая начала разворачиваться в прошлой главе. Нет, всё было достаточно неплохо, хотя я сначала так и не понял, чем вызвано внезапное благодушие матушки и ещё более неожиданное перерождение Тосика.

Сперва глупость очередную подумал. Ещё за столом сидя. Больше помалкивал, ел за обе щеки и иногда ухмылялся. Взрослые, небось, решили, что радуюсь очень. Угу, прямо радости полные штаны. Ведь что-то здесь сильно не так!

Ах да, глупость-то в чём? А вот: погода, что ли, на них, на сотрапезников (круто!) моих, положительно подействовала? Так вроде бы наоборот, люди уставать и от этого звереть должны, когда долгая жара стоит, особенно в нашем очень даже северном городе, где влажность зашкаливает, а давление атмосферное скачет, как та жаба, о которой упомянул при своём «торжественном» появлении Антосик.

Даже я эти перепады чувствую, так что говорить о взрослых, тем более, уже не первой молодости? Верно, я говорил, и сейчас не отрицаю, что хорошо отношусь к пожилым, а тем более, к старикам, хотя они очень странными порой бывают. Блин, кажется, об этом уже было, нет?.. Ну и пусть.

Хотя… почему «хотя? Как раз объяснимо. Прожить много лет на этой странной земле и при этом странным не сделаться – думаю, абсолютно невозможно. Совершенно нереально. И не надо тут про «распад функций мозга» и прочее сладенькое в том же роде, я совсем о другом сейчас, не о таких стариковских странностях. Эх, опять отвлёкся…

Но матери моей и Тосику до пожилого возраста ещё катить да катить, может, они и правда от теплыни размякли и изменились… ну в очень лучшую сторону?

Раз мысль пошла по кругу, надо её гнать. Срочно. Взашей. И побыстрее переключиться на другое. Я-то знаю, что бывает, когда зациклишься на чем-нибудь… Только получаются эти переключалки не всегда.

Тем более, что вопрос открытым остался, и ни хрена не прояснилось. Ладно, продолжим наши игры…

Есть ещё одно объяснение, всё-таки я не совсем придурок, даром что ругаю себя всё время. Это, кстати, дрянная привычка, как раз сам себя и сглазишь. Вот вы, наверное, в сглаз не верите, а зря, между прочим.

Но про сглаз чуть позже, если вспомню, хочу мысль закончить, не слишком приятную. Совсем неприятную. Только ещё маленько потяну с её озвучкой, или озвучиванием, что ли, можно?..

Прошёл второй завтрак… Звучит прямо по-аристократски, знаю, надо сказать «аристократически», но первый вариант мне больше нравится, мы трое мило сидели, смотри выше, и поедали Тосиковы дары, причём красную икру я первый раз в жизни попробовал, и так облопался, что потом… физиология не справилась, угу. А сначала до чего приятно было, новенькое, вкусненькое, солёненькое, после нашей-то привычной «диеты».

Появилось подозрение, что вовсе не муттер моя с «увеличением рождаемости», а я! Мало того, что на солёное тянет, иначе бы постеснялся столько икры и всего остального сожрать, так ещё и живот теперь как барабан. Читал про такое, но думал: это только в книжках бывает. Ни фига подобного.

Пищеварение, говорят, не способствует мыслительной деятельности. А у меня как раз поспособстовало. Когда я уполз на лоджтю и устроился в вытертом полосатом шезлонге (не остатки былой роскоши, не подумайте чего; садовую мебелину нам подкинули на бедность ещё в позапрошлом году, а что такого-то?), тогда и посетила меня пакостная мыслишка. В справедливости которой я быстро уверился. Да и было, отчего.

Что, если меня… просто-напросто купили? Не на жрачку, конечно, на изменившееся отношение? Купили, или взяли напрокат, на время… скажем… неопределённое, связанное с появлением «наследника» и моей ролью будущей в качестве няньки… Или няня? Помню, фильм был такой, «Усатый нянь». На няня не тяну, возрастом не вышел, а вот что-то типа «нянёк» - это в самый раз прозвище.

Почему жизнь такая уродская? Используют, блин, все, кто ни попадя.

Ну и хитрюги. Ну и манипуляторы.

А то, мало ли, вдруг я заартачусь? Уже показывал, и не раз, своё отношение к происходящему. Конечно, со школы меня не снимут, с уроков, но когда занятия так сильно мешали? Не тогда ли, когда я у деда в больнице отирался? Или не тогда, когда за бабулей больной приглядывал?Я ведь в то время младше был. Им же лучше было. Взрослякам то есть. Значит, со мной легче поладить. Справиться. Уговорить. Совладать, использовать, сатана твоя каналья. Недаром Тосик сегодня ввернул реплику про подростков, ох, недаром…

Крысий хвост всегда вылезет наружу, если он есть. Не сзади, так изо рта, беее. Но вылезет обязательно. Вот я его и нащупал.

К тому же, деда с бабушкой я просто обожал, тьфу, какое слово девчоночье, а Тосиково произведение – более чем наоборот.

Вот мои нынешние близкие и выделываются, чтобы я размяк, раскис и растрогался… Какие там ещё глаголы в этом роде есть? Валим их сюда до кучи!

У родаков в действии политика кнута и пряника, в курсе, читал про такое. Кнута настоящего я не пробовал, ещё чего не легче, а вот… слово не находится… душевного, что ли? Ага, вспомнил: морального кнута отведать пришлось, и немало.

С пряниками дело обстояло хуже. Намного. Вот теперь и компенсируют, нет? Мало ли, что подростку-недоростку в знак протеста сделать примкнёт – вдруг сбегу из дому, например? Чем не вариант для родительского опасения? Кто тогда с малым будет тетёшкаться? Мать? Не смешите мои тапки… она и со мной-то сроду не возилась, на то бабадеды были.

Оп. Чуть не забыл. Мои дедушка с бабушкой – это не вовсе не муж с женой. Дед – папин отец, бабушка – мамина мама, хотя до сих пор удивляюсь, как непохожи мать и дочь… просто день и ночь.

Бабушке самой малости до святой ни доставало, по моему мнению, а мамаша моя, всё больше убеждаюсь, из войска противоположного.

И что мне теперь прикажете делать? Принять их, родуплей, грязные игрища за чистую монету? Или поднять бунт на корабле? Такой, чтобы чертям стало жарко.

Только вот… смогу ли я?..

«А я смогу! Да, он – такой!»

Сроду не любил мюзиклы, как и Райкина-младшего, почему цитаты «Труффальдино из Бергамо» лезут? Где же потерялся мой интеллектуальный Чехов?!

Надо подумать. Сколько можно думать! Пусть лошадь думает, у неё голова большая.

Пока прикидывал, что и как делать, вертел так и эдак, захотелось ещё разок отвлечься и про бабушку что-нибудь дельное рассказать, а то про деда есть, а про неё – только упоминания. Непорядок. Тем более, что я её в такой высокий ранг, или чин, возвёл. А может, надо сказать: произвёл?

Да какая разница, осёл.



Глава 12. Воспоминание второе. О Гайдаре, бабушке, камушках и чёртиках

Почему я бабушку чуть ли не святой назвал? Да потому, что она такая и была! Если бы хоть какие-нибудь люди, хотя бы один процент населения Земли, были на неё похожи, мы бы жили совсем не так, как живём сейчас. Вот честно.

Что такого особенного было в моей бабуле? Доброта. Именно Доброта, с большой буквы. Причём не сказал бы, что доброта нерассуждающая и всепрощающая. Такая как раз легко вырождается в свою противоположность. Не потому, что верю: разуму всегда дорога шире, чем сердцу, и не потому, что считаю: «добро должно быть с кулаками». А потому, что я, дурак-наивняк, всегда стою за справедливость. Доброта без справедливости – грош ей цена. Тыща деноминированная, если на чуть большее сторгуемся.

Хочу сказать, её, доброту, надо - необходимо! - всегда к чему-то прикладывать. Много бы зла наделало то добро, что не рассуждает и ко всем одинаково с объятиями лезет.

Бабушка могла быть ух какой строгой. И даже суровой. Но всегда по делу, но только – по поводу. Заслуженному. На что маленький я был, а уже и тогда об этом догадываться начал. Вы это тоже скоро поймёте.

Перейду от невнятицы так называемого философствования, чтобы ни сказать, словоблудия, словечко это мне ужас как не нравится, дрянные ассоциации вызывает, но мы же не в благородном пансионе, к конкретным вещам.

Да, я и Чарскую пытался читать, раз её снова издавать у нас стали. Девчоночье чтиво, но, кажется, могу догадаться, чем оно читательниц в своё время забирало. Примерно тем, о чём наш учитель лит-ры, точнее, практикант, его почему-то очень быстро из школы убрали, кто бы мог подумать, вроде надежды подавал, рассказывал интересно, и его уроки были вкусные, если вы понимаете, о чём я. Так вот, он как-то обмолвился, что «Гайдар – это Чарская в галифе».

По-моему, мало кто понял, к чему бы это, когда мы вообще успели забыть, изучали Гайдара плотно или же он прошёл через внеклассное чтение, бодро помахивая Голубой Чашкой, которую я не совсем понимаю, видно, не дорос или наоборот, перерос.

Зато почему другая его повестушка «Чук и Гек» называется, я впетрил сразу. Без всяких разъяснений. Для завлекательности, для заманчивости. Если хотите, для таинственности даже. Кому охота читать рассказ под названием «Вася и Петя»? Или, скажем, «Игнатий и Капитон»? Даже если написано замечательно? Вот то-то и есть!

Ох ты, твою мать не поймать, куда же это меня опять занесло! Хотя… про Гайдара не вполне, но тоже будет, попозже, а вот про камни – разные притом – точно расскажу. В том числе и про горячий. Если кто забыл – Интернет вам в помощь. Собрание сочинений данного автора вряд ли кто под рукой сейчас держит, к тому же надо точное название рассказа знать, хотя я его не то, чтобы намёком – почти полностью выдал.

Да, а про камушки. Летом наш садик – напрасно думали, что я без воспоминаний о нём обойдусь, возможно, и это ещё не последнее, вот вам - повезли на дачу, почти в полном составе, меня, правда, всего на две смены взяли, бабушка обещала потом в свою деревню свозить, да так и не пришлось…

Лето тот год выдалось на редкость дождливое, мы всё больше в помещениях торчали. При этом на улице. Звучит по-идиотски. Но на нашей территории были такие… не знаю, как назвать, сооружения деревянные, но не беседки, нет, достаточно вместительные, под крышей, с трёх сторон защищённые, ярко окрашенные и довольно чистые, ну вот, а в них имелись скамеечки и разные игрушки, в которые на улице играть можно. Собственно, что мы и делали.

Но скажите: вы много видели дошколят, которые на одном месте дольше пятнадцати минут усидеть могут, особенно в своей же компании? Правильно. Вот и я тоже.

Поэтому мы носились по всей территории садика, а она была огромной, или мне тогда такой казалась, занимаясь вещами вполне невинными. Но, как выяснилось, не всегда. Под неусыпным надзором воспитательниц? Какое-то баловство и каверзы? Да может ли такое быть?

Ещё как может. Простая арифметика: детей – сколько? А – взрослых? Не к каждому же ребёнку жандарм в юбочке приставлен. Вот и смекайте.

Забыл сказать! Я здесь был, видимо, на особом счету – моя бабушка на добровольных началах (тогда этого и не знал, точнее, не задумывался, в голову не брал, хотя что-то такое не раз спрашивали у меня мои одногруппники) помогала поварихе, нянечкам и воспитательницам.

Раньше я этого определить не мог, а теперь мне представляется, что иной за деньги так не усердствовал бы, как она «за так».

Но что-то там было ещё, фишка какая-то. Память не удержала, не тем была занята, ясно ведь, а кажется, именно поэтому мне разрешили не все три смены в садике отбыть, что моя бабушка там помогала персоналу.

Почему нельзя было иначе сделать – не знаю, а теперь уже и не спросишь. Не у кого. Маман свою даже тревожить такими вопросами не буду – за эдакие штучки могу огрести по полной каких-нибудь круглосуточных яслей для себя, под эгидой карауленья своего уже почти готового прийти в мир братика…

Бабушкино волонтёрство не приносило мне ощутимых выгод. Она в основном на кухне подвизалась, а не на раздаче, гм, блюд, да на уборке помещений, да на стирке. Угу, у нас свой прачечная была. Малюсенькая. Доморощенная. Почти автоматизированная. Стояла там чудо-техника - стиральная машина, очень старая, «Сибирь» она называлась, мне бабуля говорила. Стирались в прачечке детские носильные вещички – это считалось огромным достижением, как я случайно услышал. Потому что в других летних садиках родители без конца таскали туда-сюда детские тряпки: в садик – чистые, обратно – грязь. Хотя, может, и напутал что, разве мне до стирок было в пять с половиной-то лет, за мной и сейчас ошибиться не заржавеет.

С бабушкой было буквально некогда словом перемолвиться, редко-редко она урывала минуточку, чтобы с внуком побыть, а всё почему? Нещадная эксплуатация? Нет, просто садиковый режим. Почти концлагерный.

Нас настолько приучили делать всё по часам, что икается это мне до сих пор. В подробности вдаваться не буду, и так понятно.

Любовь воспитательниц к хронометражу плохо соотносилась с нашей нелюбовью к дисциплине. Но попробуй-ка, побалуй! Рискни-ка, нарушь! Была у нас такая Идея Александровна, по прозвищу Брандуляка (из Корнея Чуковского, у него – почти одноимённый индюк). Меня от одного её вида начинало подташнивать, и коленки сами собой норовили подогнуться. Хотя я ни в чём «таком» замечен не был.

Но всё было впереди.

***
После одного безобразно хмурого утра внезапно распогодилось. Выглянуло солнышко, и, поскольку Идея была в отлучке, более добрые тётеньки решили, что детишкам перед тихим часом можно и погулять. Полноценно погулять, не в «сараюшках».

Там, где не было газонов, хотя их, по правде, тут вовсе не имелось, только пара клумб при воротах, а так, травка, сныть, лопухи, кустики, сосны, ёлки и березы, проходили тропинки и дорожки. Когда-то, вероятно, гравийные, потом – не пойми из чего. На дорожках, естественно, лужи. Мальчишки, что ещё более естественно, при этих лужах. Несмотря ни на каких Церберов.

Впрочем, почему бы и нет? Мы в курточках, в сапожках резиновых… Да, грязи нанесём в дом – так что же, дети есть дети, а уборщицы на что?..

Сосредоточенно ковырял палочкой в самой глубокой части самой большой лужи, что именно желая из неё добыть, и не скажу. Как вдруг, разбрызгивая жижу, подлетел мой лучший друг – Вадик Тисянский и прямо-таки выдернул меня на сушу. Я аж палку уронил прямо в воду.

- Ты чего?

- Нет, это ты чего! Такое раз в сто лет бывает, бежим скорее!

После такого приглашения как не побежать! Только вот – зачем и куда?

Лупоглазый, толстый Тисянский затащил меня за толстую же разлапистую ёлку и, еле переводя дух, начал быстрым шёпотом что-то дудеть мне в ухо.

На голове моей был беретик. Как раз на то ухо надвинутый. Я ни слова не понял.

Нет, одно всё же уловил: «Чёртики!»

Этого было достаточно, чтобы спросить: «Где?! Ты?! Их?! Видел?!»

Мы, дети детей Страны Советов, в чёртиков не должны были верить по определению. Зато – верили в Деда Мороза. И потом, не черти же какие-то жуткие, с рогами да копытами, а нежные, маленькие «чёртики».

- Ха, - выдохнул мне в лицо Тисянский, – их так просто не увидишь. Они сначала вылупиться должны, а потом любое твоё желание исполнят, зыко, а?

- Вылупиться? – я тоже вылупился на Вадика. – Откуда? Из яйца?

Сразу в голову полезли сказки, Кощей, иголки… Ой.

- Да не из яйца! Из камушков-кремушков!

- При чём тут крем?

- Дурак ты, - прорвало наконец Вадьку. - Не крем, а кремний, камень такой есть, волшебный, не слышал, что ли, ну? Из него огонь добывают! Потрут – и добудут. Нам же читали!!

- Так то - дикари! И зачем нам огонь? Знаешь, как влетит…

- Сам ты дикарь, Васька! Это другие кремушки. Их не тереть надо, а греть. Я целую горсть нашёл, вон в той луже. Наберём, нагреем под подушкой на тихом часе, а потом… такое загадаем, что… Побежали?

Плохо ли, а? Разумеется, Время Года согласился.



Глава 13. Воспоминание второе. Продолжение

Начнём с того, что Вадька нашёл далеко не «горсть» этих самых камушков-кремушков, а гораздо, гораздо, гораздо больше.

Нарочно повторил сами-видите-какое слово три раза, и сразу по-другому оно зазвучало, прямо-таки испанское что-то. Каким боком тут примешалась Испания, даже не скажу, может, из-за инквизиции? Известно ведь: где инквизиция рулит, там и до дьявола недалеко. Ясное дело, сейчас страна корриды на ум пришла, не тогда.

А тогда я просто обалдел, поняв, что Тисянский под горстью разумеет не свой сжатый кулачок и всё, что в нём помещается, а обе руки с полураскрытыми (так говорят вообще? Всё же ладонь – не цветок, хотя чем-то и похожа) ладонями.

Мой друг начерпал из найденной им чудной лужи три приличных горки камушков, три захода сделал, прежде чем меня позвал, так что мне почти и делать ничего не надо было. Имею в виду, по-мокрому. Хотя, как мальчик очень ответственный, ха, каким ты был, таким остался, я, что называется, прозондировал – слово не нравится? слишком взрослое? – хорошо, тогда так: прочесал лужу и вытащил жалкую кучку остатков вперемешку с жидкой грязью, которой было раза в три больше моей добычи. Последки отправились по назначению, в одну из кучек.

Справедливости ради замечу, трофеи Вадьки тоже особой чистотой не отличалась.

С трудом, стараясь не изгваздаться, нашарил в кармане курточки носовой платок, попытался наскоро оттереть руки и, присев на корточки, принялся было счищать грязь с кремушков. Всё тем же многострадальным платком, который уже не намного отличался от них по цвету, как вдруг…

Меня схватили за воротник и рывком подняли на ноги. И не подозревал, какая в моём толстом приятеле силища.

- Не смей! Их нельзя…

- Трогать нельзя? Да ты чего?! – обозлился я. – Мы только что…

Получается, с логикой тогда у меня было всё в порядке. И куда что подевалось?..

- Трогать можно, вытирать не смей! Волшебства не будет! Они сами должны высохнуть, в тепле, сказал же, под подушки сунем!

Легко сказать, а сделать оказалось совсем непросто. Но ничего, справились.

Зря боялся одежду запачкать, как верхнюю, так и нижнюю, всё равно карманы пришлось набивать кремушками, а куда их ещё? Не в рот же. Если подумать, я действовал словно под каким-то гипнозом, и, предложи Вадька «ротовой» вариант, возможно, согласился бы. Хотя полной уверенности у меня нет, да и быть не может.

Добрые тётеньки-воспитательши, как правило, считали, что коечки для тихого часа они, так и быть, поставят, а уж «разобрать» кроватки должны имеющие на них спать (красотища, нет?) ребятишки.

Собственно, нет, это я перепутал. Такое было в городском детсаду, где мы на ночь не оставались, и спали в тихий час на чём-то раскладушкообразном.

Здесь же мы «отдыхали» в середине дня на тех же кроватках, на которых спали ночью.

Память шутки шутит надо мной. Почему некоторые вещи помнишь, как вчерашний день, а что-то менее отчетливо, и кое-что вовсе забылось, приходится допридумывать? Кто ответит? Нет ответа…

Понимаю, что уже осточертел вам этой камушковой историей. Надо бы уже закруглиться и рассказ подсократить. Но в двух словах он не помещается, вот ведь беда какая…

Умудрились распихать будущих чёртиков не только в свои кровати, под свои подушки, что было бы вполне естественно и даже справедливо. Нет, мы задействовали ещё четыре спальных места. Все девчоночьи, можно догадаться, почему. Только я сначала не понял. Этому предшествовало короткое, но бурное обсуждение. Думаете, сравнивались достоинства девочек – будущих повелительниц свалившихся на них с неба, пардон, вынутых из лужи, чёртиков? То есть, кому дать кремушков, кому – не стоит?

Нет, девочки были выбраны совсем по другой причине. Это – те, кто руки под подушку никогда не сует. Вадька клялся и божился, что отследил и знает точно. А мне бы спросить: давно следишь? И для чего? Камушки-то только сегодня найдены…

Дурак Васька был, и до сих пор не лечится.

О, мы с Вадькой оказались очень хитрыми. Вовсе не думали, что с кем-то находкой столь ценной следует делиться. А положили в чужие кроватки кучки грязных камушков, как во… временный инкубатор. С тем, чтобы добро не пропадало, Вадька всё мне доходчиво объяснил.

Догадываюсь, что если набранное мы поделили бы на две лишь кровати, то нас легче смогли бы засечь. Хотя…

То есть это я так думал. Поначалу. Пока не прилетело.

И я, и Вадька на тихом часе рук из-под подушек не вынимали, за себя могу поручиться, за Тисянского тоже, видел, где он лапы свои держит. Артист! Но об этом потом...

Ночью не видел, темно же… хотя и горел у нас в уголке комнаты дежурный, так, что ли, его называют, свет.

Помню, как нервничал, вскочив после тихого часа, что руки, опередив всех, помыть не успею, и увидят чужие любопытные глаза мои грязные ладошки, а чужие не менее любопытные рты будут задавать неудобные вопросы…

Ничего, обошлось. Правда, я удивился, что Вадька сумел меня опередить. С этим самым мытьём рук. Как ему удалось? Но и это меня не насторожило. А должно было бы.

Всю ночь я тоже не вынимал рук из-под подушки, грел этих чёртовых чёртиков будущих, почти не спал, всё размышлял: что именно попросить? И в какой последовательности? Додумался до очень светлой в кавычках мысли: просить исполнения всех желаний. Моих. И точка.

Задремал лишь под утро, а проснулся от дикого визга и урезонивающего рокотания... Девчонково-воспитательского, чьего же ещё.

Поняли, что произошло? Ну, конечно же: никто ни за кем не следил, лапши на уши мне дружок навешал, вторую порцию, не первую, но и не последнюю. Девчонки-жертвы были выбраны наобум святых. Хорошо ещё, не на тихом часе, а утром сунула одна из них, Галька, ручку под подушку, а там…

Не волшебные существа, понятное дело, а кучка камушков из грязной лужи.

Хуже другое: нам только день назад постельное белье поменяли…

Вадька меня надул, свинья. Не с чёртиками даже, это как раз не было бы так обидно. Он ведь, оказывается, себе в кровать никакую грязь не потащил. Только вид сделал. А мне насоветовал, да ещё в чужие насовал, с радостью и удовольствием.

Я на его дерьмо сказочное купился, дурачок. На глупые россказни. Зачем они Тисянскому понадобилось?

Поди, узнай-ка. Я ведь его тогда не выдал, но до второго класса (бездна времени, как подумаешь) школы с ним не разговаривал.

Сначала решил, что он хотел персонально мне гадость сделать. Неизвестно, за что. Пострадавшие же девчонки прицепом, так сказать, пошли. Оказалось, впоследствии, что этому милому мальчику сам процесс дурных и дрянных розыгрышей, а также прямых пакостей доставлял неизъяснимое удовольствие…

Откуда я это взял? Да сам Тисянский меня и просветил, классе где-то в шестом. Во втором полугодии. Как раз перед тем, как с семьёй на родину предков отбыть. И ни днём раньше. А я с ним, гадом, так и не поквитался. И за хомячка Штирлица, безвинно утопленного – тоже. Слабак, и всё тут. Слишком порядочный.

***

Отдуваться за каменные художества пришлось мне одному, кто бы сомневался.

Почему не рассказал правды? Не потому ли, что всё равно не поверили бы, несмотря на хорошую репутацию? "Раз попался, значит - всё!" Улики-то налицо, вернее, на белье: моё безобразие под подушкой лежит-полёживает, и у четырёх ни в чём не повинных девочек – почти такое же. Пойди, докажи, что мол, меня кто-то вполне даже конкретный и весомый на такое хулиганство подбил.

В принципе, стоило мне попросить, чтобы хорошенько осмотрели карманы тисянсковской куртяшки… пока её в стирку не отправили… Но это… как-то… нехорошо… Камушки-то девчонкам по преимуществу он и напихал. Себе – нет. Но об этом я уже второй раз, блин.

Вот и молчал, как рыба об лёд. Вернее, не совсем молчал, сознался, что именно я камушков в постели натащил, и себе, и другим. Уже понятно – чёртики не вылупятся, желания не исполнят… так не всё ли равно? Плохо – так пускай ещё хуже станет.

Хуже и стало. Сперва меня дёрнули за ухо. Больно. Ничего, стерпим… Потом здорово пропесочили, прямо не знал, куда деваться.

Правда, воспитательниц тоже понять можно. До матюгов дело, слава богу, не дошло. Всё-таки детское учреждение у нас, да малолетки кругом, они же такие памятливые… если, например, кто-то из присутствующих детишек всякие слова и словечки запомнит, да потом и преподнесёт родителям, которые непременно поинтересуются, где они, их ненаглядные деточки, такого нахватались?

А дальше? А дальше всё понятно…

Самыми мягкими словами, которыми меня пробирали, были «стервёныш», «змеёныш» и «гнидёныш». Нежненько и на слух приятно.

Да пусть бы обзывались, как угодно. Может, они и правы. Даже не может – правы на все сто. Но они что сделали: после того, как устроено было словесное это избиение, позвали мою бабулю.

И, ничего ей не объяснив, обрушились на неё с руганью. Будто не она тут за бесплатно отстирывала детские тряпки, а пачкала их! За деньги. Словно это она из лужи зачерпнула, и под подушки слила деткам, а не я…

Может, придумал это впоследствии, но до сих пор кажется, что чуть ли не замахнулась одна из тёток на бабушку. Та самая, что ухо мне крутила…

Сын за отца не отвечает (это уж положим, особенно в нашей стране). Ладно, поставим вопрос иначе: бабушка - за внука? Ещё как!

Бабуля моя умела слушать. И выслушивать умела, жизнь и не такому научит. На что мал я был тогда, а уловил разницу между визгливыми воплями воспитательниц и ровным тоном бабушки, которая начала с того, что очень вежливо попросила «потолковее объяснить ей, что тут произошло».

Для человека с семью классами образования…

Но вы дальше слушайте. Когда, подуспокоившись, воспитательницы растолковали, из-за чего разгорелся сыр-бор, бабушка спросила:

- Могу я поговорить с внуком? Наедине?

Укричавшиеся и уставшие тётки были не против. Вероятно, надеясь, что получу вторую порцию.

- Только не очень долго! – командным тоном заявила одна из них, не ухорвательница.

Безобразие, садик чуть не вышел из режима. Завтракать детишкам ни в чём не повинным (и даже виноватым, вот) надо вовремя, ведь война - войной, а обед – по расписанью, а тут подзадержались с едой из-за Васьки этого злополучного и его диких фантазий…

Мы вышли в так называемые «сени», на самом деле простой тамбурчик, где был не по правилам свален разный детсадовский инвентарь, и присев на перевёрнутый ящик, бабушка притянула меня к себе, зажала между коленок и строго сказала:

- Расскажи мне. Всю правду. Что это за игры в кровати с камушками?

Я молчал. Что мог сказать? Про Вадьку, что ли? Так это раньше следовало бы сделать, а раз решил всё на себя взять, то - …

- Васятка, голубчик, я ведь знаю, что это не твоя придумка была. Ты в жизни такое бы не сотворил, если бы тебя не надоумил кто-то! Уж мне-то можешь признаться? Хоть одно словечко шепни… ну давай, дружок?

Всё равно молчу. Словечко вертится, на язык просится, но не его же бабушке моей говорить. Потому что словечко это: «Чёртики!»

Чертей у нас в доме упоминать было… не то, чтобы запрещено. Дедушка как раз любил чертыхнуться, да и папа от него не отставал, под настроение, но от бабушки я упоминания нечистого не слышал ни разу. Даже в уменьшительно-ласкательном варианте.

- Так, - поднялась бабушка с ящика, - Я, кажись, поняла, отчего ты молчишь. Друга выдавать не хочешь? Верно? Да не друг он тебе вовсе, раз на грязное дело подбил и молчит!

Васька был и остался мальчиком упёртым. И не разомкнул губ. Только, говоря высоким штилем, одинокая слезинка прочертила след на его щёчке, чтобы кануть в никуда…

***
Итоги. Меня не выгнали из детского садика, понятное дело. Тем не менее, это был последний день на их летней даче. Потому что вечером бабушка и приехавший из города дед меня отсюда забрали.

Дед привёз пять новёхоньких комплектов детского постельного белья, два из которых были… лично мои, нераспакованные, неиспользованные, предвкушаемые: один с весёлыми зайчиками, другой – в ярких разноцветных зонтичках, прямо по Оле-Лукойе. Возмещение ущерба!

Бабушка полдня провозилась со старой «Сибирью», отстирывая то, на что попала грязь с несостоявшихся «исполнителей желаний». При этом я крутился в кустах недалеко от прачечной и случайно услышал, как воспитательница Марина Викторовна вполголоса рассказывала вернувшейся из Ленинграда Идее Александровне, «что у нас тут случилось», а Брандуляка, перебив её, резюмировала: «Вот по таким Сибирь и плачет!»

Я опрометью убежал в перелесок. Понимая, что никто и никогда не засунет меня в стиральную машину. Однако слово «Сибирь» испугало ужасно. Атавизм? Или телепередачи?

Возмещение ущерба-два. Бабуля в оставшееся время перемыла все полы, даже в тех самых бараках-беседках.

Думаете, мои родные пресмыкались перед детсадовскими? Как бы не так. Дед такое выдал про воспитательниц, когда мы домой на такси (неслыханное дело!) ехали…

Последствия для меня были печальными. Бабушка не взяла в свою деревню, в Запалатово. Хотя обещала. Поехала туда одна. Как я ни просил, как ни умолял, как ни плакал, всё было напрасно.

За что? Думаете, только за историю с камушками? Нет, за ложь - и за упрямство.

Остался я на приличный кусок лета в городе. Зато – с дедом! А ещё книжку подарили, «Горячий камень» она называлась. Когда бабушка мне её вручала, то сказала:

- Попроси дедушку вслух тебе почитать, раз камнями интересуешься. Вот и узнаешь, какие разные камни бывают. И какие разные люди.

Урок я усвоил, но, теперь вижу, не до конца.






Глава 14. Зелёные волосы, каслинское литьё и новая задумка

Ну, достаточно. Хватить сопли жевать. Надо дело делать. Благо, есть чем заняться, пока руки у меня не связаны будущим пополнением семейства. Хорошо звучит, верно? Звучит-то хорошо, да семейство – не моё. Какое у меня теперь семейство или там, семья? Всем чужим стал, хотя эти хитромудрые заигрывания родаков со мной не прекратились. Со стороны Антосика так просто возросли. Первый раз в жизни (мелкавое бабло на школьные нужды – не в счёт) у меня появились карманные деньги. И не то, чтобы совсем гроши. Или мне при вечном нашем безденежье так показалось.

Сперва было хотел встать в позу и не брать явную подачку, подкуп или как оно там называется, а потом подумал: а с чего бы? Бьют – беги, дают – бери. Тем более, что подобная давательная практика явно не на долгий срок рассчитана. Временно прикармливают-приучают, чтобы меня потом совесть загрызла, если вдруг что…

Конечно, Тосикова капустушка – не ахти какие деньги. Так, мелочь. Что-нибудь путное, даже средненький видеоплеер, не говоря уж о компе, на них не купишь, и не надо. Пока что. Поскольку у меня совсем другая задумка, новая.

Тем более, что раз в жизни крупно повезло. Вот буквально – прилетела удача, да ещё оттуда, откуда ну никак ни ждал, ни гадал. Это я, кстати, не про бабки Антоновы. Про другое совсем. Но если бы не они, полетел бы я куда подальше со своими возникшими планами да задумками. А так – всё срослось просто чудненько.

Из-за того, что дуриком полученные денежки просто жгли руки, я не придумал ничего лучшего, как срочно начать их тратить. Легко сказать, а вот выполнить оказалось потруднее. Несколько дней слонялся туда-сюда-не знаю, куда, по магазинам, магазинчикам и рынку, прикидывая, приглядываясь и прицениваясь.

Пока, не смейтесь и не удивляйтесь, ведь вы уже хорошо со мной знакомы, не поймал себя на очень пристальном разглядывании детского манежика с разными наворотами, для подросших младенчиков, Тьфу, думаю, с этими метаниями пора кончать, а не то я по своей неизбывной доброте ещё и украшение какое-нибудь в наш бедный дом купить догадаюсь, типа вазы страшенной напольной, огромной, такую я тоже видел, под древнегреческую косит, а сама не дальше подвалов на Большой Зелениной сделана, факт. Подарочек, блин, всем на радость. Себе – в наказание. Отложенное. Потому как раскаюсь не сразу, ясен пень. Такой уж характер. Ничего не поделаешь, ничего не попишешь.

Или – попишешь?

В общем, писанину эту – в переносном смысле, а вы что подумали? – начал с крайне нетипичного для меня поступка. Если не сказать, выходки. Помните бар «Зелёные волосы»? Я сто пудов о нём упоминал, папанька мой частенько туда захаживал. Благо "Волосы" от нашего дома – пройти всего ничего.

Потом мы туда с Майором сунулись, с Капитошкой то есть, а то я так долго про него ни гугу, что счёл за лучшее напомнить. Когда кубышку искали. Какая идиотская мысль мне тогда в голову пришла! Сунулись – да и рассунулись, больше я туда ни ногой.

Хотя мог бы, до пяти вечера бар работает в режиме кафе. Точнее, кафешки. Сколько раз видел, как мои одноклассницы туда мотались, после уроков или вместо них, не влияет, чтобы пирожное съесть и бурды, именуемой «капучино», выпить. Иногда и мальчиков сюда прихватывали. Хотя, по-моему, наоборот должно быть. Это у них называлось «цивилизованно оторваться», сам слышал.

Глагольчик «оторваться» наводил на мысль, что в «Волосах» можно было ещё кое-чем разжиться, помимо вышеперечисленного. Но не думаю, чтобы там деток дурью «баловали», не то место, неподходящий дневной контингент. Да и зачем бы? По вечерам там иной раз крутилась такая публика, что дневные незаконные «торговые обороты» с малолетками теряли всякий смысл. И не принесли бы никакой выгоды – что с них, деток, возьмёшь, кроме грядущих неприятностей. Проблем с той же лицензией, например. Не говоря уже о милиции, отделение которой от «Волос» было ровно за три квартала…

Всякую бяку, со сто и одним названием, ту, которой можно закинуться, наши школьники доставали/получали/продавали совсем в других местах. Ни-ни-ни, я к таким делам отношения не имел, не имею и, надеюсь, иметь не буду. Земля, знаете, почему круглая? Потому что она слухами полнится. Разбухает от них. Вот почему я в курсе про «Плешку» да «Квадрат», ближайшие наши «наркоточки».

Можно коротенькую быльку? Аж ладошки зачесались, обе разом, хотя такой и приметы нет, до чего захотелось рассказать. Она, между прочим, не совсем вне нашей темы. Короче, пробовал я один раз (на самом деле, не меньше трёх, но это лишние детали) школьный фирменный коктейль, от которого, мол, «гарантированно нехило уносит».

Все составные части не назову, чтобы не приняли за рекламу, хе-хе, или, чего доброго, за пропаганду запрещённых средств. Но скажу, что в пол-литре пепси-колы (кока, кстати, ещё лучше, но первоначальный рецепт был связан именно с пепси, она в нашей стране появилась намного раньше) следовало размешать две чайные ложки растворимого кофе, а затем добавить туда три толчёные таблетки димедрола и… кое-что ещё. Самый важный ингредиент, а то нет, что ли. О нём умолчу.

Унесло - не унесло, а расколбасило тогда здорово, тошнило, голова отъзжала, сознание путалось, какие-то цветные кольца по краю зрения вились, и… пронесло потом не менее мощно. Три дня с толчка не слазил. Но только на первый раз. Остальные разы я толком и не помню, потому что это было давно и неправда.

Короче, закатился в «Зелёные волосы» в самый что ни на есть детсадовский час – около полудня. Было пустовато, пара столиков всего занята, а кем, сразу и не поймёшь, если приглядеться – вроде бы пенсионеры на свиданке. И трое тёток помоложе, которых незнамо каким ветром занесло в наш спальный район. Конечно, всех окрестных жителей я в лицо не знаю, да ещё с моим зрением узнай пойди, тем более, из тех, кто в «Волосы» захаживает, а только вид у них был какой-то совсем не местный.

Зато, слава аллаху, никакой тебе школоты в обозримом пространстве. Кроме меня, бедолаги. Сижу я это над своим заказом – липкие пирожные на тарелочке не лежат, ещё чего не легче, в жару я умнее поступил. Заказал «кофе гляссе». Чем чуть не вызвал переполох персонала – пока объяснял, что не хочу, чтобы мне мороженое прямо в черный кофе бухнули, в чашку, и так подали, а принесли всё по отдельности. Так семь потов сошло – и с меня, и с девицы, весьма недовольной таким «придирчивым» клиентом.

Хмурая особа в зелёном фартучке, едва достающим до трусов, вид спереди, а сзади я постарался не смотреть, потому что казалось: юбки на официантке нет вовсе, швырнув на мокроватый (почему он в такую погоду не просох?) столик мой заказ, злобно прошипела:

- Нет чтобы сказать по-человечески: один чёрный кофе и порцию сливочного пломбира, а то вон как разгляссэкался!

Интересные у них тут понятия о порциях, я ведь полкило мороженого попросил…

Ага, кажется, понял. Тут не очень жарко, и столы мокрые, да и пол им под стать, потому, что заведение марку держит, название своё оправдывает. На одной из стен русалка намалёвана, вдвое больше натуральной величины, я с человеком сравниваю, живых русалок видеть не приходилось, вам, может, повезло больше, с чем вас и поздравляю. А с другой – стены, хочу сказать – пучками свисают зелёные и бурые нити, ветви, ленты, водоросли, надо думать, изображают, но плохо у них это получается. Столики в форме ракушек, и точно такой же формы – уже сходил, проверил – раковины в тубзатресте. Очень аппетит возбуждает, нет?

Персонал весь в зелёном, хорошо хоть, волосы девицам в цвет травы местный дресс-код красить не обязал…

…Только проглотил огромный кусок подтаявшего мороженого, которое оказалось далеко не таким «сливочным», судя по его названию, как на мой столик упала тень, и молодой женский голос произнёс:

- Тут свободно? Можно присесть?

Хорошенькое дело, думаю. Места другого ей не найти! Неужели за остальными столиками невидимки позасели, то есть не настоящие невидимки, такие специальные, лично для меня подобранные, которых все видят, а я – ни боже мой?

Поднимаю глаза, и:

- Васенька, привет. Я как-то подрастерялась и поздороваться забыла. Так можно за твой столик?

- Угу, - говорю не сказать, чтобы приветливо.

А потом всё же:

- Привет!

Потому что я её не сразу узнал. Вы, небось, думали, это Валька которая Лерка, чтобы им обеим пусто было? Тогда с чего я её голос «женским» назвал? Пломбиром объелся?

Никакая это не Валька-Лерка, а просто Валентина, Валька-сектантка, ну, вспоминайте, я про неё когда-то говорил вскользь. Что хоть и не была она в комсомоле из-за каких-то религиозных своих заморочек, в институт поступила играючи. Давненько я её не видел. Считал, что она в другой город подалась, вуз свой технический с отличием закончив. А если честно, вообще о ней не думал.

- Я тебя, Вася, давно ищу, - продолжает между тем Валя, присев на краешек стула.

- А чего меня искать? Вот он я. Адрес не менял, школу – тоже.

- Я не так выразилась, - девушка уселась поглубже и поудобнее. Неужели разговор будет долгим? Вот уж не хотелось бы. Какие у меня с этой Валентиной общие темы могут быть?

- Эээ… Ну, это самое… - некстати вспомнил я о правилах хорошего тона. – Что тебе заказать?

Валентина приподнялась, протянула тонкую изящную руку и весьма чувствительно взъерошила мне волосы.

- Смотри, совсем взрослым стал. Настоящий кавалер!

Раньше я бы покраснел. Теперь – только буркнул:

- Ты, это, давай ближе к делу. Если своё время не дорого, то хоть моё побереги.

На лицо Валентины набежала тучка, видная даже в окружающем нас полумраке. И в самом деле, зачем я грубить начал? Я ещё даже не в курсах, что ей надо!

- Сомневаюсь, что у тебя времени совсем нет, раз ты в «Волосах» рассиживаешь!

Что она знает о моём времени? Интересное кино… Ей бы такую нагрузку…

Поднимаю глаза и вижу, что девушка улыбается. Ага, значит, это просто шутка. Будем ценить. Но улыбка у неё какая-то нервная.

- У меня для тебя кое-что есть. Поручение. Вернее, просили передать кое-что, а я, извини, забыла. Даже не то, чтобы забыла… И даже вообще не просили, я сама так решила... Сначала просто не рискнула, вам дома не до того было, а дальше… как-то момент подходящий не наступал, вот. Так и тянула, а потом… Мы на практику последнюю летнюю уехали, я только вчера вернулась. Домой к тебе не пошла. Адреса-то толком не знаю я, и телефона вашей квартиры у меня нет, крутилась вчера полдня около моей бывшей школы, то есть это моей бывшей, а твоей нынешней…

С трудом удержался, чтобы не сказать, что для выпускницы вуза изъясняется она не очень внятно. Хорошо, сгоряча не ляпнул, потому что пригляделся повнимательнее и увидел, что Валентина действительно нервничает. Причём чем дальше, тем больше.

- Я у школы летом не тусуюсь, ещё чего не легче. А что передать-то просили? И кто?

Девушка проглотила слюну. Потом откашлялась. Затем, совсем не по-женски, вытерла взмокший лоб рукой.

- Я тебя здесь в окно с улицы увидела, по затылку узнала.

Ну, разумеется. Эх, я и моя рыжесть…

- Вот. Возьми.

Валя перегнулась через столик-ракушку, чуть не заехав локтем в остатки пломбира, и на коленях у меня оказалось что-то небольшое, но жутко тяжёлое. Это «что-то» было завёрнуто в грязно-белую тряпку с розовыми полосками, и аккуратно замотано бечёвкой.

Потыкал пальцем. Ощущается как неровная железяка. Глаза полезли на лоб.

- Господи, Валька, что это?

Сроду я её так не называл. У нас ух какая разница в возрасте. А тут, от неожиданности…

- Это от твоего папы хочу тебе передать, - заторопилась с объяснениями Валентина. - Хотела было ему самому отдать, то есть вернуть, да, видишь, не судьба.

- Я всё равно ничего не понимаю!

- Да что тут непонятного, это статуэтка всего-навсего, а тяжёлая она потому, что из металла. Ну, помнишь, у Пушкина в «Онегине»: «Столбик с куклою чугунной под шляпой, с пасмурным челом, с руками, сжатыми крестом».

- Мы «Онегина» ещё не проходили! Наполеон, что ли?

- Что ли, - резковато бросает моя соседка по столику, вознамерившись, вижу, закрыть дискуссию и убраться отсюда подальше.

- Э нет, так не пойдёт! – вскочил я со стула, чуть не уронив благоприобретённый «столбик» на сыроватый пол бара. – Объясни-ка мне, почему мой отец тебе такое поручение дал? Ты ему вообще – КТО?

Последнее слово проорал так, что все, кто находился в данный момент в кафе, дружно обернулись на меня. С лицами, не сказать, чтобы добрыми. Уж это я разглядеть сумел.

- Вась, давай выйдем отсюда, у тебя что-то совсем крыша поехала…

И щёлкнула пальцами, подзывая растрёпанную официантку. Вот вам и сектантка, н-да…

Получасом позже я плёлся нога за ногу домой и ел себя поедом. Возможно, Валентина с три короба мне наврала, но какая теперь разница? Если чему-то поверил, то вот она – правда.

Статуэтка никакая не старинная, так называемое каслинское литьё. Но есть любители-ценители-собиратели, вот к ним и относилась тётка Валентины. Она, оказывается, жила с бабушкой да тёткой, без родителей. А я об этом ни сном, ни духом, откуда бы?.. Это они, две старые совы, девчонку сектанткой сделали, а тётка, вдобавок, с претензиями, если не с придурью, вишь ты, коллекцию каслинского литья собирала, что, по моему скромному мнению, с любым сектантством плохо сочетается, ну да ладно, не мой это погон.

Так вот, Наполеона много лет назад преподнёс – не тётушке, а самой Вале, нет, всё-таки тётушке, но из-за племянницы... непонятно? сейчас поймёте - мой папа, всё-таки практически соседями были. На одной улице жили, правда, в разных её концах.

Я так понял, что Валентина тогда крепко набедокурила – по сектантским меркам судя, и, почти как в той истории с коляской – не забыли? – шла по дороге и плакала. А мой папочка – любитель утешать людей, особенно чужих, тут ей и подвернулся…

Слово - за слово, и он оказался в сумрачной тёткиной коммуналке, замолвить слово за «бедную девочку», потом – ещё раз – последний, рассказала Валентина, пришёл и принёс тётке «вот это уродство» в коллекцию, чтобы её умаслить окончательно, и «чтобы она ко мне поменьше каналась».

- Этой зимой тётка умерла, а бабушки давно нет, я собираюсь замуж, и коллекцию эту жуткую мы распродаём, куда её ещё девать, - завершила рассказ Валя. – Но я же не могу ЭТО продать, вот и хотела настоящему хозяину вернуть. То есть его сыну. И вернула! И никаких «спасибо» мне не надо, понял?...

Даже с того света отец продолжает меня удивлять. Мало того, что статуэтки этой я сроду не видел, так она, наверняка, стоила и тогда немало. А он её – не домашним, не семье, а тётке соседской девчонки, да ещё с какими проблемами…

Я не обиделся, я огорчился. Но огорчение неожиданно перешло в… новую богатую идею. Жаль только, не сумею сам толкнуть эту статуэтку за цену повыше, чем предложат барыги у метро или на рынке.

Погоди, а Интернет на что? Поищу там информацию, а уж потом… Интересно Капитона надо подключать? Ведь гад опять нехилый процент затребует.

Деньги мне во как нужны. На эту самую новую идею. Тосиковых-то не хватит.

Значит, не совсем ошибся я. Была кубышка, была. Да только не такая, как мне воображалось.



Глава 15. Норд-Ост

Сделаем ещё одну передышку, если вы не против. Если даже и против, всё равно сделаем. Иначе кое-что в моём рассказе будет непонятно.

Одним словом, я некоторые детали упустил. То есть не упустил, просто промолчал о них. Для интриги, и чтобы в себя в очередной раз прийти.

По-хорошему, это вовсе и не детали. Детали – мелочи. А здесь - несколько важных фактов. Только я не сразу их важность понял, или, правильнее сказать, оценил. Конечно, не считая факта номер раз. Тут уже без вариантов.

Факт первый. Мать три дня назад увезли по скорой в дежурный роддом. Антосика, как на грех, не было дома. Санитары, приехавшие на мой истеричный, иначе не назовёшь, звонок, ничего лучше не придумали, как на меня накинуться. Словно это я рожать приладился.

- Какого хера с вызовом так тянули? Не довезём, рОдит по дороге, ёбтвою! Надо бригаду из Снегирёвки вызывать, давай, звони живо!

Последняя фраза адресована не мне, ясен пень. Подельнику, двое их вкатилось к нам, в грязнющей обуви, промежду прочим, потому что всю ночь шпарил долгожданный дождь, да такой, какого я вообще за всю жизнь не видывал.

Это не значит, что я просидел от сих до сих, от заката до восхода, в маминой комнате, предаваясь унылым размышлениям, а заодно и её, муттер, сторожил – в плане «вдруг что». Стенки у нас не картонные, как двери, если помните, а просто бумажные, дежурства никакого не требуется, всё из соседней комнаты слышно только так. Даже если дождь барабанит по карнизам словно очумелый.

Просто не спалось отчего-то. Предчувствие? Оно – скорее штучка для девчонок, но в интуицию верю, она меня нечасто подводит. Верю, если (может, правильней сказать: пока?) не забываю, что она у меня вообще имеется. Такая выходит очередная каркозябрина.

Вот и услышал из-за стенки, в седьмом часу утра, охи и вздохи, кручения и верчения, стуки и скрипы, потом – самые настоящие стоны. Охами да вздохами меня не напугаешь, слыхал их довольно, а вот стоны…

Пулей слетел с дивана, как был, без очков, босой, почти голый, и ворвался в соседнюю комнату. Вижу, мать не лежит и не сидит, а на коленях у кровати, живот руками обхватила, сколько достала, раскачивается, да уже не стонет, а воет. Жутким утробным воем.

Я здорово сдрейфил. Вот тебе и «медбрат Василий». Чувствую, что губы дрожат, и в руках такое противное покалывание, будто отсидел я их. Глупо объясняю, но пусть так и остаётся, некогда.

У матери губы синие от боли. Понятно, что схватки. Но почему такие сильные? И так быстро одна за другой? Всё, что я успел прочитать о беременности….

А вот мама оказалась на высоте. Насколько смогла. Объяснила, что надо скорую вызывать, словно без неё не догадался бы.

Хвалю её за другое: попыталась, несмотря на своё состояние, сказать, вернее, прошипеть, потому что крутило её по-чёрному, чтобы я прекратил дёргаться (хотя это не очень помогло, всё равно паниковал), что у неё – так называемые стремительные роды, и, если не потороплюсь со звонком, рожать ей придётся прямо здесь, чего очень не хотелось бы.

И ведь как в воду глядела. А я её всегда, то есть не всегда, но давно, считал то ли за дурочку озлобленную, то ли за хитрую комедиантку. В любом случае, за полную эгоистку. Сегодняшнее утро кое-что переменило. Хотя, с чьей стороны посмотреть…

Вот и посмотрел. Даже загордился, что у меня такая вот родительница. Пока я бегал по квартире, хватая в пакет халат, тапки и тряпки, вот ведь чёрт, ничего не готово, когда надо позарез, мать сумела выползти в прихожую и, в кратких перерывах между схватками, такого страху нагнать на команду Ух со скорой помощи, что я даже передавать эту сцену не берусь. Таланта не хватит описать, ей-богу.

Оба бугая, сделавшись шёлковыми, согласились, что «никакой бригады не надо, ничаво, домчим с ветерком под сиреной». Тем более, что сегодня дежурный роддом – Институт акушерства и гинекологии, клиника Отто, на Ваське, то есть на Васильевском острове.

Не шибкая даль от нас, и потом, я сам там родился.

Знаю, что скоропомощникам надо бы в лапу сунуть, но только я, не желая каламбурить, к ним с этим сунулся, как их недавнее хамство моментально возвратилось. Я даже затрещину получил, не сильную, но чувствительную.

И обругали второй раз, но не до обид уже было. Я кто угодно, но не «взяточник мелкий».

Купюры так в кулаке зажатыми и остались, когда дверь хлопнула за спешащей в Отто троицей, а мать крикнула:

- Не бойся, сыночка, всё будет тип-топ! Позвони поскорее Антону, ладно?

И – новый стон, гулко разнёсшийся по лестнице…

Ага, позвоню. Только вот – куда? Никто из моих умников не озаботился дать мне номер Тосикова мобильника, хотя знаю, что сотовый у дядьки имеется.

Кстати, ужасно комично, когда нам на городской звонят, и Тосик трубку снимает. Он ведь шоферюга, дальнобойщик, а под военного косит, по фамилии представляется: «Такой-то слушает!». Обхохочешься.

Не ведаю, с каких пирогов Антон может оказаться имеющим отношение к армии. Ну, разве что, срок по призыву в юности мотал. Возможно, тогда и машину водить выучился. Это мои домыслы, вообще о его прошлом, да и о настоящем, почти ничего не слышал, кто он да что он, не больно-то интересовался, ненависть к чужаку глаза застила. Сильная очень. Что не удивительно.

Одно понравилось мне, перед свадьбой дурацкой, то есть перед регистрацией брака, свадьбы-то настоящей не было, понятно, отчего: мать ни в какую не стала фамилию менять. Хотя создавалось впечатление, что женишок только что верёвки из невесты будущей не вьёт. Но тут она пошла на принцип. Тосик было заикнулся, что можно, мол, и двойную фамилию взять, многие так делают. Но мать решила твёрдо:

- Да иди ты, двойную! Что я, совсем уже, под почти тройной фамилией должна оставшуюся жизнь прожить? Хлопот не оберёшься. Мне что, других проблем мало?

В том числе, замечу в скобках, уже тогда наличествовала та проблема, из-за которой её сейчас в роддом увезли.

И осталась маман моя Прияткиной. Тосик побухтел было, но угомонился.

А то, в самом деле, что за безобразие получилось бы:

Ольга Владимировна Прияткина-Северовостокова? Вспотеешь, пока произнесёшь.

В сущности, догадываюсь, откуда у Тосика такая бронебойная фамилия взялась. С помощью Майорова компьютера, а в нём – Интернета, вычитал и узнал, что похожие фамилии давали в семинариях. Короче, поповское он, Антон, отродье. Там ещё покруче фамилии были приведены: один Крестовоздвиженский чего стоит. Тосику ещё повезло: длинновато, но красиво. С чем-то и впрямь военным ассоциируется. Или с морским. На крайняк, с геологией. А то и вообще с путешествиями.

Фамилии «Югозападов» почему-то не обнаружилась. Наверное, потому что Россия – всё-таки страна по большей части северная. Тогда, почему не нашлось «Северозападова»? Потому что окно в Европу, то бишь на запад, куда позже было прорублено, чем эти фамилии появились. Так, наверное…

***
Несмотря на все препятствия, нашёл я Тосиков номер телефона. На бумажке, лежащей под зеркалом, он был записан. И задание матери выполнил. И не сидел целый день дома, звонков дожидаясь.

Ранним утром всё началось, а поздним – завершилось. Потому что, и правда, еле успели до места довезти. Повезло матери. Буль-буль-буль, воды в приемном покое отошли, знай наших, довезла-таки, удержала, не в «Скорой помощи» весь пол залила. А потом: Хлоп. Топ. Плюх. Ух. Эх. Уррра! Меньше часа понадобилось чтобы моему братцу на свет белый выскочить.. Захлёбываясь от восторга, рассказал об этом мне Тосик всё по тому же телефону.

Ошарашенный происшедшим, врачи-то установили было, что матери, как минимум, ещё неделю с пузом гулять, а вот и ошиблись, решил прошвырнуться. Благо жара спала, дождь перешёл, а то, что огромные лужи кругом, полная ерунда, я же большой любитель луж, и всего, что в них найти можно…

Короче, прошёлся туда-сюда, потом на полу-сломанные качели присел. Только они одни и уцелели от бывшей детской площадки под окнами дома. Не с нашей стороны, с противоположной. Качельки так себе, старого образца – скамеечка на толстых двойных цепях, под крышей из ребристой такой пластмассы. Раритет, сейчас таких по городу почти и не встретишь, а раньше их было до фига и больше. В нежном детстве отламывали от крыши куски, чтобы с горки кататься. На них хорошо по льду уносило. Это теперь наладились делать для зимних развлечений пластиковые поджопники, иначе не скажешь. То в форме яблочка с веточкой, чтобы держаться, как за ручку, то в виде слоника, то… тьфу на них. Тем более, что пластиковые какбысанки и делают-то не у нас, а в Китае в основном.

Доски качельной (качелевой?) скамейки были сыроваты, но не настолько, чтобы не усидеть. Крыша-то крышей, а дождь, льющийся спереди, сзади и с боков, никто не отменял. Сидел, качался, цепями поскрипывая, и в сон пару раз утянуло, ночь-то была тяжёлая, и утро не лучше…

В очередной раз задремал, вскинулся от толчка, и вижу: рядом ещё кто-то пристроился. Даже не «кто-то», а некто вполне знакомый. Валька, которая Лерка. С моим, то есть с бывшим отцовским, пустым рюкзаком в руках. И говорит:

- Привет, это я. Не ждал?

Вот прямо обождался и обрыдался. Я про неё особо и не думал даже. Пока «новая идея» не начала проклёвываться. Но она не столько дочки, сколько матери касается…

- Я, - продолжает Рыжая как ни в чём не бывало, - рюкзак твой принесла. Который ты у нас оставил. Кстати, спасибо тебе огромное. И от мамы тоже. Мы тогда совсем без денег сидели. Буквально жрать в доме нечего было, а ты нас так выручил. Очень благородно получилось. Прямо-таки…

- Только про рыцарей не упоминай, ладно? – бормотнул я, вспомнив про другую Вальку, блин, запутаться в них можно, а заодно и о том, что теперь я при деньгах (про статуэтку Бонапарта после расскажу, там отдельная песня вышла), и вот об этом надо помалкивать. В тряпочку. Особенно при данной рыжей особе, хотя не такая уж она и противная, вон, вернула рюкзак и даже с благодарностью. Тем не менее…

То есть – тем более! Тем более, что в моих планах, ещё до конца не оформившихся, и Валерии место уделено, а как же. Не приди она сюда, опять бы пришлось её разыскивать.

Это называется: «На ловца и зверь бежит». Или «Вспомни говно, вот и оно". Почему второе присловье такое гадкое? А не знаю, пришло в голову, и всё тут. Капитошка его часто цитирует, может, поэтому.

Хочу сказать, в жизни так достаточно часто бывает. Зато, когда что-то подобное в книгах или фильмах происходит, сразу начинается про «бога из бутылки», тьфу ты, то есть «из машины», или насчёт рояля в кустах (если последнее не анахронизм).

Но я, видите ли, через пару минут получил по голове – фигурально, разумеется, но от этого не менее сильно – и бутылкой, и машиной, и тем самым роялем в придачу. Не скажу точно, что меня подтолкнуло, похоже, пресловутая интуиция, но я ни с того, ни с сего спросил у Лерки, есть ли у неё школьная кличка, или какое-нибудь прозвище.

- А как же! По-моему, в школах иначе не бывает. У тебя, наверное, тоже есть?

- Я первый спросил! – упёрся я рогом, сам не зная, для чего.

- А я девочка!

- И что с того? Кличка слишком стрёмная, что ли? Сказать стесняешься?

- Вот ещё, - надула губки Рыжая, - нормаль у меня прозвище, ещё обзавидуешься, когда услышишь.

- Валяй, удивляй!

- Норд-Ост!

- Как?!

/Напоминаю, что до теракта на Дубровке ещё оставалось около шести лет. Так что, любые совпадения – случайны, как пишут в детективах и боевиках…/

- Как слышал! Что, уши заложило? Повторить?

- Да нет, - не обращаю внимания на её грубоватый тон. - Хочу спросить: откуда взялась такая кличка?

Девочка заметно сникает.

- На самом деле, это не очень романтично. Просто от фамилии.

Под нами угрожающе заскрипели качели. Из-за меня.

- Лерка, как тебя зовут? В смысле, полное ФИО?!

- Зовут красиво, только длинновато: Валерия Антоновна Северовостокова.

Правая цепь у качелей не выдержала, и мы с Норд-Ост чуть не полетели в грязь.

Вот это да.





Глава 16. Всякую наглость потерял

Теперь рассусоливать нечего. И без того затянул до невозможности свой рассказ дурацкий. Такой же, кстати, дурацкий, как обе – подчеркиваю! –обе мои гениЯльные идеи.

Было так: соскочив, точнее, выбравшись с мокрых качельных сидений, мы пошли рядышком, голова к голове, словно две кумушки, секретничая и строя интриги. Хотя я ростом и повыше Валерии буду, но это неважно. Прошу считать вставку про головы… ммм... смелой метафорой?

Насчёт смелости. Ох, и большая смелость потребовалась, не чтобы рассказать о своём плане Лерке, она-то как раз любит «всякое такое», это я в ней со второй встречи почувствовал, а упросить её дать мне без свидетелей, то есть, прикиньте, без дочки, поговорить с её матерью. По делу важному и не терпящему отлагательств или там отсрочек.

Впрочем, вру. Отсрочка была нужна, да ещё как. Надо дать братишке подрасти, хотя бы немножко. Не то вся моя затея пойдёт… Куда же она, интересно, пойдёт? Скорее всего, псу под хвост. А может, коту. Или вовсе покойному хомячку Штрилицу. Даром, что у него хвоста почти не было. Потому что она, затея, маленькая, как и мой братан младший, и отчасти подлая, как Антосик, а последствия могут быть ну очень большие. Хочется, правда, думать, что совсем не подлыми.

Всё очень просто. Обойдёмся без английского, я его так и не выучил, как ни странно, или нет, не обойдёмся, это слово всем хорошо известно, из детективов иностранских, что на бумаге, что на экране. Киднеппинг. Похищение человека. В моём случае – временное и вполне законное. То есть справедливое. Даже и не справедливое, а, скажем так, восстанавливающее справедливость. Хотя бы на время. Дать кому-то себя в чужой шкуре почувствовать. На собственном горбу прокатиться, или так не говорят? А ну его к псам, литературный мой язык и прочие разности.

Вот, вспомнил пословицу! На чужом горбу в рай въехать. Ну, рая не обещаю, горбов тоже не предвидится, а через небольшой личный ад я вас обоих протащу. Обязательно.

Описывать, как я уламывал Татьяну, блин, Львовну… хочется не очень. Фигасе львиная дочь. Размазня-размазнёй, кисель кисельный, хотя…
Никакая она не размазня, тётка – кремень. Внешний вид обманчив, это придумано давно и не мной.

Всё-таки расскажу коротенько, а то совсем, вижу, вы запутались. Хотя и умны не в меру, так? Зато не запутался я, и это сейчас самое главное. Потом бы не запутаться, когда раскручивать похищение будем.

Думаете, в игрушки играю, да? Шутки шучу, или, как мой деда говорил, «шуткую»? За шутки такие нехилые бабки не дают – и не берут, думается мне.

Начать с того, что Лерка подготовила свою маму плохо. Винить девчонку за это нечего, сам виноват. Зачем было через посредника действовать? Всегда лучше напрямую. С деньгами в руках.

Сейчас именно они всё решают, ведь верно. Чем больше денег украл, нахапал или спёр, хотя это всё – синонимы, тем больше тебе почёт и уважение. Сказать бы: «респект и уважуха», да не говорили тогда таким макаром.

Я, между прочим, ничего не крал, зарубите это себе там же, где уже делали зарубки. И не раз. Да деньги-то смешные. В глазах большинства. Что до почти-нищего меньшинства, которое на самом-то деле как раз и есть большинство... вот же чёрт. Опять в сторону мысль ускакивает, что ты будешь делать. Короче, для Валериковой матушки мои деньги были Суммой. Именно Суммой, с большой буквы. Так же, как и для меня.

Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, и то для второй мыши, если не для третьей. Кисельчатая дама обязалась их отработать. Деньги, конечно, а не дохлых мышей.

Мало кто даёт деньги вперёд, за ещё несделанное дело, аванс, что ли, такое называется. Но я рискнул, и, надеюсь, не прогадаю.

В сущности, ничего такого страшного или там трудного я Т.Л. и не предлагал. Вещь ей знакомая, ну, или была когда-то знакомой, дело понятное. Посидеть-поухаживать-пожить с пелёночным младенцем. Несколько недель – я не уточнял, сколько именно, только обмолвился, как бы невзначай, что срок этот может быть сокращён, и даже сильно, до пары-тройки дней. В зависимости от того, как пойдут дела у меня в семейке, о каковых (снова красивое старое словечко) она обязательно будет проинформирована. Это даже не обсуждается. В смысле, обмен текущей информацией. Он должен бы быть односторонним, но так не получится.

Ещё один приятный для дамы чужой мамы бонус: количество денег, отданных ей, не уменьшится (попробуй, отбери!), если сократится срок действия нашего, так сказать, договора. То есть если ребёнок пробудет у неё полсрока или ещё меньше.

Думаете, Львовна сразу взвыла от восторга? Держи карман; уговаривал я Татьяну эту часа четыре, ей-богу, не вру. Больше всего её напрягала, как она выразилась, криминальная составляющая моей просьбы. Ну как так можно: забрать (увезти? унести? утянуть?) крошечного, беспомощного младенца у родителей? Переполошить отца, извести неизвестностью мать? Отдать ребёночка в чужие руки? Пусть даже на короткое время? А кроме того…

- Ты подумай о последствиях, хорошенько подумай, - зудела Валериева мамаша, - а вдруг у них, у родителей твоих, нервы не выдержат, у меня бы точно не выдержали, и они в милицию заявят? Что тогда будет? Я законов не знаю, и знать не хочу, но учти: если что-то пойдёт не так, и на меня менты наедут, то молчать точно не буду, даже не мечтай! Выдам тебя со всеми потрохами, не посмотрю, что ты вроде бы «благое дело» делаешь, ничего себе благо, родителей так обмануть! Дитё отобрать! Ну ладно, забрать на время, и не сказать, куда делось! Промолчать, что ты, старший сын, к этому руку приложил… Да у меня бы тут же инсульт, инфаркт, и не знамо что ещё приключилось, окажись я на их месте! Кошмар! А деньги твои проклятые никогда не взяла бы, за так с младенчиком бы потетёшкалась!..

- … не будь ты Павла покойного сынок, и слушать бы такое не стала, вон пинками бы прогнала, хоть за тебя и Валерочка просила. Не морочь голову своими объяснениями, и того довольно, что неплохо заплатил, - несколько нелогично, показалось мне, завершился Татьянин бесконечный монолог.

Да только вовсе он не завершился, чёрт побери, ещё ведь не старая баба, а такая зануда:

- Дела никакого нет мне до вашей семейки сдвинутой, и какое там ты покражей ребёнка (ничего себе загнула, а?) зло исправишь, злое дело делая, хотя бы и на короткое время, а только твои побуждения не поняла я, совершенно не поняла, и понимать не желаю…

Дело – покражей – делая… Тьфу!

Я чуть было не отказался от всей затеи, так утомила проклятая тётка. И совесть начала поедом есть, совесть, которая та же трусость, вид сбоку, как сказал вовсе не Чехов, а Оскар Уайльд, которого внезапно активно начали издавать, несмотря на то, что. Несмотря на.

Начал прикидывать, как бы обратно деньги получить, напряжённую ситуацию разрулить, хотя бы глупой шуткой или там розыгрышем представив, и смыться поскорей отсюда, от греха подальше, какой из меня к херам похититель, в самом-то деле!

Но, в конце своей длиннющей тирады, Татьяна Львовна вдруг сказала то единственное, что вернуло меня к… Вернуло к.

- Не бойся, ничего я твоему пеленашке плохого не сделаю, хоть и не Павликов он сын, а совсем даже напротив. И мстю твою ужасную, разумеется, не могу поддержать, как человек взрослый и опытный, а, значит, понимаю, что так никто не делает и ничего путного ты этим не добьёшься, кроме неприятностей себе на задницу, чтобы не сказать большего. Но так и быть, я тебе помогу, знаешь, почему? Чтобы ты ещё больших глупостей не напридумывал и не начал их в жизнь проводить! Я ведь вижу, какое в тебе упрямство дикое сидит, пополам со звериной упёртостью. Таким, как ты, если что в голову вступило, то и топором не вырубишь.

Ничего себе, так поговорки смешивать!

И ещё: словно я очень забочусь, если…



Глава 17. Время, место и образ действия

Со времени разговора с «тётей Таней», чтоб её, прошло четыре недели.

Нет, не так. Пролетело четыре недели.

Стоп. Всё равно неправильно – промчалось четыре недели. Или – промчались? Фиг бы с ним, с великим могучая русская языка, если ещё и этим буду морочиться, тогда не то, что до конца историйки не доберусь, или завязну где-то на двух её третях (проходили в пятом дроби? Никого никто не гробил?), а просто остохренеет она мне до пупа и выше, и брошу я свой рассказ к чужим чертям.

Приступая к делу, подумай, что будешь делать. И зачем. И каковы будут последствия.

Я так и собирался поступить. Честное слово! «А почём я знаю, каковы ваши понятия о чести?» - не помню, откуда, но явно спёрто. Надо думать, цитата из чего-то (из кого-то?) не слишком известного. Короче, не Антон Палыч.

Да, а вопрос. Понятия как понятия, не хуже, чем у вас, думаю. Ну, или надеюсь. Всё-таки разница. Хотя и небольшая.

Как любой порядочный заговорщик – если допустить, что заговорщики бывают порядочными – а то нет, что ли, вспомним вместе историю, если нашей страны не хотим, по причинам различным, но далеко не всегда благородным (оцените словечко), так можно зарубежную. Ещё лучше – средних веков или древнего мира. Как её, точнее, их, предмет вроде бы один, при этом всё совсем разное, нам в школе преподают, об этом я не буду. Не время, ха, и не место, хе.

Так, значит, ещё раз. Как всякий порядочный заговорщик, успел, несмотря на то, что время поджимало, лето никогда резиновым не бывало, а сейчас и подавно заспешило-заторопилось к концу, к осени, смотри начало этой бессистемной (здоровски!) главки, сумел сделать ре-ко-гнос-ци-ров-ку. Хочу сказать, неплохо изучил те места, где будут происходить запланированные события. Подступы к дому Львовны, пути возможных приходов-отходов, близлежащие дома, газоны при них, сами дворы, которых, по сути, нет в этой части города…

Эх, нехорошо всё-таки, что живём не слишком далеко друг от друга, одна радость: ни мамаше моей, ни, тем более, Тосику, в Валеркиных краях делать ну совсем нечего. Ни один их привычный и даже непривычный, всякое ведь случается, маршрут даже близко не ведёт в обсуждаемую сторону. И точка.

Может, я себя утешаю? Успокаиваю? Как это сказать-то… самообманываю? Будущее покажет.

Купы кустов, чахлый скверик, а главное, детская площадка, также были мной тщательно осмотрены. На всякий пожарный.

На что я там только не нагляделся. Будет минуточка свободная, расскажу. Ни плохое, ни хорошее. Забавное. Забавнее всего, как обычно, люди. Кто же ещё?

Ах да, Главное Событие, оно же Похищение Младенца, я давно продумал, как устрою. Не боись, не совсем дурак набитый. Пойти, скажем, гулять с малышом, а вернуться без него, в грязи, слезах и соплях, с воплями: «Забррррали! Укррррррали! Унесли-и-и-иииии!!!» - глупость несусветная.

Почему? Конечно, не потому, что Ванятку мне не доверили бы. Ещё как доверили: не успели из роддома забрать, угадайте, кого с ним отправили гулять? Под дождь, между прочим. Так и проторчал с коляской под навесом у подъезда, потому что с неба хлестануло и продолжало лить до фига и больше всю нашу «прогулку».

Так что я совсем другой способ «выкрадки» придумал. Закачаешься!

***
Надо отдать должное Антосику: уж не знаю, где это он деньгой разжился, потому что, по моим, может, и не совсем правильным, сведениям, дальнобойщики уровня Тоси не получают немереных бабок за достаточно короткую ездку, если только они не… но об этом и думать не хочу, мало нам криминала последнее время на шею нарохалось, как бабушка моя говаривала…

Не в курсе, говорю, где отчим мой разжился баблом, а только на сынулечку своего денег он не пожалел. Ещё как не пожалел. Был даже скандал по поводу собранного по соседям детского приданного. Тосик, отдам ему должное ещё раз, не скандалил, просто бухтел, что «у его сына должно быть всё новое и самое лучшее», а вот маман устроила супружнику – прямо в роддоме, сама рассказала, и после него, это слышал собственными ушами, чем же ещё? – Варфоломеевскую ночь пополам с Ледовым побоищем, приправленную битвой за Москву.

Матушкины вопли, если коротко, сводились к следующему: мало того, что её бедный Васенька угробил чёртову прорву времени – своего, личного, каникулярного! – на обход соседей и выпрашивание (так и выразилась!) детских вещичек. Причём мальчик столько всего насобирал, почти нового, хорошего, красивого, чёрт тебя побери совсем, а ты, муженёк дорогой, где в это время был? Почему сам раньше не позаботился? А кто, вдобавок, грозился, к родам жены домой не поспеть? То-то же!

- Нормальные отцы раньше о таких вещах думают! Намного раньше!

- Нам, между прочим, в этом доме жить ещё и жить! Как я соседям в глаза взгляну, если ни одной шмуточки подаренной не использую?! Красиво это, по-твоему???

- И нечего тут мне про мебель разводить! Это отцова обязанность, чтоб ты знал! Купил – и молодец, собрал, поставил – и спасибо. Уж поверь: никто не допустил бы, чтобы Ванюша на полу спал, на коврике для ног, у входной двери!!!

Нет, с моей мамой точно что-то произошло. Орать-то, положим, она всегда была склонна, но чтобы на Тосика… А тот – ничего, как будто так и надо и, что ещё чище, словно это ему даже нравится.

Ванюша… Кто бы сомневался, что примерно такое имечко и выберут пеленашке. Вася да Ваня, хуже только Вася да Петя, кажется. Хотя к Петру Первому отношусь с уважением, в одном только мы с ним не сходимся: это же надо было в таком гнилом климате столицу выстроить.

Не стоит про всякие там окна в Европу впаривать. Мы как были почтиАзией, так и остались, если не Азией, так перемычкой, порожком, не тем – не сем.

Вдобавок, не в окно гостей приличных приглашают, мол, залезайте, братцы, ничего, что высоко да неудобно, а в двери пройти вежливо просят, а вот их-то пока никто для нас не распахивал, если мы сами это не делаем. Ногой. Но – в ответ на зарубежные хамские штуки. Не иначе.

Не совсем мои эти мысли, дедовы. Но с поправками: дел Россию Азией сроду бы не назвал, и вообще, кроме СССР, для него имени другого стране не было, даже после всего, что случилось в девяносто первом. Хотя потом и он начал РФ Россией называть, видно, совсем разочаровался… сами-понимаете-в-ком. Ком…

***
Зачем я изучал места, прилегающие к обиталищу Татьяны? Домом надо бы назвать, но язык не поворачивается. Только не подумайте, что с какого-то перепугу к нашему «Ванюшке» чувствами братскими на ровном месте воспылал. Хотя… приглядывать будет надо. Пусть нечасто. Иногда. Впрочем, как дело повернётся…

Но появляться там, когда Иванушка будет «в гостях» у Татьянушки, не с руки, не в последней степени из-за цвета волос. Очень не хотелось бы, чтобы меня запомнили, если буду на детской площадке, которая перед домом, как ни в чем не бывало, отсвечивать. И под каким же, позвольте узнать, предлогом? Не с Леркой же в песочнице возиться…

Нашёл очень удобный наблюдательный пункт, наблюпун, как говорили мы в детстве, не понимая, какие несимпатичные ассоциации вызывает этот неологизм.

Невысокие, но густые кусты отцветшей, как и положено, сирени, перемежающиеся кустами облетевшего жасмина, который, к моему великому возмущению, оказался всего-навсего чубушником, всю жизнь называли по-другому, красиво и романтично. Это меня при очередной встрече Майорчик просветил. А всё Интернет, мать его к свекрови на блины. Одно непонятно: на кой Капитону было лазать по сайтам садоводов и озеленителей?

Из наблюпуна отлично просматривалась почти вся детская площадка. Любоваться там было на что: три скамейки полукругом, одна из них без спинки, хотя понятно, что первоначально спинка-то была, да вот кому-то помешала, кривобокая песочница и при ней – пара маленьких качелек, встроенных в треугольники из металлических трубок, покрашенных облупившейся красной краской. Да, ещё горка металлическая, невысокая. Такая, знаете, со специально сделанной дырой в боку, то есть в основании. Чтобы детки в тоннель играли, в шахтёров, не иначе.

Ничего не меняется – такие точно площадки были ещё во времена моего детства, если не папиного. Только и разница – стояли там не горки, а ракеты, все из тех же трубочек, но в металлический цвет покрашенных, были в них не дырки – иллюминаторы, а влезть в ракету можно было по лесенке из перекладин, вылезать же – только скатившись вниз, по языку металлическому, типа горки же, заменявшей хвостовую часть.

Ужасно девчоночье описание, не находите? Задрался объяснять, что не силён в технических или каких там ещё подробностях чего бы то ни было.

Кстати, прикол: у братишки волосы не рыжие! Не скажу, что родился он лохматый, как панк, но какие-никакие волосёнки на головке есть, совсем беленькие. Блондинчик, блин. Истинный ариец. В кого бы это? Мама моя – светло-русая была, пока не начала краситься чёрт знает в какие цвета. Я это точно помню, а если забуду, так старые фотографии не солгут.

***
Ошибся я. Кое-что на детских площадках изменилось. Поменялись их… посетители. То есть их... оснащение. Некоторые сидят на скамейках с сотовыми телефонами, что в таком районе редкость… Надо это на заметку взять. Мало ли, пригодится.

Три дня наблюдения показали, что здесь, слава богу, никто ни на кого особого внимания не обращает. Кроме родителей – на своих детей, и то не всегда.

Вот, кстати, и обещанное «забавное». Номер один. Девочка по имени Синтия, хорошенькая, ясноглазая, но чумазая, с полу-оторванным подолом платьица и вечно спущенными трусиками, возраст я определил года в два с небольшим.

Немощная бабушка и потому - брошенный ребёнок? Ничего подобного. И мама, и папа налицо. Но приглядывает за Синтией вся детская площадка, поскольку папа, как я понял, занимается… продажей квартиры и оформлением документов на выезд… не куда-нибудь, а в саму Америку. Северную, ясен пень. Девочку заморским именем явно с дальним прицелом назвали.

Ладно, папе некогда, и не мужское это занятие, на детской площадке отираться, я и видел его только раз, зато много слышал о нём от возмущённых мамаш и бабушек, которые без особого восторга обихаживали неопрятную будущую «мисс Америка», не только вытирая ей сопливый нос, но и периодически подкармливая малышку, чем бог пошлёт. Если проще – что для своих припасено было, то и Синтии достаётся. В меньшем, конечно, количестве.

А как же мамашка? Она где бегает? Нигде не бегает, вот она, тут же, на лавочке пристроилась, да только некогда ей за дочкой смотреть. Она с учебниками в обнимку сидит, английский зубрит-долбит как ненормальная. Там, куда они едут, русский не в чести. И никогда не был.

Народ относится с пониманием, сжав зубы и брюзжа, а всё же идёт навстречу будущим жителям США…

Вторая забавка. Одна особо болтливая бабушка высказалась в первый же день моей «слежки»:

- И что у нас за площадка такая? У других детей имена как имена, а тут - то Синтия (забыл сказать, её ещё Синти называют, чтобы уже совсем приобщиться), то – Зура!

Зура… никакая не экзотика. Это всего-навсего Зураб, маленький черноглазый грузинчик. Маленький, да удаленький. Чувствуется, далеко пойдёт. Почему я так решил? Потому что видел сценку: сидит в песочнице, прямо на попке, малявочка в разноцветном ползунке и юбочке сверху, совсем кроха, едва ходить научилась, годик от силы, наверное, и, держа обеими ручками, мусолит сухарик с маком, который дала её негигиеничная бабуля. Тут подлетает Зура, которому что-нибудь около четырёх, и коршуном на девчушку:

- Где взяла сухарь? Говори!

Та не реагирует. Похоже, и говорить толком не умеет, и потом, куда ей такой сложный вопрос понять да на него джигиту ответить?

Но Зура не унимается:

- Где сухарь взяла?! Говори! Говори!! Говори!!!

В итоге девчоночка испугалась и давай реветь, не получивший сухарь Зура – руки в боки, покраснел и затопал ногами, а наблюдатели (не родители) легли в покатуху…



Глава 18. Онатомо Козепал

Не так уж здорово в кустах по три-четыре часа торчать, всю задницу себе отсидел, хорошо ещё, тут пенёк имеется, в гуще зелени, даже не пенёк, вполне себе пень. Видно, дерево когда-то росло, а потом его спилили. Глубокий и сложный вывод, наверняка достойный Нобелевки или чего-то рангом повыше, если такое и впрямь существует.

Конечно, я не только на пне сидел. Но и ходил, по возможности. Иной раз и вылезал наружу. То есть не иной раз, а два раза, как отдай: когда приходил – нырял в кусты, когда наступало время уходить – выныривал из них.

Только не надо думать, что ошивался в кустах без особой нужды. Эх, надо было написать «цели»: всем известно, за какой нуждой горожане, да и не они одни, в кустики лазают.

Про наблюдение и дислокацию уже говорилось. Теперь вычислил, проверил, промерил – ножками собственными, между прочим – все возможные пути отступления - без ребёнка на руках, не думаете же вы, что с коляской сюда хватит ума припереться; она – предмет громоздкий и примета лишняя.

И, говоря в обратном порядке, наступления: мой приход (не путать с наркоманским, ха!) и момент передачи ребёнка. Не в квартиру же Львовне Ванятку понесу, на глазах у всей честной и не очень, публики, с детской площадки и её окрестностей. Обдумывал, не доверить ли это, вообще говоря, Лерке, но решил: не стоит её ещё и сюда вмешивать. И так втянута по самую маковку, хотя толком пока ничего не знает, кроме затеи с временным похищением. И возможной помощи своей мамаше с проблемами, могущими возникнуть из-за моего, чтоб ему, братишки. Имею в виду, чисто бытовыми проблемами. Не хватало остальное на бедных баб вешать!..

На самом деле, роль ей, Лерочке, отведена куда бОльшая и, я бы сказал, почётная. Потом объясню, какая.

Вроде ещё не рассказал толком, как именно собираюсь стащить братишку. Сотни – не сотни, а десятки вариантов, возможных, не очень возможных и вовсе невероятных, если из книг я хоть что-то вынес, то это убеждение: и невозможное бывает возможным (никаких билайнов, извините, Биланов, тогда ещё в заводе не было) были придуманы, рассмотрены и отброшены.

Остановился я на достаточно бесхитростном плане. Вопреки моему же хвастовству насчёт «закачаетесь». Сам себя не похвалишь – другие только отругают. Но это ещё когда будет. Надеюсь.

И никакого Майора, своего дружбана, с которым вы пока так и не познакомились лично (интересно, почему? тут можно много накидать предположений!) привлекать к своему плану не буду, хватит, напривлекался. Я ведь не забыл, какой неслабый процент он потребовал за помощь в поисках несуществующей папочкиной кубышки-захоронки.

Как вы уже поняли, мои родаки, сюда пришлось включить и Антосика, раз пошла такая пьянка, режь последний огурец, души не чают в новорождённом сынишке. Но при этом, мать и меня в обиду не даёт, смотри, например, эпизод с детским барахлишком. Уже перестал этому удивляться. Странно другое: Тосик всеми силами пытается продемонстрировать переменившееся ко мне отношение.

Прямо переоценка ценностей. Полная гармонь и взаимопонт, как сказали бы чуть позже.

Несмотря на это, дел у меня не убавилось. Вернее, убавилось, но не сильно. Иначе откуда бы я эти три-четыре часа выковырял? В сутках, как известно, всего-навсего двадцать четыре. И часы-то мне были нужны не любые, а вполне конкретные. Позднее утро и белый день, лучше всего. Кто же по вечерам с детишками гуляет?

Они, чай, не собаки, чтобы их на ночь выгуливать. Особенно сейчас, когда каждый день такое в передаче «600 секунд» показывают, и не только там, что даже у лысого дыбом встанут волосы. Убили, взорвали, утопилась, повесился, расчленили. Упоминать по телеку об «украли» или там «избили» уже дурным тоном считается.

Кстати, Невзоров мне не нравится. Почему-то кажется, что никакой он не обличатель-обличитель, а просто в кайф ему смаковать ужасы и гадости, да ещё их рекордное число в десять минут эфира впихнув. Нет, должное отдать дядьке можно, но вот любить…

Хотя… любить и нравиться – совсем не синонимы. Я бы сказал, они иногда даже антонимы. Противоположные по смыслу слова, угу.

Ох ты, а план-то. Раз у меня есть – пока не кончились каникулы, слава древнеримской собачонке, в честь которой они есть и названы! - свободное время, значит, могу им распоряжаться как угодно. Ещё один прекрасный вывод – типа предыдущего, про пенёк в кустах.

Вот я и распоряжаюсь. Пока распоряжаюсь, кто за пеленашкой приглядывает? Не соседи же – сами родители. Последнее время маман решила, а скорее всего, деньги, внезапно обрушившиеся на семью, решили за неё, что надо обновить квартиру, сделать её менее «убитой» и более пригодной для жилья.

Мать быстро сообразила, как это провернуть малой кровью, вероятно, вспомнив былое, свои походы и пробежки в магазины и по магазинам с другим младенцем, то есть со мной.

Ещё бабушка рассказывала, как мама умудрялась, в своё время, почти везде без очереди влезть-пролезть, под соусом того, что, вот, у неё грудничок на руках, а дома бедолажку оставить не с кем. Это, конечно, было неправдой, но посторонним людям откуда знать? И ей, матери, а не правде, то есть неправде, довольно быстро надоела беготня и толкотня с коляской, младенцем и покупками.

Поэтому была сделана попытка переложить данную обязанность на других. Благо были под рукой. Сначала на отца, но вышел обломчик, папка тогда работал в закрытом НИИ, с пропускной системой, так что о ребёнке на руках речь даже не заходила. Только о покупках, а попробуй в получасовой обед сгоняй туда-сюда, даже если на работе особо заняться нечем – вмиг засекут на проходной и мало не обломится.

Тогда на кого? – на деда и бабушку. Достаточно надолго.

А ещё потом (так не говорят вроде? так я буду первым), много позже, на меня, без вины виноватого. Конечно, я таскался по магазинам и так далее, а не сам себя в коляске возил - объяснение, быть может, и лишнее.

Идея насчёт «малой крови» с большой беготнёй и малышом при себе Тосику не слишком понравилось. Но, следуя своей новой политике(?), он не стал особо разбухать. Даже предложил помощь, разумеется, по выходным. «Пока машину отлаживаю, могу, конечно, на пару часов домой заскочить, но это не решит проблему», - ишь, как красиво заговорил.

Татьяна Львовна, чтоб вы знали, временно не работает. Дома сидит, кукол каких-то делает на продажу, от хозяина, Дамира Какойтовича. Говорила отчество, да я позабыл.

Меня это обстоятельство, кстати, напрягло. Не только из-за национальности (кто он там ни есть) татьяниного работодателя. А, думаю, вдруг в её квартирёнке ещё большая грязь да микробность развелась из-за поделок этих, краска, лаки, фиг знает что ещё.

Да если туда, в такую атмосферу, поместить младенчика... Но ТЛ меня успокоила, что это – совсем другие куклы. Которые шьют. Ну, а пыли от тряпочек и ниточек и у нас дома полно (новый пылесос запланирован, но пока не куплен, а старый всё наружу выпускает, вместо того, чтобы втягивать. Пыль столбом, вернее, воронкой. Потому и имя ему - Вихрь).

Мама с отчимом, хотя какой он отчим, я официально не усыновлён, к счастью, понимая, что дел много, а времени мало, взяли пример, вероятно, с меня (подухом, что ли, учуяли?) и договорились действовать по плану. Тосик и впрямь бывший военный? Они там любят планы, да схемы, да карты… Помните, что Лера рассказывала?

Моя неорганизованная, бесшабашная мать вдруг завела ежедневник, «бизнес-план-блокнот», было написано на нём, куда скрупулёзно (не сделал опечатку в этом слове? Обычно делаю, хотя писать его прежде не доводилось – делаю ошибку при чтении, и сам об этом знаю) заносила расписание действий на неделю: часы кормлений и прогулок, посещение каких именно магазинов и когда, режим работы кабинетов детской поликлиники…

Последнее, на мой взгляд, рановато, пока что к нам патронажная сестра ходит. И всё младенчиком восторгается, словно первый раз в жизни ребёнка увидела. Не иначе, подлизывается. В расчёте на... что?

Так вот, стянуть пеленашку я решил прямо из коляски, около универмага «Светлановский». Пролистав материн ежедневник, установил дату и время. Всё просто. Это как раз будет воскресенье, толкучка, люди по-прежнему по магазинам да рынкам шлёндрают, хотя такое жаркое лето, а оно до сих пор не только не ослабило позиций, но ещё наподдало духоты, прибавив всеобщей разморённости. Жрать и одеваться, впрочем, всем надо. Даже в жарищу.

Я, естественно, с предками в универмаг не пойду. То есть пойду, но без них и другой дорогой. Благо она есть. Прибегу пораньше и спрячусь. Благо есть где.

Пари держу, что мать сперва сунется в отдел косметики, одна, Тосика на улице оставив, с коляской, а там, где коляски паркуют, навес специальный сделан – всё для блага человека, а как же! - и напротив, как раз за стеклом витрины, отдел видео- и аудиотехники, до которых Тосик сам не свой.

Не жду, что он бросит любимого сЫночку на улице, хотя так многие делают, несмотря на всю пакость в мире и на страшные секунды в эфире, но совершенно уверен, что с коляской в двери ломанётся, а продавщицы, или, как сейчас принято называть, менеджеры, назад его не завернут (видел молодых и не очень папаш в подобной ситуации), а предложат колясочку в «предбанничке» оставить, между дверьми стеклянными, в специальном уголке. Для особо бдительных родителей. Там обычно стоит их штук пять-шесть. Колясок. Не дверей. И не родителей. Во всех – по младенцу. Подрастает будущее поколение. Значит, страна оживает, голову поднимает.

Когда Тосик смотрит на то, что ему интересно, я давно это заметил, он как бы в ступор впадает. Мне и надо минуты две, не больше. Ванятка даром, что мельче мелкого, уже меня узнаёт и даже пытается улыбаться. Хвать – да бежать? Ну нет. Чинно и благородно, неспешно и нежно вытащу я своего братика из коляски и…

Даже если всё пойдёт не так – чем я рискую? Поднимет кто-нибудь крик – хотя уму непостижимо, зачем – сейчас человека хоть на Дворцовой площади режь, а он «караул» кричать будет или там «спасите, убивают» - никто даже и не почешется. Наоборот, сделают вид, что ничего не происходит, и по своим делам разбегутся, как можно быстрее и как можно дальше. Не верите? Сам видел. И не только по телеку!

Так вот, говорю, если поднимется шум – «Ребёнка крадут! Из коляски тащат! Держи-лови!!», тогда я… А что я? Спокойно дождусь Тосика, если он оторвётся от созерцания ещё не купленных сокровищ, а если нет, но вопли будут продолжаться, растолкаю подбежавших на шум других родителей, сам "отчиму" навстречу пойду, с Ваняткой на руках, улыбаясь своей фирменной улыбочкой.

Скажу: «Надоело дома сидеть, решил к вам присоединиться, встретить-помочь, может, что тяжелое тащить придётся». И все дела!

Правда, потом придётся запасным планом воспользоваться. "Есть ли у вас план, мистер Фикс?"

А ещё бы.

Озвучивать я его не буду, боюсь сглазить первоначальный.

***
Вот и наступил он, день ИКС. Или как там надо говорить, день Х? Неприятные ассоциации вызывает, заморский икс и наша ха не просто похожи, а – копии друг друга.

Так, сменные вещички братишке я уже надыбал, много ли ему надо. Всё из той же часто упоминаемой кучи шмуточек, плюс прихватил кое-что из приобретений Тосика, всё-таки новоявленный папаша не удержался от ряда носильных покупок. Ребёнка я, понятное дело, не в руках потащу. Но и не в переноске на груди. Путных переносок у нас не видел, это – порождение американского кино, а как некоторые тётки делают, в платок большой или в шаль заматывают, её себе на шею вешают, узлом сзади завязав, да руками снизу придерживая, мне не с руки. Когда-нибудь попадался парень, чтобы так младенца нёс? То-то и оно.

Ванятка поедет «в гости» с комфортом, в нашей самой большой спортивной сумке, я её уже давно выстирал, дно устелил, чем положено. На случай протечки и конфуза. Игрушек захватил с собой, немного, чтобы не очень заметна была их пропажа. Что ещё забыл? Соску?

Еду? О нет, вовсе не забыл. В смысле, о ней не забыл, а вот зато не сказал, что молока у матери практически не было. Возраст? Жара? Нервишки? Или всё, вместе взятое? Ну что же, на нет и суда нет.

Я вот совсем неизбалованный. Поэтому и Ваню баловать не след. Велел Татьяне купить молочные смеси. Они уже давно без талонов-купонов продаются, и не через детские поликлиники распространяются, я узнавал. Но только – отечественные, не импортные. Это хорошо, в наших синтетики поменьше.

Здоровски, что можешь распорядиться действиями взрослой тётки, да ещё и не родственницы. Такого сроду не выпадало до этого случая, надо на всю катушку попользоваться. Не для самоутверждения, как вам, наверняка кажется, а хочется, чтобы с тобой хоть иногда считались. Не всё же глупости делаю, иной раз и что-нибудь умное выдам.

«Малыш»: молочная смесь с рисовой мукой, то же с гречневой и с овсяной. Баночки протертого яблочного пюре. Или это мальцу ещё рано? Пусть сама Львовна разбирается. Часть отданных ей денег, кстати, на кормёжку братика и была выделена.

Что-то забыл? Ничего, всплывёт по ходу дела.

Главное, чтобы «похищение» прошло, как по маслу. А не как по говну, хотя оно тоже мягкое да скользкое.

***
В субботу, перед днём Х, я здорово-таки распсиховался. Уже без всякой надобности три часа провёл в опостылевших кустах, никого не хотелось ни видеть, ни слышать. А уж тем более – разговаривать с кем-то. Рассчитывал всё последний раз обдумать. Гайки, так сказать, подкрутить. А вместо этого – сидел на пеньке с блокнотиком (не маминым бизнес-еженедельником) и дурью маялся. Пытался успокоиться.

Играл в слова, эрудит, что ли, эту игру называют. Только в ней двое участвуют обычно. Чертится квадрат, развивается на клеточки, посередине квадрата пишется слово какое-нибудь, желательно, подлиннее. Потом каждый игрок, по букве к первоначально имеющимся буковкам прибавляя, вписывает в клеточки новые слова. Существительные, нарицательные. В единственном числе. Смысл в том, чтобы слова были подлиннее, тогда очков больше заработаешь.

Ну, а я эту игру переделал. Не важно, длинные слова выходят или короткие, важно побыстрее заполнить весь квадратик, потом выписать сочетания букв, которые самопроизвольно получились по каждой горизонтали и вертикали. Затем их разбить – каждое – на две части… и такое выйдет! Обхохочешься иногда до колик. Получается иной раз, конечно, абракадабра из множества согласных и одной гласной. Но чаще всего… Я даже подумывал: как бы мне этот способ запатентовать.

Для чего?

Ну как же. Сейчас только ленивый не пишет, так? А что обычно пишут те, кто писать не умеет? Правильно, фэнтези! В порядочном фэнтези полно героев, и названий мест, кстати, немерено. Героям нужны имена, странам, городам – тоже. Умудохаешься их придумывать, да ещё есть опасение: такое когда-то у кого-то уже было. Тут и поможет мой способ. Судите сами: Онатомо Козепал. Это явный дворянин. Блаародный. Сасупонто Винанулик. Это – его слуга, по звучанию ведь слышно. А если кому запарно каждый раз писать такие длинные буквосочетания, то вот, пожалуйста, короткие, четыре на пять или пять на пять: Ноно Кожюл, Элас Алара, Пайт Досик, дама Нома Рабик; имена подлиннее выглядят так: Зудек Анарт, Оваго Гикар, Плюро Гомул, Труда Рисом, Бакол Арука… Фу, рука устала. Ударения ставьте, как угодно.

Самую прикольную штуку не скажу: там мат на мате случайно получился и матом же прикрылся!

***
В день косолапой буквы ВСЁ прошло не как по маслу, как по сметане! Имею в виду: масло жёлтое, нет-нет да что-нибудь поганенькое в нём «зачернеется», а сметана – белая-пребелая, та, что не из сепаратора, но такую я один раз в жизни и пробовал.

Как будто Кто-то убирал с моей дороги все препятствия! Как будто во сне всё снилось! Словно в игру играл, где абсолютно ВСЁ от меня одного и зависело!

Какого… нет… за каким дьяволом бесхвостым потащился я к Татьяниному дому самой короткой дорогой?! Ни спешки. Ни погони. Совсем ничего. Зачем???

Как вдруг.

В общем-то, понятно, почему хотел поторопиться. Чтобы скорее всё кончилось. Ну, или – началось. Что я и поимел.

Кратчайший путь вёл через пустыри, мимо облезлых домов, окруженных поломанными зарослями пониже и чахлыми рощицами (пусть простит мне Ушинский это словцо) повыше. И мимо помоек, а как же.

На полпути к «моей» купе кустов, на повороте, около покинутых гаражей, между переполненных мусорных баков, увидел такое…

Вернее, сперва услышал.

Сначала – тихие всхлипывания и жуткие матюги шёпотом, почище моих «квадратных», потом – шуршание, как будто клеёнки. Приглушенный звук падения чего-то на землю, затем – плач грудного, уж в этом я не ошибусь, ребёнка, потом – проворный топот ног.

Я ринулся вперёд.

Только и мелькнул за противоположным углом брошенного гаража неясный силуэт тётки, одетой в лохмотья.

На ватных ногах приблизился, конвульсивно прижимая к плечу сумку со сладко посапывающим братишкой, уже зная, что увижу, но уговаривая себя: этого не может быть! это ошибка!

Увы, ошибки не было. На грязной земле, замотанный в грязный полиэтилен, лежал пеленочный младенец.

«Вот те и Онатомо Козепал!» - проскочило с какой-то дури в голове. Что теперь делать-то?



Глава 19. Первые последствия и разговор с самим собой

Что делать, что делать! Снять штаны и бегать! А можно так, повежливее: задрать хвост и бегать! Если не обидно иметь такое вот продолжение позвоночника…

Но мне тогда было не до смеха. Остолбенел, с места не сдвинувшись, свело челюсти, даже рот раскрыть сразу не смог, чтобы крикнуть что-нибудь (только вот что?) этой тётке, этой суке - выбрасывательнице живых душ.

А когда губы наконец разлепились и ноги перестали быть ватными, было уже поздно.

Хотя, как по мне, поздно было с самого начала. Конечно, мог бы кинуться бегом и вцепиться в тётку – что она более чем не молодая, я понял, несмотря на шок и кратковременность происшествия.

Ха, кинуться-ринуться, с братцем-то через плечо... Скорее уж начать орать, как в попу укушенный – на неё, падлу, а точнее, обращаясь к падловой спине или тени её спины. Либо…

Что сделал бы любой нормальный человек на моём месте? Побежал и позвал… ну, если не на помощь, то хотя бы проинформировал кого-нибудь о жуткой находке. Желательно, взрослого, потому что от детей в таком случае толку не будет совсем…

Да только я-то – не любой нормальный! У меня в дорожной сумке свой подарочек вот-вот проснётся. Не могу же я…

А вдруг могу?

Если захочу?

А я – хочу?

Чёрт побери двести сорок три раза, и почему я всегда в какие-нибудь истории вляпаюсь! Ведь так хорошо всё начиналось!

А... хорошо ли?

Что я вообще делаю? – наконец отмер я.

Бухнул на потрескавшийся асфальт сумку, и бешено стучащее сердце дало сбой, пропустило удар и ухнуло куда-то вниз. Где моя голова? Так херакнуть братишку! Хотя дно сумки и умягчено, но косточки у детёнка нежнее небось, чем у курёнка!

Соберись и действуй, как нужно. Думаете, сейчас снова спрошу: а что – нужно? Да ни фига, уже пришёл в себя, ещё точно не знаю, как, но уже знаю, что именно буду делать. Потому и сумку поставил.

Хочу руки иметь свободными.

Осторожно заглянул в чуть приоткрытую сумку. Слава богу, Ванятка спит как в собственной кроватке. Аж завидно на секунду стало: так сладко посапывает, а я тут всякое дерьмо расхлёбывай!

Потом, почему-то не прямо, а боком, бочком, как лисица, приблизился к полиэтиленовой замотке.

Это не замотка, осторожней на поворотах, ты, гнусь! Это – человек! Тут осознал, что не слышу дитячьего плача, и уже довольно давно. Или показалось? Со страху?

Присел на корточки и дрожащими руками стал разворачивать всё-таки, ура, подающий признаки жизни свёрток. Младенец завёрнут с головой в рваный павловопосадский платок (похожий был у бабули, но совсем другого цвета и почти новый), а ножки торчат наружу, кривые и босые, никакого ползунка или там сложенной пеленки между них, так что пол младенца сходу определяется. Прекрасно, что мальчишка, то есть не то прекрасно, что именно мальчишку, а не девочку, выбросили, словно тряпьё изношенное, тут без вариантов, да хотя бы жаба рогатая родилась – будь прокляты те, что детей губят, уже на свет вылезших!!!

Прекрасно для меня, потому что мозги, сперва застывшие, как муха в желе, начали вдруг лихорадочную работу…

По исправлению ситуации, если можно так выразиться. Правда, кто я такой, чтобы теперь браться что-либо исправлять? Сам себя загнал в тупик, и не только находкой-нежданчиком, а казалось, так хорошо всё продумал…

Значит, не больно-то хорошо, раз такие вещи происходят…

Ну вот, по всегдашней привычке по второму кругу пошёл. Это дело мы прекратим. Немедленно. Сейчас не думать надо, действовать!

Напридумывался, умник, харэ, братан! Гляди, промедлишь, доиграешься до беды. Тем более, что начерно уже сообразил, как быть. О беленьком после порассуждаем, когда время появится, а сейчас его нет, нет, нет!

Давай, мешкай дальше, и будет поздно, и всю оставшуюся жизнь станешь с этим… жить.

Ну уж дудки. Поминутно озираясь по сторонам, размотал мерзкие лохмотья, освободив, к удивлению моему, достаточно упитанного младенчика, что мне тоже на руку, будь он как жертва Освенцима, проблем бы прибавилось, и уже было хотел стащить с себя провонявшую потом футболку, не голым же нести малыша, но вовремя спохватился.

Можно сделать лучше, а, главное, умнее.

Расстегнул большой карман на многострадальной сумке и нежненько, насколько смог, руки у меня таки тряслись, но не сильно, вытянул из него ползунок с утятами. Хорошо ещё, что кое-какие тряпки детские с собой захватил, а не всё намеченное порциями к Татьяне стащил, ай да я.

Присев на корточки, попытался запихнуть опять начавшего подвывать младенца в ползунок. Никогда не думал, что это настолько сложно. Дома лихо управляюсь с Ваняткой, хотя именно переодевание доверяют редко. Словно я способен уронить ребёнка с пеленального столика. Это я-то, медбрат Василий, чёрт!

Коленки – далеко не лучший столик, вдобавок, ползунок был не совсем по размеру. Ничего, большое – не маленькое. Надел-таки.

Головку попробовал обернуть своим носовым платком. Потому что чепчики оказались где-то совсем вне пределов досягаемости, если они вообще были в сумке. Носовых платков по жизни не имел, разве что в глубоком детстве, а сегодня утром, словно что-то подтолкнуло, выстиранный Тосиков сморкальник с верёвки в ванной стащил. Так что, наверное, на небесах всё же Кто-то есть.

Так, что-то я путаться начал, а ну, собраться! Мне ещё такое предстоит, что прямо не знаю, как справлюсь. И время против меня работает, ещё как против.

Повесив на плечо сумку, а второй рукой неловко прижимая к себе живую находку (мелькнула мысль: не сломать бы ребёночку шею!) И сразу же пропала, есть дела поважнее, и не может же этот Кто-то такое допустить, вот сейчас, со мной, с нами!

Других допускает же! Вон, в больнице когда кантовался, при дедушках, так и там, хотя, казалось, ну при чём тут старики, а вот поди же ты, про умерших младенцев во до чего наслушался, от медсестёр да санитарок, понятно. Почище дурацких страшилок про Красную Руку да про Гроб-на-Колёсиках.

Ладно, что там другие. Самому бы выкрутиться, да не напортачить. Тут и скрючило меня от внезапного приступа смеха: не только самому бы выкрутиться, а нас троих выкрутить: Васятку, Ванятку и… Непонятку! Вот же блин, в трёх лицах един.

Стоп. Это уже что-то из другой оперы. Тяжёлой рысью поскакал со своей ношей в кусты. Ещё не те, понятно, что так долго были моей штаб-квартирой. А другие, вокруг которых – крапива почти по шею. И не спрашивайте, как сквозь неё продрался. За полосой препятствий имелось нечто вроде травяной полянки, на моё счастье.

Там я сделал ченч: вынул Ванятку из импровизированной (не до красоты слога сейчас, а всё же) колыбельки, а на его место уложил Непонятку. Зачем?

Сейчас поймёте. Хотя у меня просто поджилки тряслись, и ноги сами собой назад поворачивали, до того не хотелось делать того, на что вынуждали обстоятельства.

Хорошо опять же, подкидыш не шибко грязный. А то я просто не знал бы, что предпринять. Вернее, как объясниться.

Уложив Непонятку – пусть его пока так и зовут, скоро он имя сменит, а на какое, вы, видимо, уже догадались – в сумку, сунул ему в рот братишкину пустышку. Моя маман – ярый противник сосок, а Тосик считает, что «мы в своё время сосали, и он пососёт, поразвлечётся, потренируется, чай, зубки не выпадут, раз ещё не выросли».

А потом задвинул сумку в самую гущу кустов, попытавшись сплести из их ветвей нечто вроде шалашика.

Что, если кто-нибудь на моё творение наткнётся? Даже думать об этом не хочу. И не буду. Тем более, это ненадолго. Совсем ненадолго. Надеюсь.

Вихрем вылетел из кустов с Ваняткой на руках, который, кстати, уже давно проснулся. И побежал… Куда? Назад, к Светлановскому, хрен его раздери, универмагу. Но, как ни спешил, догадался прихватить всё из той же сумки рожок с гречневой смесью «Малыш». Если что, рот братишке заткнуть.

Господи, проносилось у меня в голове на бегу, - чем только думал? Что за помутнение на меня нашло? За каким козьим наком разработал такой несообразный план? Разве мало в нём проколов и недочётов? Да хрен бы с недочётами…

Справедливость восторжествует, говоришь? Ну-ну! А злобы в нём, в плане – сколько? А – идиотизма? А – неумения себя на чужое место поставить?

Как, ну как я мог думать, что смогу, как говориться, «делать хорошую мину при плохой игре» - то есть подыгрывать родителям в их… не знаю, как даже назвать, безутешном горе? Татьяна-то права была, меня отговаривая! И кто внушил, что вот таким подлым образом можно не то, чтобы просто наказать, а доказать что-то? Только одно и докажу, уже доказал: я никудышный. Ни на что не годен. С внешностью дурацкой, с постоянной невезучестью, с мозгами наизнанку, рождающими бесчеловечные планы.

Небось, считаете, до костей меня пробрал младенец около помойки? Да, и он – тоже. Но вышло так, что это – повод, не причина. Серьёзный повод всё изменить, повернуть и назад вернуть. Иначе – всё.

Да ещё, как на грех, вспомнил статью чудовищную, хотя бег по пресечённой местности с Ваняткой на руках, всё больше проявляющим признаки беспокойства, никак не способствовал посторонним воспоминаниям, но...

Хотя воспоминание было не совсем посторонним. Упорно лезло в голову «краткое содержание» статьи о двух мальчишках из благополучной Англии, которые, сами толком не зная, для чего, потому что обоим было всего-то по десять лет, утащили из магазина, у буквально на минуту отвлёкшийся матери, пока та расплачивалась за покупки, двухлетнего малыша.

Не очень-то помогли и установленные повсюду видеокамеры. Правда, одна из их записала, что к топчущемуся среди покупателей малышу быстро подошёл мальчишка лет одиннадцати, взял его за ручку и куда-то повёл. Сначала полиция решила, что это – два брата, не имеющие отношения к делу, но на всякий пожарный плёнку показали матери пропавшего мальчика, и та она мгновенно узнала на ней своего сына. Точных имён действующих лиц я теперь уже и не упомню, зато из памяти не выветрилось, что именно проделывали с несчастным малышом двое малолетних похитителей.

Короче, на железной дороге было через два дня найдено тело злосчастного малыша, перерезанное поездом. Но оказалось, что до того, как попасть под колёса, мальчик был до смерти забит арматурным прутом и камнями, которые нашли неподалёку от места трагедии. Вдобавок, на личике двухлетки остался отпечаток от сильного удара ботинком, совпавшим по рисунку подошвы с ботинком одного из киднэпперов, которых теперь пришлось называть просто и прямо – убийцы.

Кстати, обвиняемые своей вины до конца не признали. Но все улики были против них. Ещё выяснилось, что накануне похищения ребята вместе смотрели видеофильм-ужастик, где в большую куклу вселяется злой дух и начинает бесчинствовать, убивая людей и сея вокруг страх, но крутые главгерои фильма в конце концов жестоко расправляются с ним. Так ни это ли подтолкнуло реальных мальчишек на чудовищное убийство ни в чём не повинного, ага, всплыло имя, Джеймса? В статье вообще-то говорилось об ужасах, наблюдаемых с экранов, и их влиянии на «подрастающее поколение», рассматриваемый случай приводился в пример.

Это я сейчас причесал свои мысли, по прошествии времени. А тогда в голове скакало: Англия – магазин - мальчишки – видеокамера - железка – след ботинка – кровь – малыш – сами ещё дети – кукла – садисты - забили до смерти…

Со всего лёту споткнулся, чуть не клюнувшись носом в землю. Насилу равновесие удержал. Потому что вспомнил: мать тоже эту статью читала! Она же мне её и показывала! Вдруг она как раз сейчас про статью эту вспоминает? С пеленашкой-то ещё легче справиться!

Боже мой, взмолился неизвестно кому, только бы успеть. Скорее, скорее, скорее! Только бы Ванятку вернуть, уж если не в коляску, откуда взял, ведь чудес, как я сегодня убедился, не бывает, а если бывают, то злые, то прямо в руки отдать родителям, успев до скандала в универмаге, до поисков, до ужаса.

Объяснения? Что-нибудь по ходу дела придумаю, не о том сейчас речь, а потом – пулей назад, за сумкой, за сумкой в кустах брошенной, за сумкой с её жильцом, и отдать, отдать, отдать, срочно, срочно, срочно!

Кому? Что значит «кому»? Татьяне Львовне…

Больше ведь некому.



Глава 20. Великий распутаник

– Ты куда летишь сломя голову? – ввинтился в пылающие уши ехидный, ну, или мне так показалось, голосок бабы Клавы.

Надеюсь, вы её ещё не забыли? «О небеса в жёлто-зелёной продриси, –пронеслось в моей разламывающейся голове, – только тебя тут и не хватало!»

Бабка, приблизившись на расстояние, опасно похожее на то, которое называют «вторжением в личное пространство», заголосила:

– Тута родители твои с ума сходят, мать в истерике бьётся, орёт на всех перекрёстках, что дитё грудное у неё средь бела дня стянули, а рыжая дубина ваша уже собрался всю милицию на уши поставить, да повезло идиоту, дуракам всегда счастье: позвонить в отделение не догадался, сам туда полетел, да и наскакал… аккурат на участкового. Слово за слово, и твой новый папочка («Нет, какая противная старушенция!» – мысль мелькнула и пропала, не до того было, ой, не до того) – дал Сан Санычу по мордалам, и теперь сидит в предвариловке… или как там его, в обезьяннике…

– Оскорбление при исполнении, вот как это называ… – баба Клава, внезапно осёкшись, остекленевшим взглядом уставилась на мою сумку, а я осознал, что погиб, и притом окончательно.

Ноги мои-переноги, мать их через колено и чашкой оттуда же прикрыть – сами принесли меня вовсе не к универмагу, куда собирался, куда стремился, а... прямиком к дому.

Чёрт, чёрт, дьявол! Было бы мне размышлялки на бегу размышлять про эту Англию клятую и ужастики её британские. За дорогой бы лучше следил, харя ослиная, она же жопа ишачья, и всё это – я, я, я!!

Так. Так. Так! А ну, стоп. Может, так и к лучшему. Почему я настолько бабки перепугался, что чуть не бросился на неё с кулаками, только бы она заткнулась?

Вот сейчас посмотрим, недаром же я рыжий… лис… или кто там… ну, не Чубайс, разумеется. Но ведь и не последний мудила из Нижнего Тагила…

Сейчас, сейчас, проверю сам себя на блохастость… Ладно, на вшивость, не цепляйтесь к словам, и без вас тошно и некогда…

Сейчас... Вот сейчас... Пора!

– Бабушка Клава, – говорю самым что ни на есть медовым голосом, аж сладко во рту сделалось, а такая горечь была, что ни в сказке сказать, ни пером описать, – чего это вы тут такие ужасы рассказываете? Вы же не настолько плохо видите (чуть не брякнул: «Не совсем же вы слепая», да вовремя удержался), чтобы Ванятку не узнать? Правда?

А? – продолжаю лучезарно улыбаться, – это я его из коляски забрал, рядом какие-то чёрножопые чуваки всё крутились, мало ли, что у них на уме...

– Тогда почему?.. – задохнулась вконец запутавшаяся Клавдия, но я не дал ей завершить всплеск, или выплеск, кто тут разберёт, возмущения, кстати, совершенно законного, хотя эта наша «история с биологией» – вовсе не её собачье дело.

– Потому, – назидательно произнёс я, – что не нашёл я в этом дурацки перепланированном универмаге ни мамы, ни того, кого вы так грубо "дубиной" обозвали. Слышу, Ванятка вопит-надрывается, что, я голос брата, по-вашему, не узнаю? Зашёлся весь, красный, сто пудов, от натуги обделалася…

– Вот, сами понюхайте, – и, судорожно вытащив полуживого от усталости и странно проведённого дня братца из импровизированной колыбельки, которая сумка, попытался поднести обмякшее тельце поближе к нюхальнику бабы Клавы.

Что особого труда не составило, у записных (!) сплетниц нос знаете, какой длиииииииныыыыый…

– Тьфу на тебя! – бабка Клавка отшатнулась от меня и моего «подношения». – Я не про то! Какого рожна ты родителей не предупредил, что мальчонку забрал???

– Как это – не предупредил? Пол-квартала обегал, их разыскивая... круги вокруг универмага нарезал, потом домой припустил... вы только гляньте, гляньте повнимательнее, с меня же льёт, как из ведра…

Последнее утверждение было чистой правдой. Пот тёк градом. А значит, и всё остальное можно (и нужно!) правдой считать…

– Погоди-ка... – начала было Клавка какую-то новую мысль, или возражение. Вполне допускаю, хотела спросить про так кстати оказавшуюся у меня с собой сумку, или ещё чего похлеще выдать… Но…

Может ли слон съесть тонну бананов? Может-то может, да только кто ему даст! Вот и я не дал старухе продолжать. Было уже совсем некогда, а ждало столько дел…

– Какого рожна вы меня тут задерживаете? – сорвался я на визг. - Что ваще происходит? Где моя мама? – наступал я на опешившую бабку.

Сроду так со стариками не разговаривал, а тут пришлось… «Жить захочешь, ещё не так раскорячишься». Анахронизм??

– Вы что, не врубаетесь, что её немедленно успокоить надо? А вы меня болтовнёй дурацкой отвлекаете, только время зря тратите! Если что ужасное знаете, так и скажите, не мямлите (хотя что-что, а уж мямлить баба Клава не обучена по жизни), маму что, «Скорая» увезла??? Ну!

Бабка быстро сбавила обороты. Что ей оставалось делать? Время Года её здорово напугал. Ай да я!

– Дома, дома твоя мамочка, не волнуйся, внучек, - залебезила она, и, кажется, даже уменьшилась в размерах, хотя и раньше особо крупной не была. – С ней сейчас соседка с третьего, валерьянкой отпаивает. И ликерчиком... вишнёвым...

При последних словах бабуся невольно облизнулась. Ишь, лакомка престарелая… Кто о чём, а вшивый о бане...

Рванул прочь от остохреневшей бабки, а по сути, спасительницы, ведь она мне подсказала, как действовать, пусть и невольно.

А на бегу повернулся и эдак вежливо, вполголоса, прокричал: «Спасибо!»


С соседями ссорится не след. Мало ли, на что пригодятся. Не плюй в колодец – вылетит, не поймаешь... Тем более, мне действительно было, за что бабку Клавку благодарить.

***
К удивлению, дома оказалось всё не так страшно, а, главное, не так долго, как я опасался... Непонятка-то может ждать сколько угодно в этих самых кустиках, да в том-то и беда, что ждать он совсем не может!

Точнее, не должен. Я вкрутился в эту историю, причём не совсем случайно - мне её и раскручивать...

Сначала, конечно, дома был Ад и Израиль. А в придачу - Южный Йемен старых времён, про него дед рассказывал... что-то ужасно секретное... Но малоформатное.

Сердобольная соседка поспешно ретировалась, не забыв прихватить с собой недопитый ликерчик, и вовсе не был он "вишнёвым", как Клавка сказала, всего-то поддельный «Амаретто» (уже в этом разбираться начал, благо деньга в нашей семьишке завелась, пусть и временная).

Убралась соседушка как нельзя кстати, потому как мать, даром, что полулежала на тахте почти в прострации, со стаканом (кто это ликёр, даже левый, стаканами глушит?) в одной руке, и рюмкой вонючей настойки валерианы в другой (хороший же коктейль ей сработала добрая соседка), резво вскочила, хотя я выставил Ванюшку вперёд, как знамя, или, скажем, щит, чтобы показать: всё, мол, в порядке…

Говорю, резко вскочила, обе стеклянные посудины упали и покатились по паласу, а я получил жутко болезненную пощёчину, вернее, две. Потому что мать била от души, с обеих рук. И где только такому женщин учат? Не понимаю.

Устал уже считать, которые они, пощёчины, были по счёту. Да и наплевать, некогда. Зато чуть братца не выронил, не от боли, от неожиданности. Хотя... что я мог ожидать в этой ситуации? Бурных объятий и горячих материнских поцелуев?

...кстати, они тоже последовали, когда мать осознала, что с младшим сынишкой всё более-менее тип-топ. Хотя предварительно поорала на меня минут пять, пока я, стараясь перекричать её, быстро выдавал ей ту же версию событий, что бабе Клаве озвучивал...

Да ещё пять минут потратил, объясняя, что Антосика она сама из ментовки вытащит, с её-то способностями, не мальчишке же, в моём лице, этим заниматься, в самом деле.

Ой, мне позарез некогда, петля и палка... И гаррота! Бежать надо. По своим, мальчиковым, делам. Которые мальчишеские. Которые я сам же себе и сбил, не доделал, бросил, в эту «историю» с плачущим братиком ввязавшись. Извини-прости-сорри, а я побежал.

Уже оторвавшись от дома на приличное расстояние, сообразил: надо будет придумать и дать, по крайней мере, ещё два объяснения, или разъяснения, да повразумительнее...

Удивляюсь, почему об этом пока не спросили. Не иначе, от шока. Первое: зачем меня одного понесло к Светлановскому универмагу? Раз знал, что туда родаки намылились, отчего с ними не пошёл?

Тут-то я отмотаюсь. Скажу на крайняк, что не маленький уже, чтобы под ручку с ними ходить…

А вот второе... второе неприятнее: зачем у меня при себе сумка большая оказалось? Для каких таких целей?




Глава 21. Воспоминание третье. Мой папка, или Гараж и белка на дереве. Часть 1

Сумка-сумка… Да плевать я хотел на сумку, а заодно и на объяснения. Мало ли, зачем она мне понадобилась… Может, хотел по старой памяти на рынок сгонять, предкам сюрприз сделать. Слабой после родов матушке овощей-фруктиков купить. Не подешевле, как раньше,а самых лучших, отборных.

Если допустить, что на нашем рынке такие имеются. Цена, как мы знаем, ещё не о чём не говорит, хотя часто бывает, что мало заплатишь – дерьмо и купишь, это правда, а внешний вид бывает обманчив. Кто не видал, как бабки тряпочками, хорошо, хоть не подолом своим, яблочки полируют, чтобы блестели?

Рынок, на который я обычно ездил, несколько в другой стороне, но кому какая забота?

Некому, да и незачем в расследования пускаться, тоже мне российские Коломбы нашлись! Не Колумбы, которые Христофоры, а Коломбы, которые сыщики. Из мерикосовского сериала. Правда, там один только был. Множественное число для усиления впечатления я употребил… А по-итальянски, случайно знаю, коломба – значит голубка. Или это на корсиканском? Языке или диалекте? Просто читал не так давно Проспера Мериме, того, что Кармен придумал, не оперу, конечно, саму героиню, так у него есть одноимённая…

Коломбо из сериала – тот ещё голубок, настолько въедливый тип. И, вдобавок, вспомнил я, что тогда ещё этот сериал у нас не показывали. Блин…

Фу ты, боже мой. О чём это всё? А вот… небось, считаете, опять запутался и понесло меня в даль светлую, то есть мутную, то есть поскакала белочка да на боковую веточку, так?

Так, да не так. Это я притормозить в своём рассказе хочу. Накал, нахрап и всякие там эмоции разбавить.

Не бросил Непонятку в кустах, не парьтесь. Но об этом попозже расскажу. Пока что беру, как его… тайм-аут?

Не просто для того, чтобы отдохнуть самому и вам дать расслабиться. Это если вдруг решить, что моя история хоть сколько-нибудь вас зацепила. Что она задела Васятку, а в придачу, и многих других, сомнений нет. Хотя бы потому, что мы – её непосредственные (ништяк словцо? То-то же!) участники.

Что касается посторонних людей вроде вас... Посторонние – они потому так и называются, что по сторонам стоят, или сторонятся... Ваше право, чтоб их всех.

Ну, а мой выбор – не непосредственно (опять сорвалось!) продолжение писать, а о другом, потому что сообразил вдруг, что про дедушку рассказывал, про бабушку – тоже, матери и так много места здесь уделено, вдобавок...

Ну, вы меня поняли, надеюсь.

А вот про отца... нет, в повести, или что я такое тут пытаюсь изобразить, полно упоминаний о нём. Но это всё не то, не то. Не складывается образ папки, хоть убейся. Вдобавок, он так за последние годы изменился… отец, не его образ, конечно.

Только что стукнуло в голову: может, переменился я сам? Неужели, наконец, взрослею? Хотя иногда мне кажется, что ребёнком я был очень недолго, сразу в подростки угодил.

Ладно. Расскажу историю про папку, как раньше про деда и бабулю. Иногда один случай о человеке может сказать больше, чем его автобиография. Которую, кстати, отец уже никогда, никогда, никогда не напишет. Такая глупость ему сроду в голову не пришла бы.

Отец был человеком действия. Гораздо более жестким, чем дедушка. Решил – значит, сделал. Хотя... это опровергается историей с Татьяной и прочим, да тогда про неё знать я не знал, а знал бы, так и не заботило бы меня это. Мал ещё был. Хотя и не настолько, чтобы ни фига не понимать, что между мужчинами и женщинами происходить может, что происходит и чего не происходит.

Но речь пойдёт не о том. Мне десять лет, даже больше, потому что на дворе – начало лета. Каникулы. Как сейчас помню, мать спорит с отцом, надо ли меня брать с собой на неделю к его другу. Потому что отец не в гости едет, там надо помочь машину ремонтировать, вернее, даже собирать из запчастей, вот, а про папины золотые руки уже говорилось...

Никогда особо механизмами не интересовался, правда, и в куклы не играл, вы чего, ребята, но поехать хотелось ужасно. Во-первых, много слышал о папином старом друге дяде Боре. Ещё ужасно интриговало то, что он круглый год живёт на даче. На самом деле, это была, разумеется, не дача, а зимний дом, в одном из подгородных посёлков. И удобства на улице, но это я узнал только тогда, когда мы туда приехали. Для десятилетнего мальчишки, сами понимаете, это всё такая фигня...

Несмотря на бурные протесты, мама проиграла отцу эту схватку. В результате чего я оказался в этих самых «гостях».

Беру это слово в кавычки, хотя ведь заранее знал, что едем мы не гостить, а работать. Но почему-то – вероятно, по детской наивности – был уверен, что меня ни к какому сбору (собиранию?) машины не припашут.

Собственно говоря, я ошибся. А мог бы и догадаться, потому что отец, когда на него находило такое настроение, пытался увлечь меня разными техническими штучками. Например, мы с ним читали вслух, не потому, что я читать не умел, слуга покорный, как говаривали в *** надцатом веке, а для того, чтобы обсудить прочитанное тут же, на месте, книжечки очень не свежего года выпуска «Радио - это очень просто», «Телевидение – это очень просто», и даже пытались покуситься на самый трудный из этих научно-популярных трудов, «Цветное телевидение – это почти просто».

Не пошли у меня они от слова «совсем» (если так тогда не говорили, то я в пролёте, но когда я в нём не был? Дай бог, чтобы не в лестничном. Правда, смешно?). Мне было скучно. Неинтересно. Наконец, просто не нужно! Я куда с большим удовольствием почитал с папкой вслух что-нибудь художественное. Но...

Теперь мне кажется, что отец сделал тогда ошибку, которая и сыграла отрицательную роль. Он сразу предупредил меня, что прогресс не стоит на месте, и телевизоры нового поколения в корне отличаются от тех, что в наших книжках описывались. А когда я спросил, зачем же читать про всякое старьё, мне было отвечено, как сейчас помню, что «идти надо – от простого к сложному, от старого – к новому, и никак иначе».
Хорошо бы, отец сам своего афоризма придерживался. Да куда уж там… нет, в каком-то смысле он и следовал своему афоризму, раз пошёл на новых русских работать. С другой стороны, они же были старыми бандюганами!

Ну всё это в пень. Буду продолжать. Сколькими-то абзацами выше я писал, что мог бы догадаться, что меня везут «приобщать» к мальчишеским, а точнее, мужским занятиям.

Что может быть увлекательнее, чем своими руками, из деталей от разных машин, собрать одну целую? Да ещё такую, чтобы ездила?

Знаете, для меня более увлекательных вещей великое множество. И в десять с половиной лет так было, потому что, промаявшись день в гараже, надышавшись краской, смазкой, бензином и непередаваемым гаражным запахом, где смешивались любые ароматы, кроме приятных, я был отпущен на вольный выпас с напутствием дяди Бори, который после этого мне крепко разонравился:

– Нет, Паша, твой наследничек – не техническая косточка! Ему бы девчонкой родиться, так было бы в самую тыковку. Представляешь, пока ты вещи разбирал, спрашиваю твоего Васю, какие он детали машины знает, что в ней есть, из чего она состоит? А он мне отвечает: колёса! Спрашиваю, может, ещё что назовёшь? Он мне: руль! Потом, правда, вспомнил сиденья, багажник и тормоз. Даже капот не забыл. Но, когда я его спросил, что такое карбюратор, карданный вал и уже не помню, что ещё, он только рот на меня разинул. Эх, капот тебе в рот, даже мотор не вспомнил!

С покрасневшими ушами, щеками и даже затылком я пулей вылетел из гаража, сопровождаемый отцовскими словами, которые немного смягчили обиду. Эх, знал бы я, во что выльются эти слова сегодня же вечером...

А папка тогда сказал:

– Да, Боря, Вася мой совсем не технарь. У него другие сильные стороны, ему с людьми больше нравится дело иметь, не с железяками. Пацану человек больше интересен, чем любой механизм, вот оно как...

Остаток дня проторчал в яблоневом садике, где под низко нагнувшимися к земле ветками устроил себе травяное гнездышко, для чего без зазрения совести оборвал море травы, растущей вдоль забора. Правда, там попадалась и крапива, но это было неважно. В гнёздышке я то лежал, уставившись сквозь кружево веток на высокое светло-голубое небо, то листал привезённую с собой книжку, не про телевизоры, конечно.

Территория у Борисова дома была богатая. Гектар – не гектар, но четверть его – точняк. За какие-такие заслуги он отхватил настолько огромный участок, мне было не очень понятно, хотя протез кисти левой руки папиного друга я, конечно, не заметить не мог.

А вечером... Вечером внезапно приехала дяди Борина жена, я еще удивился, что тётка так лихо машину водит, и начал было размышлять, зачем им нужна вторая, но меня кое-что сильно отвлекло.

Женщина привезла с собой не только разные вкусности, но и их сына. Хочу сказать, её и Бориса, а не тех самых вкусностей. Потому что от вкусностей такое не родилось бы ни за что на свете.

Как глянул я на этого мальчика… так аппетит, нагулянный на свежем воздухе, вмиг пропал.

Если не растекаться лужей по столу, или там мыслию по древу, то мальчик был калекой почище своего папочки. Тот кисть, как я понял, на заводе потерял, а этот болен от рождения, у него ДЦП, я таких видел не раз, по телику. Мне даже казалось, что смотрел я когда-то передачу, в которой говорилось, что эта беда практически преодолена. Какие-то не то вакцины, не то прививки якобы изжили в нашей стране детский церебральный паралич. То есть возможность им заболеть.

Ни фига они не изжили, и вот тому живое доказательство. Я понимал, что очень некрасиво пялиться во все глаза на бедного мальчика, но, когда тот, подергивая головой, открыл рот, и издал какое-то несусветное (одно из словечек моей бабушки) мычание вместо слов, да, вдобавок, забрызгал всё кругом слюнями, которые и вперёд летели, и вбок, и по подбородку текли, сразу понял две вещи: важную и не очень.

Не очень важная: теперь ясно, отчего Артёма отдельно посадили. Важная: мальчик еще и УО, как у нас в школе обзывались, если кто сильно тупит. То есть умственно отсталый. Вот родителям повезло так повезло...

Говорю, понял я две вещи. А надо было понять три. Что и произошло, когда дядька Борька пророкотал:

– Вот, Васька, тебе друг-товарищ на недельку. Раз ты такой человеколюбец, – при этом хозяин дома злорадно ухмыльнулся, ну, или мне так показалось с перепугу, – то легко найдёшь с Артёмкой общий язык. Это, чай, не с железяками в гараже воевать!

Я в отчаянии взглянул на отца. Тот только головой кивнул. Был бы я тогда постарше, расценил бы его кивок так: принимай вызов!

А тогда ничего толком не понял, просто был в ужасе. Съездил на дачу, называется!



Глава 22. Воспоминание третье. Продолжение

– Пап, а пап!

Молчание.

– Ты спишь?

Молчание.

Понимаю, он не спит. Спящий дышит совсем не так. Как, не скажу, а только сразу можно узнать, спит человек, или вид делает.

Не хочет разговаривать. Воспитывает. Дисциплинирует. Раз легли, значит, надо спать. Кругом тишина. Ночь глубокая на дворе. И в доме – тоже она. Ночь.

Не знаю, сколько времени, кругом светлынь. Белые ночи сейчас, а всё равно чувствуется – поздно уже. Часов в комнате нет. В ней вообще мало что есть, две узенькие кроватки с железными спинками, между ними – тумбочка, ещё два стула, надо думать, служат они вместо шкафа, потому что на них что-то лежит ненашенское, аккуратно лежит, стопочками, вроде белья выглаженного, да не убранного, и такой… как это называется… буфет, что ли, старый, разлапистый… нет, сервант, кажется. Только не посуда в нём, не сувениры, а книжки. Много, целые стопки. Полностью забит, доверху.

Мне здорово не по себе. От незнакомого места? Совсем было решил снова папу окликнуть, но не стал.

Думаю, ладно. Может, так ещё и лучше. Хотел попросить его, нет, не так! Упросить, чтобы домой меня отвёз. Прямо с утра. Ну не могу я в этих «гостях», не могу…

Понимаю, выглядит это смешно, противно даже. Один день вне дома не выдержать. Хотя вон, дошкольником был, с детсадом на дачу ездил, и ничего, стерпел. Несмотря на происки… чёртиков.

Здесь бы скобочку-смайлик поставить. Улыбочную. Или улыбочный? И не одну. Не один! Да не придумали их ещё тогда, вот что.

Некрасиво очень выйдет… Тем более, сам сюда так рвался. Но я же не знал. Что. Тут. Меня. Ждёт.

Перспектива длительного общения с Артёмом пугала куда больше, чем ремонтная возня в гараже. Не только потому, что я совершенно не представлял, что с ним делать.

А ещё… ведь папа на меня понадеялся… и этим поставил в такое положение, что теперь и не отвертеться. Домой сейчас проситься – на бегство похоже. Вроде бы как струсил. И папку подвёл. Это – главнее.

Ворочаясь с боку на бок на непривычной высокой кровати, внезапно ощутил прилив злобы. Ну для чего понадобилось такое на меня взваливать? Люди мне интересны… Надо же! Откуда папка это взял? Оттого, что железяками не увлекаюсь?

Хорошо, может, папка просто так это брякнул, чтобы дядька Борька ко мне лишний раз не канался. Но… как тогда объяснить вечерний разговор, а главное, вывод из него? Нет, мой папа зазря ничего не делает… Тогда – зачем?

***
…уже до того дошёл, что целый заговор стал подозревать. Не столько против меня, сколько в пользу Артёма. Мол, договорились-сговорились, привезли сюда специально, чтобы компанию недоразвитому Борисову сыночку составить. Наверняка, с ним никто не то, чтобы дружить, просто никаких дел иметь не хочет. Вот и нашли дурачка… на время.

Конечно, формулировал я всё это себе не так, как сейчас рассказываю. Десять лет и почти четырнадцать, это две очень большие разницы. Но суть своих мыслей передаю правильно.

Прекрасно помню: той ночью глаз не сомкнул ни на секунду. От нервного напряжения кололо во все места. Как у старикашки столетнего.

Наконец, от перемалывания мысли «кто виноват?», перешёл к мысли куда более полезной, как сейчас выразились бы, более конструктивной – «что делать?»

И, знаете, придумал. Начерно пока что. Не зря нас в школе учили: прежде, чем в тетрадку писать, для оценки, с черновиком сначала поработай - тут можно и зачеркнуть, и переправить, и заново начать. Даже вовсе испортить. Хотя не хотелось бы.

Вы поняли? Это я уже о своей задумке.

Задумка была простая. На первый взгляд. На второй же… Теперь-то понимаю, что большой чести она мне не делала. Впрочем, и маленькой тоже.

Сейчас кажется: я что-то подзабыл. Несмотря на частое хвастание замечательной памятью. Не мог у меня, хорошего мальчика (эх, пару смайликов бы сюда!), родиться такой… как бы сказать… подловатый планчик.

С виду он был очень… ээээ… вот, правильно… хитро-расчётливый. Решил: буду как можно больше времени, каждую свободную минуту, а их много, раз помогать машинку ремонтировать - не судьба, проводить с Артёмом, пытаться с ним разговаривать, играть, читать, тормошить, теребить, дёргать. Практически, изводить, что уж тут.

Но не для того, чтобы сделать калеке плохо, чем-то навредить ему. Такого желания вообще не было, уж этого мне никто не припишет. А чтобы я осточертел этому мальчишке раньше, чем он мне (хотя вот это – вряд ли, но сделаем вид, сделаем!), и находчивого Васю освободили бы от «приятных» обязанностей.

В задумке, она же планчик – теперь ясно, откуда что берётся, да? Любовь к «планированию» ещё в детстве играла со мной разные шуточки, и продолжает делать это до сих пор – было два больших изъяна.

Вовсе не был уверен, что выдержу. Что выполню задуманное. Как тут можно быть уверенным? Это первый изъян.

Не совсем понимал, вернее, совсем не понимал, как Артём сможет, при своих… ну, при своём всём, или, при всём своём… дать знать, что хотел бы, чтобы злокозненный (видали определеньице? Закачаешься!) Василий оставил его в покое? Вот вам и второй.

Какой безобразный план! Неужели я его осуществлю?

Не узнаете, откуда это?

Нет, разумеется, нет. Действительно, слова совсем обычные… и на цитату не похожи. Или там не тянут.

А всё-таки это цитата. Пусть и неточная. Из «Американской трагедии» Драйзера. Прочёл книгу как раз прошлой зимой, в десять с копейками лет. Прошлой по отношению к моему рассказу, а не к сегодняшнему дню.

Пояснение, как всегда, лишнее.

И не отобрали. В смысле, родители – книгу. Когда увидели, что читаю-то роман не по возрасту. Хотя удивились моему выбору. Ведь не Гайдар же. Далеко не Гайдар! Зато… автор на следующую букву алфавита… иду дальше… расту, значит. Да и объём у книги немалый. Зато её и муслолил три месяца. Сказать, что очень понравилось, не могу, но прочёл целиком. Больше всего судебный процесс заинтересовал… ну, и подготовка к убийству – тоже.

Короче, эти слова, что выше написаны, Клайд Гриффитс говорит. Если надо дальше объяснять, то – могу. В принципе. Но лучше книгу почитайте.

Вывод делайте сами. Только уж, пожалуйста, в мою пользу. Время Года никому худого сроду не делал. Не делывал! Разве что себе.

Ещё раз: уж очень крепко я обиделся… на судьбу, на невезение, на дядю Бориску, и, главное, на папку своего.

Так что, защищаюсь, а не нападаю. Клайдик из книжки тоже, вон, защищался… от беззащитной девушки… И дозащищался… О чём это я?


"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"