Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Список

Оригинальное название:The List
Автор: AnneM, пер.: irinka-chudo
Бета:нет
Рейтинг:NC-17
Пейринг:Гермиона Грейнджер/Теодор Нотт, Гермиона Грейнджер/Драко Малфой, Гермиона Грейнджер/Блейз Забини, Гермиона Грейнджер/Маркус Флинт, Гермиона Грейнджер/Эдриан Пьюси
Жанр:Angst, Drama, Humor, Romance
Отказ:Всё не моё.
Аннотация:1 - Одна Женщина (Гермиона Грейнджер).
2 - Пять мужчин (экс-слизеринцы, члены клуба "Змеиное логово").
3 - Двадцать желаний, которые необходимо выполнить до дня рождения.
4 - Шесть месяцев жизни (какая неприятность).
5 - Несчётное количество любовных свиданий!
Комментарии:http://www.pichome.ru/WhH
http://www.pichome.ru/Why
http://www.pichome.ru/WhU
http://www.pichome.ru/Wht
http://www.pichome.ru/Wh6

Может быть, с опозданием, но предупреждаю: в истории будут элементы слэша. Особых "глубоких откровений" не встретится, не пугайтесь. Просто те, кто уже начал читать, понимает в чём дело. Пусть легко и романтично, но автор обязан "обозначить"и эту любовную линию. Хотя она в истории и не основная, но без неё никак. Ничего не срастётся.
Так что если кто-то является поборником чистого незамутнённого гета, кому противно даже упоминание о подобных отношениях, пусть и без излишних подробностей... Пожалуйста! Избавим друг друга от неприятных моментов.
Каталог:нет
Предупреждения:OOC
Статус:Не закончен
Выложен:2016-02-17 20:13:01 (последнее обновление: 2018.04.21 19:33:39)
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 0. Ты говоришь: "Прощай", когда я говорю: "Привет"

Ты говоришь: «Да», я говорю: «Нет»,
Ты говоришь: «Стоп»,
А я говорю: «Вперёд»…
О нет.
Ты говоришь: «Прощай»,
А я говорю: «Привет».

(«Hello, Goodbye», "The Beatles")



Какое-то огромное удовлетворение заключалось в том, чтобы, взяв ручку, проставить на листе бумаги номера и записать подходящий случаю список. Не имело значения, был ли это список дел, которые необходимо сделать, целей, которых нужно достичь или просто перечень покупок в ближайшем магазине. Любой из них давал Гермионе Грейнджер чувство благополучия и уверенности в будущем, когда она только начинала его составлять, и чувство выполненного долга и удовлетворения, когда все пункты были уже реализованы.

Гермиона всегда составляла списки: когда ставила перед собой какие-либо цели, решала сложные задачи или хотела отсеять важное от простого и обыденного. Но самым любимым был список под заголовком «Необходимо сделать», потому что независимо от того, мал он был или велик, Гермиона чувствовала, что покорила гигантское препятствие, когда выполняла до самого последнего пункта всё то, что было в нём перечислено.

Она жила по таким принципам долгое время. Этим же принципам она подчинилась и в тот день, когда, сидя на краешке кровати в палате госпиталя Святого Мунго, держала в руке маггловскую ручку и изучала лежащий перед ней, пожалуй, самый главный список в её короткой жизни.

Он был новым, этот список, но уверенности в будущем не давал. Скорее наоборот: Гермиона чувствовала, что сегодня начался обратный отсчёт оставшихся дней. Она только что переехала в абсолютно новую квартиру, только что бросила старую работу, только что попрощалась с двумя лучшими друзьями, только что покинула госпиталь Святого Мунго и, самое главное, она только что дала себе обещание выполнить все пункты того, что «необходимо сделать».

Теперь, когда «главный список» вместе с маггловской ручкой лежал на аккуратном столике в её новой квартире, Гермиона внимательно прочитала его ещё раз.

«Может, поменять пункт номер три? Смогу ли я справиться с седьмым? Успею ли выполнить все двадцать?.. К чёрту! Ничего больше менять не буду!»

Легко улыбнувшись, она оставила список на столе и вышла из квартиры, плотно закрыв за собой дверь.

Прогуливаясь по парку, она вспоминала с чего начался этот день... А начался он со списка...

(Ранее в тот же день)

Сидя на краешке своей кровати в палате госпиталя Святого Мунго, с маггловской ручкой в руке и двумя листами пергамента на столе перед ней, Гермиона придумывала название её последнему списку того, что «необходимо сделать». Пока она остановилась на таком: «Двадцать вещей, которые Гермиона Грейнджер хочет сделать прежде, чем ей исполнится двадцать семь лет». До этой даты оставалось полгода, и она искренне надеялась, что учитывая жёсткие временные рамки, составила не слишком много пунктов. Вздохнув, она подумала, что, вероятно, следует на первом листе написать пункты только с первого по шестнадцатый, а последние четыре позиции (с 17 по 20) оставить на втором листе.

Во-первых, хоть она и рассказала уже Гарри и Рону об этом списке, но делиться с ними четырьмя желаниями со второго листа Гермиона не хотела. Вторая причина была ещё проще: она не надеялась, что успеет выполнить эти последние четыре пункта за те шесть месяцев, что ей осталось прожить.

Гермиона Грейнджер умрет 19 сентября, на её двадцать седьмой день рождения... Это было неизбежно, неотвратимо, предрешено. Когда она поехала на задание в Южную Америку в качестве невыразимца, то попала там под какое-то древнее проклятье, как и два других члена её команды. Оба уже умерли, каждый в день своего двадцатисемилетия. Гермиона была единственной, оставшейся пока в живых.

На тот момент, когда заклинание активировалось, самому старшему члену экспедиции Алексу МакУортеру до роковой даты оставалось всего шесть недель, по прошествии которых он умер точно в свой день рождения 4 декабря. Конечно, они уже были в курсе, что на них наложено проклятие, но наивно полагали, что это очередная бабушкина сказка, призванная отпугивать от места раскопок туристов и любопытных, и что ничего плохого с ними не случится. Тот факт, что оно всё-таки сбылось, стал тяжёлым ударом для молодой жены и двух детей МакУортера.

Элисон Глисон скончалась 1 марта, на её двадцать седьмой день рождения, спустя три месяца после смерти Алекса. К этому времени ликвидаторы заклятий и некоторые коллеги невыразимцы уже искали решение проблемы, но не успели найти его достаточно быстро, чтобы утешить родителей Элисон и её четырёх сестёр.

Так что теперь единственным оставшимся в живых членом их команды была Гермиона Грейнджер. И жить ей оставалось всего шесть месяцев.

Хотя после смерти Алекса и Элисон всем, имеющим доступ к этой тайне ликвидаторам заклятий, аврорам, невыразимцам и даже целителям из госпиталя Святого Мунго было поручено найти контрзаклятье, успехов до сих пор не наблюдалось. Поэтому Гермиона кое-что решила. Она не собиралась хоронить себя заживо в оставшиеся ей полгода. Нет. Она собиралась втиснуть в эти месяцы всю ту жизнь, которой её лишили.

Поэтому, когда она сидела на постели в госпитале Святого Мунго и составляла тот самый список «необходимо сделать», Гермиона дала себе две клятвы: первую — это был её самый последний список, вторую — она сделает всё от неё зависящее, чтобы выполнить каждый пункт. Ничто и никто не сможет ей помешать. Какими бы глупыми и обыденными, жуткими и развратными не были её желания. Гермионе оставалось прожить всего шесть месяцев, и за отпущенное время она собиралась задать всем жару.

Написав на первом листе пергамента заголовок и проставив цифры от 1 до 16, Гермиона отложила его в сторону, оставив пока пустым, и сосредоточилась на другой половине списка. Потому что, на самом деле, те четыре пункта, которые она хотела вписать во второй лист, были самыми простыми, и, в то же время, Гермиона почти со стопроцентной уверенностью знала, что ей не удастся их выполнить. Но записать всё равно следовало, ведь, даже если эти желания и останутся неосуществлёнными, для неё они значили очень многое.

Вообще-то, последние четыре пункта списка имели огромное значение для большинства женщин, пусть и не все признавались в этом. Гермиона пронумеровала второй лист цифрами от 17 до 20 и быстро набросала то, о чём всегда мечтала, но теперь никогда уже не получит.

«17 – родить ребёнка. Вообще-то я хотела бы иметь много детей, но не буду привередничать: одного мне для счастья было бы вполне достаточно.

18 – найти мужчину, который будет любить меня, и которого я смогу полюбить, и жить с ним долго и счастливо. (Как романтично!)

19 – хоть я и не такая пустышка, чтобы грезить о «Свадьбе мечты», но свадьбу МОЕЙ мечты я бы хотела устроить. (На свежем воздухе, в прекрасную погоду, с кружащимися осенними листьями и тому подобным)

20 – дожить до старости. (То есть найти лекарство от проклятия, которое якобы убьёт меня через шесть месяцев, потому что, ну, кому действительно захочется умирать в двадцать семь лет?)»


Стремительно прочитав этот короткий список, Гермиона смяла его и выбросила в мусорное ведро, но потом, немного подумав, вытащила обратно. Решив сохранить, она аккуратно сложила его и спрятала внутрь книги, лежавшей рядом на кровати. Да, четыре пункта из двадцати были недостижимы, но это совершенно не означало, что она не хотела их сохранить. Всё равно кроме Гермионы никто и никогда не увидит этого списка: она хотела убедиться, что ни один человек не будет высказывать ей соболезнования или жалеть её из-за сложившейся ситуации.

Вот почему она снова достала пергамент из книги и постучала по нему палочкой. Список просто исчезнет 19 сентября.

Как и сама Гермиона.

После этого она села заполнять первый лист, пронумерованный числами от 1 до 16. Она то задумывалась, то снова начинала писать, одни пункты выкидывала полностью, над другими размышляла некоторое время, а третьи записывала сразу. Поставив точку, Гермиона ощутила то самое, приятное чувство удовлетворённости, которое всегда приходило, когда она заканчивала составлять список вещей, которые «необходимо сделать». Теперь перед ней снова стояли трудные задачи, и она могла двигаться по жизни дальше, решая их. Словно с ней всё было в полном порядке. Она даже могла уже представить, как замечательно будет чувствовать себя, проставляя галочки напротив каждого выполненного пункта!

Покусывая губу, Гермиона заново прочла список, и некоторые пункты вызвали у неё смех.

— Над чем смеёшься? — спросил Гарри из другого конца комнаты.

— Ты просто обязан посмотреть, что я записала под номером 14, — сказала она, всё ещё улыбаясь. — Это самое забавное. Даже если я кроме него ничего больше не смогу выполнить, я всё равно буду счастлива.

— Сколько всего пунктов в твоём списке? — спросил он, сняв очки и потирая пальцами покрасневшие глаза.

Улыбнувшись, она подняла голову и уже начала отвечать, но тут заметила, как плохо он выглядел. Вид у Гарри был не просто усталый, а измученный и печальный. Возле окна стоял Рон, и, взглянув на него, Гермиона отметила те же усталость и печаль.

— Давайте-ка забудем пока про мой список, — решила она.

Двадцать пунктов на двух листах пергамента. Если бы у неё было больше времени, она бы, наверное, успела придумать больше желаний. Но у неё в запасе этого времени не было, потому что Гарри и Рон сегодня вечером уезжали в Перу. И на выполнение вещей, уже перечисленных в списке, ей тоже больше времени не дали.

Гермиона взглянула на список в последний раз, сложила листы пергамента вчетверо и спрятала между страниц любимой книги «Убить пересмешника», лежащей рядом на кровати. Она отодвинула стол, на котором писала, подальше от кровати и грустно улыбнулась. Да, видит Бог, она будет счастлива, если ей удастся выполнить до своего двадцатисемилетия хотя бы половину того, что она запланировала.

Печальней всего было то, что Гермиона знала: даже если бы у неё был в запасе целый год, и тогда она бы не успела закончить список и выполнить пункты с 17 по 20. Вообще-то, некоторым не удаётся выполнить их в течение всей долгой жизни.

А у неё и того не было. Только шесть коротких месяцев.

Ей никогда не приходило в голову, что жизнь может так резко поменяться. Гермиона не «жила моментом» и по типу характера была «планировщиком». «Создательница списков» и «разработчица планов», она никогда не жила экспромтом, не делала что-нибудь спонтанно и не поступала так, «как левая пятка захотела». Она составляла подробные планы и схемы для любого шага в своей жизни, изучая каждый аспект, каждую точку зрения и каждое решение. Каждый день и каждый час были тщательно спланированы, продуманы и рассчитаны.

К тому же Гермиона всегда мастерски составляла списки. Она составляла их, рассматривая доводы «за» и «против», когда собиралась купить что-то важное или принять судьбоносное решение. Она составляла перечни продуктов перед тем, как идти на рынок, даже если ей нужно было купить всего-то три наименования. Гермиона составляла список книг, которые хотела прочитать, прежде чем отправлялась в книжный магазин. За неделю до отпуска она составляла список вещей, которые нужно было взять с собой. Она упаковывала чемодан за два дня до отъезда и проверяла его дважды: утром и вечером накануне отъезда. И знаете... Для неё всё это было в порядке вещей. До сих пор Гермиона Грейнджер жила упорядоченной жизнью, наполненной всевозможными списками.

Но теперь с этим покончено. Да, до сегодняшнего дня каждый момент её жизни был тщательно спланирован, но в ближайшие полгода всё будет с точностью до наоборот. Никакие часы, календари и уж тем более списки больше не смогут управлять её желаниями.

Хотя, постойте... Небольшая ложь всё-таки имела место быть. Один список по-прежнему управлял всеми поступками Гермионы, а один календарь бесстрастно отсчитывал оставшиеся дни.

И как бы она не внушала себе, что должна жить полной жизнью ближайшие шесть месяцев и выполнить как можно больше пунктов из составленного перечня, она понимала, что её новые принципы до ужаса походили на её же старые... те самые — о списках, сроках и календарях. Отличалось только одно: хотя они по-прежнему управляли Гермионой, в этот раз ей никто не предоставил выбора. Никакого. Этот последний список отличался от любого, составленного ею когда-либо, а отведённый ей срок был назначен изменчивой судьбой. Какая ирония...

Так что следующие полгода Гермиону будет интересовать только одно — степень выполнения её «главного списка».

Прервав эти размышления, к ней подошёл Гарри и, присев на другую сторону кровати, спросил:

— Можно мне посмотреть на весь список?

Гермиона протянула ему книгу, в которую были вложены пергаменты, но тут же выхватила второй лист. Друг достал список, прочёл его, издав странный булькающий звук горлом, и передал Рону. Повернувшись к Гермионе, он улыбнулся, но улыбка эта вышла какой-то фальшивой, и не трудно было заметить, что Гарри практически насильно выдавливает её из себя.

Забрав из его рук книгу, Гермиона вернула второй лист на отведённое место и с напускной весёлостью произнесла:

— Не забывай, Гарри, ты обещал мне не грустить. Ты сам решил, что проведёшь вечер перед отъездом со мной, так что давай не будем его портить.

Друг поднялся с кровати и усмехнулся:

— Не забывай, Гермиона, я уже взрослый мужчина, и ты больше не водишь меня за руку и не указываешь, что мне делать.

— Ты уверен? — поддразнила она. — Большую часть нашей жизни я говорила тебе, что делать. И даже оставшиеся полгода я могу, если пожелаю, заниматься тем же. Я могу даже внести это в мой список... Например, двадцать первым пунктом: указывать Гарри Поттеру, что ему надлежит делать всю мою жизнь, или оставшиеся шесть месяцев — смотря что закончится раньше.

От этого замечания её бывший парень Рон Уизли, стоявший возле большого, во всю стену, окна в другом конце комнаты, вздрогнул. Он тоже прочёл список, но как-то мельком. Скользнув по пергаменту взглядом ещё раз, Рон махнул рукой и сделал умное замечание:

— Глупая идея... Все эти твои желания...

Потом отдал ей список, повернулся к окну, в которое пялился последние два часа и замолчал.

Наконец, уже в десятый раз за этот день он повторил:

— Что-то надо делать! — он умоляюще смотрел на Гарри, а не на Гермиону. — Чёрт побери! Я имею в виду, должно же быть что-то, нейтрализующее это проклятье!

— Если это что-то существует, — начала она, тоже обращаясь к Гарри, — я уверена, вы найдете его. Видит Бог, я уже потратила впустую четыре месяца своей жизни, пока искала это непонятное что-то и не собираюсь пустить псу под хвост ещё полгода.

Она засунула список обратно в книжку-хранилище.

Рон не выдержал её строгого взгляда и снова отвернулся к окну. Оставив книгу на кровати, Гермиона встала, подошла к нему и, приобняв за талию, мягко сказала:

— Целители, невыразимцы и ликвидаторы заклятий так же как ты, Гарри и я пытались выяснить способ разрушить это проклятье. За последние несколько месяцев много чего было перепробовано, но решения пока никто не нашёл. Рон, мы должны смотреть фактам в лицо. Я проживу до моего дня рождения, то есть до 19 сентября, и потом для меня всё будет кончено. У меня осталось всего шесть месяцев, и я не хочу тратить их попусту. Я видела, как бесполезно провели последнее отпущенное им время мои родители, когда умирали. И я не хочу повторять эти ошибки. У меня есть выбор, которого не было у них. Я не больна и прекрасно себя чувствую. Я просто проклята. Поэтому мне необходимо воспользоваться тем, что с моим здоровьем всё в порядке, что у меня есть шесть прекрасных месяцев. Я должна получить от жизни столько, сколько успею и делать то, что мне хочется. Пожалуйста, попробуй меня понять.

Она повернулась лицом к Гарри, который всё ещё помалкивал в противоположном конце комнаты.

— Вот почему вы, мои лучшие друзья, нужны эти полгода здесь, рядом со мной. Пожалуйста, не уходите. Не уезжайте в Перу. Мы уже искали способ разрушить проклятие и не смогли ничего найти. Останьтесь со мной, пока ещё есть время.

Гарри кинул на неё свирепый взгляд и почти выкрикнул:

— Нет! Может ты и отказалась искать решение проблемы, но я-то нет! Ты поступай, как хочешь, и живи ближайшие шесть месяцев так, словно больше никаких забот нет. Словно вся жизнь впереди. Занимайся, чем хочешь и выполняй пункты своего проклятого списка, а мы поедем в Южную Америку. Вернёмся на место раскопок вместе с Чарли и Биллом и разберёмся, почему вы были прокляты и как снять это заклятье.

Он развернулся и выскочил из маленькой госпитальной палаты.

Пытаясь привлечь её внимание, Рон накрыл ладонь Гермионы своей.

— Давай переберёмся подобру-поздорову из Святого Мунго в твою новую квартиру, чтобы мы с Гарри быстрее отправились в дорогу. Просто ему не терпится начать поиски.

Она слабо улыбнулась.

— А я хочу поскорее приступить к исполнению своих желаний. В Мунго у меня точно это не получится сделать, так что ты прав: надо выбираться отсюда. В конце концов, у меня составлен список, и я должна успеть выполнить все его пункты.


Глава 1. Противный мистер Горчица

Противный Мистер Горчица спит в парке,
Стрижется в темноте, пытаясь сэкономить деньги,
Спит в яме на дороге
Копит себе на одежду,
Сует свой нос в чужие дела.
Такой противный старик!

(«Mean Mister Mustard», «The Beatles»)


На гладком деревянном столе, справа от антикварной чернильницы и рядом с шеренгой маггловских ручек и волшебных перьев, лежал белый пергамент. Сложенный вчетверо, он особенно выделялся на этом полупустом столе, стоящем в углу аккуратной, крошечной квартиры на четвёртом, верхнем этаже обычного городского дома.

В комнату зашёл мужчина. Заметив пергамент, взял его и, поглаживая лощёную бумагу пальцами, некоторое время стоял, обдумывая трудную дилемму: может ли он прочитать, что там написано, или должен вернуть чужое письмо на место нераспечатанным? В итоге он всё же решил прочесть. Внимательно оглядев небольшую комнату, гость убедился, что никто не увидит его за таким неблаговидным занятием. Правда, он и так знал, что на данный момент здесь никого кроме него не должно быть. Гермиона Грейнджер, недавно переехавшая сюда, в этот день была в Министерстве, провожала лучших друзей-тупиц, которые уезжали в Южную Америку.

На всякий случай удостоверившись, что в квартире действительно кроме него никого нет, мужчина сел в кресло рядом со столиком и, развернув лист, медленно и вдумчиво начал читать.

Затем, не веря своим глазам, перечитал его ещё раз.

Это был список. Не обычный, вроде перечня покупок, списка приглашённых на вечеринку или мест, где хотелось бы побывать на праздник. Это оказался список желаний и дел, которые по какой-то причине необходимо было реализовать. Кроме того, его составила серьёзная и правильная Гермиона Грейнджер, о которой сам гость был очень высокого мнения. Правда, об этом мало кто знал, и вряд ли этот факт когда-то станет известен Гермионе.

«Это какой-то розыгрыш... Наверное... Скорей всего, Грейнджер предполагала, что я или кто-то из моих друзей сможет войти в квартиру, наткнуться на пергамент и прочитать. Точно! Вот почему она написала этот список и оставила его на виду. Она просто хотела вдоволь посмеяться над тем бедолагой, который прочтёт этот чёртов листок, и посмотреть, как он будет ломать голову, ничего не понимая.

Хотя, опять же, она ведь знала, что ни мне, ни моим друзьям совершенно незачем заходить к ней в квартиру, а тем более копаться в её вещах. Значит, это настоящий список настоящих желаний, а никакой не розыгрыш? Даже несмотря на то, что некоторые из них совершенно не в её характере?»


Все-таки, он никак не мог понять, для чего Грейнджер составила такой несерьёзный список. Конечно, она уже выполнила большую часть из шестнадцати пунктов в этом списке, озаглавленном “Двадцать вещей, которые Гермиона Грейнджер хочет сделать, прежде чем ей исполнится двадцать семь”...

«Подождите... Двадцать? Но ведь в списке только шестнадцать пунктов!»

Он перевернул лист пергамента, но на обратной стороне было пусто. Внизу страницы аккуратным почерком было написано: «Продолжение на листе номер два».

«Где, чёрт возьми, этот второй лист?»

Гость осмотрел весь стол в поисках второй страницы, но не нашёл ничего кроме какой-то глупой магловской книги с непонятным названием, лежавшей под пергаментом. Он даже слегка разозлился, что не смог прочитать весь список полностью, но в конце концов пожал плечами и решил перечитать все пункты заново.

Двадцать вещей, которые Гермиона Грейнджер хочет сделать прежде,
чем ей исполнится двадцать семь лет:


1. Воскресным днём поиграть с мальчишками в квиддич, несмотря на то, что я ужасно летаю, ненавижу игры и боюсь высоты. (Да, и ещё я хочу получить от всего этого удовольствие.)

2. Научиться водить маггловский мотоцикл.

3. Научиться играть в покер, а затем сыграть в мужском клубе с волшебниками и выиграть, даже если мне придется сжульничать.

4. Победить свой страх клоунов. (Б-р-р-р, клоуны, тьфу-тьфу!)

5. Научиться готовить какое-нибудь действительно вкусное французское блюдо, а затем разделить его с тем, кто важен для меня, в каком-нибудь романтичном месте. (Эйфелева башня подойдёт в самый раз.)

6. Поплавать с акулами.

7. Совершить восхождение на гору.

8. Спеть перед публикой, а затем повторить на бис. (на бис! НА БИС!) Ну, а если не получится спеть, тогда хотя бы научиться свистеть.

9. Опубликовать один из моих рассказов, стихотворений или очерков. Другими словами, увидеть свое имя в печати.

10. Поучаствовать в настоящей магической дуэли. Но только ради интереса, чтобы не было угрозы для здоровья и конечностей. (этого мне и в жизни хватило!) И чтобы это было весело!

11. Узнать, чем занимаются бывшие слизеринцы, встречаясь в их закрытом и таинственном клубе «Змеиное логово», а затем стать первой женщиной и первой гриффиндоркой, присоединившейся к ним, неважно, насколько предосудителен или порочен может оказаться этот клуб!

12. Научиться танцевать вальс, а потом применить свои знания на практике: нарядиться в бальное платье и сходить на вечер танцев в стиле Одри Хёпберн... "Я танцевать хочу, я танцевать хочу до самого утра..."

13. Стать анимагом.

14. Остричь волосы Люциусу Малфою, но так, чтобы он не догадался, кто это сделал.

15. Напиться «в стельку» первый раз в жизни и не чувствовать себя потом ни больной, ни виноватой.

16. Тихо, словно призрак, прогуляться вокруг Хогвартса ночью. Исследовать каждый закоулок, но так, чтобы меня не поймали.

Список на этом заканчивался, хотя последний пункт был под номером 16, а не 20. Гость ещё раз оглядел оборотную сторону листа, но не обнаружил никаких подсказок.

Он уже собирался положить список на то место, где нашёл, но тут в голову ему пришла замечательная идея. Как он понял, маленькой мисс всезнайке уже было известно об их тайном клубе «Змеиное логово», так почему бы членам клуба не узнать про этот список? Сейчас он его скопирует и принесёт на следующую их встречу. Последнее время парни совсем закисли и жаловались на ужасную скуку, не знали чем занять своё время, кроме выпивки и азартных игр, больше подходящих для обыкновенных пожилых заезженных работой тёток на отдыхе. Этот составленный Гермионой Грейнджер список выдернет парней из трясины, в которой они погрязли от лени и скуки, как пробку из бутылки! Они, наконец, найдут, чем заняться и заодно помогут Грейнджер с реализацией её списка.

Это была беспроигрышная ситуация. Члены «Змеиного логова» помогут гриффиндорской святоше выполнить все пункты из её чёртового списка, сколько бы их там не было (шестнадцать или двадцать — всё равно) до её двадцатисемилетия, но это ей дорого встанет. Да, Грейнджер придётся расплатиться с ними, потому что «змеёныши» никому, никогда и ничего не делали бесплатно.


Глава 2. Восход солнца

Моя малышка, лёд растает постепенно,
Моя малышка, жизнь не безоблачна была.
Восходит солнце, восходит солнце,
И тает душу окружающая мгла.

(«Here Comes the Sun», "The Beatles")


Драко Малфой вошёл в большой городской дом, который делил со своим другом Теодором Ноттом и прокричал:

— Дорогая, я дома!

Сбросив свой мокрый плащ на паркетный пол большой прихожей, он повернул налево и, на ходу стряхивая капли дождя с белокурых волос, вошёл в парадную гостиную. Там его встретили белые диваны, столы из стекла и хрома и впечатляющий размерами камин. Но кроме мебели и уродливых образчиков современного искусства на стенах в комнате никого и ничего не было.

Подойдя к бару, он налил себе в бокал на три пальца виски и пошёл гулять по комнатам, время от времени выкрикивая:

— Нет, серьёзно! В этом чёртовом доме хоть кто-нибудь есть?

Он шёл всё дальше по просторному четырёхэтажному таунхаусу, пока не услышал, как в бильярдной на втором этаже кто-то зовёт его по фамилии:

— Сюда, Малфой. Поднимайся.

Он взбежал вверх по лестнице, по пути расплёскивая на пол виски, и наткнулся взглядом на тех, кого совершенно не ожидал увидеть в этот вечер в своём собственном доме и в своём собственном бильярдном зале — клуб «Змеиное логово» в полном составе.

— Привет, змеёныши! Что случилось? Кто-то умер? — спросил Драко.

Он шагнул через порог и заметил Блейза Забини, сидящего в углу дивана, напротив отделанной тёмными панелями стены. Блейз, усмехаясь, ответил:

— Все пока живы. Но могу со стопроцентной уверенностью предсказать: если Тео узнает, что ты оставил свой мокрый плащ лежать на полу прихожей, сегодня тут точно кого-то убьют.

— Да ладно тебе! — заныл, кривляясь, Драко. — Ты кто? Моя мамочка?

— Что ты! У меня нет такой интересной бледности, и я, слава Богу, совсем не привлекаю Люциуса, — рассмеялся Блейз.

Тут в разговор вступил ещё один их приятель — Маркус Флинт, присевший на бильярдный стол:

— Правило Малфоя: если я буду прибирать за собой, для чего тогда вообще нужны домашние эльфы? Верно, Драко?

Третий их друг, Эдриан Пьюси, сидел на барной стойке и просто болтал ногами взад-вперёд. В клубе он был самым старшим и зачастую воспринимался как неформальный лидер. Но сейчас он молчал и сохранял спокойствие.

Драко поставил пустой стакан на шерстяное покрытие бильярдного стола и спросил:

— А где Нотт? Есть причина, по которой нас всех здесь собрали? Ведь следующая встреча должна быть в четверг.

Как раз в эту минуту в комнату вошёл Тео. Он сразу забрал со стола бокал, оставленный там Малфоем, закатил глаза и поставил его на барную стойку, рядом с Эдрианом.

— Да, причина есть. Но сначала я хотел бы узнать, почему ты опоздал. Все, кроме тебя, собрались вовремя. Хотя, во-первых, ты здесь живёшь, во-вторых, ты единственный, кто не имеет работы, на которой могут задержать сверхурочно. Но ты исправно опаздываешь на каждое собрание.

— Это точно, — с усмешкой подтвердил Эдриан.

— Возмутительная клевета, — встрял Маркус. — Быть Драко Малфоем — это тяжёлый изнурительный ежедневный труд, отнимающий практически всё свободное время.

Тео легонько пнул Маркуса и сказал:

— Брысь с бильярдного стола, Флинт, и прижми свой мускулистый зад где-нибудь в другом месте.

— А Тео Нотт круглосуточно работает придирчивым занудой.

Маркус засмеялся, спрыгнул со стола и подошёл к барной стойке, чтобы налить себе огневиски.

— Это точно, — снова поддакнул Пьюси, тихо посмеиваясь.

Маркус присел рядом с Эдрианом, держа напиток в руке, и спросил у Драко:

— Так почему ты не пришёл домой вовремя, Малфой?

— Значит, так надо было.

Лениво огрызнувшись, Малфой развернулся и с удобством устроился в противоположном от Блейза углу дивана.

— Что, мамочка слишком долго не выпускала из-за стола, да? — пошутил Флинт.

— Нет, твоя мамочка слишком долго не выпускала меня из постели, — невозмутимо парировал Драко.

Маркус показал ему неприличный жест, но потом, как обычно, махнул рукой и рассмеялся. Так уж повелось в их тесной компании: приятели с детства, они могли подначивать и дразнить друг друга, подшучивать и не очень-то прилично обзывать, но когда случалось что-то действительно серьёзное, не было друзей ближе и верней «змеёнышей».

Несколько лет назад Эдриан, самый старший из них, а следовательно и самый мудрый (по его мнению), заметив, что все они постоянно крутились друг возле друга, часто оказывая услуги (порой бескорыстно, порой из меркантильных побуждений), решил, что пора создать своего рода клуб... Эксклюзивный, конечно же.

Приятели решили дать ему название, чтобы было похоже на настоящую благотворительную организацию (хотя он таковой и не являлся). Таким образом, если бы кто-то непосвящённый и услышал про «Змеиное логово» ненароком, то решил бы, что ребята действительно собираются в клубе и обсуждают серьёзные проблемы, а не убивают время, зависая друг у друга дома. Уровень эксклюзивности был очень высок, потому что единственное нерушимое условие вступления в ряды «змеёнышей» состояло в следующем: претендентом мог стать только один из пяти друзей-слизеринцев, находящихся в этой комнате.

Они даже сочинили для «Змеиного логова» своеобразный Устав, состоящий из десяти простых правил:

1. Только для мужчин.

2. Только для бывших слизеринцев.

3. Никто не должен знать, что это ненастоящий клуб.

4. На собраниях клуба никогда не обсуждать разные скучные темы, вроде своей работы или личной жизни.

5. Никогда не выдавать секретов товарищей по клубу.

6. Первым делом — «змеёныши», ну а «девочки» — потом.

7. Если твои дела и поступки никому не мешают, то они вполне допустимы, даже если и аморальны.

8. Если члену клуба нужна твоя помощь, неважно когда, неважно где, неважно почему, ты бросаешь все дела, идёшь и помогаешь ему без вопросов.

9. Никогда не оставлять следы от стаканов и прочей посуды на мебели Тео.

10. Клуб создан для получения удовольствия.

Цели и задачи "Змеиного логова" были просты донельзя. Это было место (не определённое, а то, которое они каждый раз выбирали сами), где пятеро друзей могли встречаться каждую неделю, чтобы поговорить о том о сём, поиграть в азартные игры, вкусно поесть, сладко попить и от души повеселиться. Каждые полгода они придумывали себе «проект» и воплощали его в жизнь всем клубом. Это давало им приятное чувство, что они не почивают на лаврах, а проводят своё время с пользой. Хотя... Последние «проекты» включали в себя покраску логова Эдриана и посещение всех квиддичных матчей Маркуса Флинта.

Они рассказывали семьям и друзьям, что их «клуб» занимается благотворительной деятельностью, и проекты, которые они осуществляют, приносят пользу собратьям-волшебникам, хотя обычно они приносили пользу только «змеёнышам».

На самом деле клуб служил хорошим прикрытием для того, чтобы они продолжали слоняться без дела со своими сверстниками и не чувствовали себя при этом виноватыми.

Если мать Драко, к примеру, говорила, что хочет устроить ему свидание вслепую в субботний вечер, у него была отличная отмазка, чтобы туда не ходить:

— Прости, мама, сегодня у меня по плану посещение клуба. Мы только начали проект, касающийся детей-сирот. Подумай о бедных, одиноких, обделённых судьбой сиротах, мама.

И ведь ни слова не врал, потому что всем было известно, что отец Блейза Забини давно уже лежал в могиле, а мать, хоть и была живее всех живых, для него всё равно что умерла.

Если подружка Маркуса Флинта жаловалась, что он проводит с ней недостаточно времени, тот с чистой совестью оправдывался:

— Но, милая, ты же знаешь: я обязан поехать за город с членами клуба. Мы везем обездоленного юношу в музей.

И можно было не чувствовать вообще никакой вины за то, что в следующий раз они всей компанией уехали из города на матч по квиддичу. Ведь у Маркуса действительно вечно в кармане вошь на аркане (как раз он и был тем самым «обездоленным юношей»), а тот древний стадион, где играла его любимая команда, на самом деле являлся важным историческим музеем.

В целом, это была беспроигрышная ситуация для всех вовлечённых. Просто в последнее время каждый из «змеёнышей» начал чувствовать, что их компания — не просто клуб по интересам, а нечто большее.

Как самый старший, Эдриан задал волнующий всех вопрос:

— Ты собрал нас раньше, чем планировалось. Хотелось бы узнать, почему?

— Но я никого не звал к себе на сегодняшний вечер, — ответил Тео. — Я, как и все, полагал, что следующая встреча должна была состояться в четверг у тебя дома.

— Я получил сову от Малфоя, — возразил Блэйз. — И в послании было сказано, что встреча перенесена сюда и на два дня раньше.

Качая головой, его перебил Маркус:

— А ко мне прилетела сова Эдриана, и в письме говорилось, что со встречей у него дома ничего не получается, поэтому собираемся здесь сегодня вечером.

Тут все сразу загалдели, перебивая и противореча друг другу.

— Джентльмены, джентльмены, пожалуйста, — прервал прения Эдриан, повышая голос, чтобы все его услышали. — Не думаю, что вы взяли своих сов с собой, не так ли?

— Зачем нам тащить наших чёртовых сов на собрание клуба? — спросил Малфой.

Он взглянул на Нотта и поинтересовался:

— Наши-то совы ведь уже в совятне?

Тео лишь покачал головой.

— Думаю, Эдриан имел в виду, что у кого-нибудь с собой могли оказаться приглашения, отправленные с совами. Лично я выбросил своё в мусор, после того как прочитал, но в моём случае было написано, что Блейз хотел встретиться со всеми нами сегодня вечером здесь в этой квартире.

— Отлично... Теперь с уверенностью можно полагать, что сообщения нам прислал кто-то посторонний, — сделал вывод Эдриан, спрыгивая с барной стойки. — Честно сказать, меня это несколько беспокоит. Никто не должен знать о нашем маленьком эксклюзивном клубе. Так... Давайте на минуту допустим, что кому-то известно о «Змеином логове», и этот человек захотел собрать нас сегодня вместе... Как думаете, зачем ему это могло понадобиться?

— Может быть, кто-то хочет одним ударом уничтожить всех наиболее перспективных волшебников, поэтому и собрал всех в одном месте, — пошутил Малфой.

— Если бы кто-то захотел собрать всех самых умных волшебников вместе, тебя бы здесь не было, — осадил его Тео.

Драко дважды моргнул, и затем медленно и сухо произнёс:

— А если бы им понадобился окостеневший зануда с метровой палочкой в заднице, то мимо тебя они бы точно не прошли.

— Хорош, Малфой, успокойся, — погасил зарождающийся конфликт Флинт. — Давайте вернёмся к главному. Лично меня не столько волнует, кто написал нам, сколько то, ради чего нас собрали здесь. В моём доставленном совой сообщении было написано, что наступило время для выбора нашего следующего полугодового «благотворительного проекта». Но мне кажется, что ещё рано. Или я ошибаюсь?

Блейз, по-прежнему сидя на диване, скрестил ноги в лодыжках и лениво протянул:

— Ну, давайте посчитаем... Нашим последним «благотворительным проектом» мы занимались... шесть месяцев... Так что, да, пришло время начинать новый, — он закатил глаза. — И я хотел бы выбрать что-то поинтересней, чем в прошлый раз, что-то менее скучное и обыденное. Устал я от фальшивых благодеяний, надо заняться чем-то настоящим.

— Ого! Я прям весь дрожу в ожидании чуда! — саркастически произнёс Тео. — Блейз хочет сделать что-то хорошее! Гриффиндорским духом запахло, никто не чувствует?

— Это точно, — сказал Драко, копируя любимое выражение Эдриана. — Выпью-ка я в поддержку Тео. Не понимаю... Почему наш следующий проект должен отличаться от всех предыдущих? Что-то Блейз стал слишком самоуверенным и гриффиндористым.

— Гриффиндористым? — с интересом переспросил Эдриан.

Драко презрительно усмехнулся.

— Посмотри в словаре, держу пари, там есть это слово. Уверен, когда Святой Поттер спас весь волшебный мир, ему наверняка ещё и развлекательный парк, посвящённый его же подвигам подарили. О! Я придумал, что мы можем сделать! Давайте составим наш собственный словарь, чтобы помочь другим слизеринцам понять то, что обычно понятно только гриффиндорцам.

— У нас нет времени для подобной ерунды. Если ты не в курсе, некоторые из нас должны работать, Малфой, — терпение Маркуса было на исходе. — Да, я знаю, что мы не можем обсуждать работу во время наших встреч, но я сегодня отпахал целый день, прежде чем прийти сюда. И в отличие от Малфоя, который имеет нескончаемый поток денег, поступающих от мамочки с папочкой, хотел бы закончить эту встречу до того, как пробьет полночь, чтобы вернуться к работе полным сил.

— Ладно. Теперь послушайте меня, — снова вступил Эдриан. — Независимо от того, почему и каким образом мы попали сюда, сейчас мы здесь. Я знаю, что один из вас собрал всех сегодня не просто так, хотя он и не признался в этом. Но, пока мы здесь, давайте не будем тормозить и выберем наш следующий «проект».

— Правильно, — согласился Тео. — Как всегда, каждый запишет тот, который посчитает самым целесообразным...

— Самым интересным! — прервал его Драко.

— Самым полезным! — вставил Блейз.

— Самым весёлым! — рассмеялся Маркус.

— ... целесообразным. Мы проголосуем, как всегда анонимно, и выберем тот, который понравится больше всех, — заключил Тео, раздавая листки пергамента и перья.

После того, как каждый сдал записку со своим «идеальным проектом» в общую кучу, Эдриан прочитал их вслух. Один в особенности потряс некоторых членов клуба, и после долгих обсуждений, споров «за» и «против», а, в конце концов, даже тайного голосования, было решено, что следующим благотворительным проектом «Змеиного логова» станет помощь Гермионе Грейнджер в выполнении всех пунктов её списка.

Никто так и не захотел признаться, чья это была затея, но все сошлись во мнении, что идея великолепна. Список был откопирован и роздан членам клуба. «Змеёныши» посмеялись над одними пунктами, поиздевались над другими, но прежде всего они хотели знать только одно... Зачем всё это?

Так и не придумав что-то логичное, друзья решили, что для них это не имеет особого значения. Они помогут Гермионе Грейнджер в реализации её странного списка, и каждый «змеёныш» будет отвечать за выполнение нескольких пунктов.

Так как Грейнджер теперь жила в мансарде над квартирой Тео и Драко, большинством голосов постановили, что именно одному из них предстоит сообщить ей о решении клуба этим же вечером.

Поэтому первый «змеёныш», гордый и самоуверенный, отыскал в себе мужество, о котором даже не подозревал до сих пор. Выйдя на улицу, по лестнице, вьющейся позади дома, он поднялся к квартире Гермионы и постучал в дверь. Ещё точно не зная, что скажет ей, он тем не менее не сомневался: в нужный момент на него снизойдёт вдохновение. Он легко общался с женщинами, и язык у него был хорошо подвешен.

Второй «змеёныш» подумал, что первый совершенно не подходит для того, чтобы общаться с Грейнджер не только на эту тему, но и на любую другую, но промолчал. Он знал, что точно не хочет быть тем, кто расскажет ей о планах клуба. По правде говоря, второй всегда немножко побаивался Гермионы Грейнджер. Но ему было чертовски любопытно, что же заставило её написать этот список.

Третий решил, что его ничто не взволнует до тех пор, пока выполнять пункты списка будет весело, и пока от Грейнджер будет хоть какая-то польза в развлекательном плане. Что-то в этой маленькой гриффиндорке всегда немного возбуждало его.

Четвертый старался держаться в стороне и оставаться спокойным, потому что именно он украл её список и манипулировал «змеёнышами», заставив их прийти сюда сегодня. Это он своим спокойным ненавязчивым мнением практически вынудил друзей выбрать «проект о помощи Гермионе Грейнджер».

«Довольно-таки ловко получилось», — признался четвёртый сам себе. У него была своя причина помогать Грейнджер, но он не собирался её кому-либо открывать.

А пятый сидел себе тихо и обдумывал следующий шаг. Появление этой возмутительной бумажки в клубе его потрясло. Потому что он был одним из немногих людей, которые знали причину возникновения списка: Гермиона Грейнджер умрёт в день своего двадцатисемилетия.

Больше всего на свете пятый хотел одного: либо убедиться, что большую часть из оставшихся ей шести месяцев Грейнджер проведёт в аду, либо найти способ, чтобы она прожила намного дольше, чем отведённые ей полгода. Ведь это по его вине Гермиона и её коллеги по экспедиции были прокляты.




Глава 3. Нежданная помощь новых друзей

Что бы ты подумал, если б я спел мимо нот?
Ты бы встал и ушёл от меня?
Послушай, я спою тебе песню
И постараюсь не сфальшивить.

О, друзья поддержат в трудную минуту!
Мм, друзья помогут поймать кайф!
Мм, я готов на всё, если рядом со мной друзья!

Скажи, тебе кто-нибудь нужен?..

Мне нужен тот, кого я смогу полюбить.

(«With a little help from my friends» «The Beatles»)




Около полуночи, поднявшись по лестнице, обвивавшей стену дома снаружи, Драко Малфой постучал в квартиру Гермионы Грейнджер. Она выглянула в окно, заинтересовавшись, кто её мог потревожить в столь поздний час, открыла дверь, вздохнула, сказала:

— А, это ты, — и тут же захлопнула её перед самым носом незваного гостя, в точности повторяя ситуацию из анекдота.

Затем, подождав ровно три секунды, снова отворила дверь и сказала:

— Привет, Малфой. Чем могу помочь?

Он смерил её самым надменным взглядом, каким только располагал, и протолкнул в открывшийся узкий проём свой довольно-таки большого размера блестящий чёрный ботинок, одновременно наваливаясь на дверь всем телом и протискиваясь внутрь комнаты.

— Дело не в том, чем бы ты смогла мне помочь, Грейнджер, дорогая, а в том, чем я могу помочь тебе. Так я могу войти?

Вопрос был чисто риторический, так как к этому времени он уже расхаживал внутри маленькой гостиной.

— Даже если я скажу «нет», это ничего не изменит, потому что ты уже вошёл.

— Ты всегда можешь сказать "нет". Правда, я всё равно даже прислушиваться не буду к твоему лепету.

Он внимательно осмотрел её скромную обстановку.

— Я не заходил сюда с тех пор, как ты переехала. Должен сказать, тут довольно уютно. Тесновато, правда, но… мило.

Гермиона состроила забавную гримаску.

— Мило? Ты считаешь, что моя квартира милая? Зачем ты здесь, Малфой? Чтобы дать дизайнерский совет?

— Разве мужчина не может одарить девушку комплиментом просто так, без её безумных предположений о том, что он хочет оскорбить?

Драко с удобством устроился на диване и похлопал ладонью по подушке рядом, приглашая Гермиону присоединиться к нему.

— Большинство мужчин, безусловно, могут, но я не уверена, что ты способен на такое, — она усмехнулась. — Пожалуйста, давай перейдем к сути дела. Уже поздно, а я только собралась лечь в постель.

— Вот только врать не надо! Как ты могла собираться спать, если даже ещё не одета для сна? Маленьким гриффиндоркам неприлично обманывать, они всегда должны говорить правду, или их лишат гордого звания гриффиндорца, — протянул Малфой, хулигански улыбаясь. — Держу пари, Гарри Поттер переворачивается в гробу при мысли, что ты солгала.

— Гарри Поттер не умер, идиот, — оборвала она, борясь с сильным желанием стукнуть его чем-нибудь тяжёлым по голове.

— Что, уже и помечтать нельзя?.. Впрочем, не обращай внимания. Просто подойди и сядь рядом. Мне нужно поговорить с тобой, маленькая лгунья, утверждающая, что готовилась ко сну. В твоей одежде только по дому уборку наводить. А может, ты получила новую работу в качестве прислуги? Или собиралась покопаться в саду, хотя вообще-то уже довольно поздно для этого. А-а, я понял: ты собиралась на пробежку, да? Забыла размяться вовремя, наверное. Так вот я тебе скажу: ты замечательно выглядишь и без всяких физических упражнений. Так что садись.

Драко снова приглашающе похлопал по дивану, на этот раз всем своим видом показывая, что ей действительно лучше присесть и выслушать его.

Понимая, что деваться некуда, Гермиона устало опустилась на подушку рядом с ним, но всё-таки не стерпела и возразила:

— Мне незачем обманывать. Я действительно готовилась лечь в постель.

Она осмотрела свой наряд: обычная серая футболка и пара черных хлопковых леггинсов для йоги, а сверху, чтобы было теплее, накинут любимый коричневый свитер.

— Ты спишь в этом?

Малфой бесцеремонно указывал пальцем на её одежду, в то время как лицо его выражало полное и безоговорочное отвращение. Он невольно вздрогнул при мысли о том, что кто-то добровольно может напялить на себя такой наряд.

— Да, — Гермиона снова внимательно осмотрела всю себя, не понимая, что его не устраивает.

— Это… старьё отвратительно! Его срочно надо снять и похоронить в саду как можно глубже, чтоб уже никто не смог до него добраться.

— Но это мой любимый свитер! Он мне очень нравится: в нём тепло, уютно, и его носил Рон.

— Милостивый Мерлин! Теперь я точно настаиваю, чтобы ты побыстрее сняла его, потому что не желаю сидеть рядом с тобой, одетой в обноски Уизела.

Драко взялся за свитер и попытался стянуть его с плеч хозяйки. Та, от неожиданности взвизгнув, ударила его.

— Руки прочь, нахал, пока я не вызвала полицию!

Не отрывая взгляда, он выпустил свитер и как-то почти лениво провёл горячими ладонями по её обнажившимся в суматохе предплечьям, отчего мурашки по спине Гермионы побежали колючей волной.

— Хорошо, оставайся в том, что ты незаслуженно считаешь «спальной одеждой».

Она судорожно потерла кожу рук в тех местах, где к ней притрагивались чужие ладони, потому что не могла поверить, что его прикосновения вызвали такую реакцию. Да, Бога ради, это же Драко Малфой! Она точно с ума сходит… Глядя на него снизу вверх, она спросила:

— В чём тогда спишь ты?

— Ну-у… Я предпочитаю спать в своей кровати и в том костюме, который дарован мне с рождения, — улыбнулся Малфой.

— А я сплю в этом.

— Ты должна носить красивые пеньюары и сексуальные ночные комплекты. Если бы ты спала в них, тебя в постели грел бы уже кто-то гораздо теплее старого поношенного свитера. Не обижайся, я просто констатирую факт.

И он поднял руки вверх в знак того, что не хотел её задеть.

— Эти комплекты подходят только старым леди, — засмеялась Гермиона.

— Неправда. Я видел очень сексуальные, и носили их далеко не старушки, Грейнджер, дорогая, — Драко игриво подмигнул. — Кружевные, невесомые, прозрачные, маленькие штучки, обычно красного или чёрного цвета, на которые потрачено очень мало материала. На твой следующий день рождения, так и быть, подарю один такой.

Его слова сразу заставили Гермиону нахмуриться.

— Ладно, подаришь… Но мы снова отвлеклись. Почему ты здесь?

Прежде чем ответить, он потянулся и стащил с её головы заколку, позволив волосам рассыпаться по спине. Невольно вскинув руки в попытке удержать причёску, она протестующе вскрикнула:

— Эй! Прекрати!

Всё оказалось бесполезно: Малфой положил заколку на дорожный сундук, выполняющий роль журнального столика, а затем ещё сильней распушил её волосы, раскидывая их по плечам.

— У тебя прекрасные длинные и густые волосы, и мне очень обидно, когда ты сооружаешь из них воронье гнездо, вместо того, чтобы просто распустить, — посетовал самоуверенный гость, в то время как руки его с наслаждением перебирали шелковистые пряди.

Её волосы были того тёплого оттенка, какой бывает у грецкого ореха, с лёгким медовым отливом. Теперь, оказавшись вблизи, Драко заметил, что перед ним сидит красивая женщина. Намного более красивая, чем тот образ, что отпечатался в его памяти. Конечно, ещё она была вспыльчивой всезнайкой, маленькой зубрилкой, которая одевалась словно старая дева (собирающаяся делать генеральную уборку), но у нее был хорошенький носик с россыпью милых веснушек, красивые глаза и тело, словно созданное для того, чтобы ему поклонялись. Хотя она и пыталась спрятать его под этой отвратительной одеждой.

«Приятно будет помочь ей со списком, но ещё приятней будет получить оплату за эту помощь».

Спустя минуту-другую он наконец произнёс то, ради чего пришёл:

— Мы собираемся помочь тебе, и, мне кажется, это будет приятно.

Его рука оставила в покое её волосы и снова коснулась коричневого свитера. Он брезгливо пощупал материал большим и указательным пальцами и сказал:

— Хотя лично я с места не сдвинусь до тех пор, пока ты не закопаешь эту… ветошь на заднем дворе.

— Помочь с чем? И кто это «мы»? — спросила она в замешательстве.

Малфой объяснил. Всё и подробно.

Сначала Гермиона растерялась, потом возмутилась, потом впала в ярость.

— Как ты и твоя разношёрстная компания пресмыкающихся узнали о моём списке?

— А как ты узнала о «Змеином логове»? — парировал Драко, снова добравшись до её волос и наматывая прядь на палец.

Она тут же вытянула локон из его руки и загадочно улыбнулась.

— Это мой секрет.

— Ну, а это — мой, — припечатал он. — Всё дело в том, что выполнить весь список за шесть месяцев тебе одной будет слишком трудно. А некоторые вещи, например, отрезать волосы Люциусу Малфою — вообще практически невыполнимая задача.

Драко ухмыльнулся, и она невольно засмеялась в ответ.

— Не знаю, почему я внесла этот пункт… Просто мне всегда казалось, что с короткими волосами ему будет гораздо лучше.

Он покачал головой и пробормотал себе под нос:

— Сумасшедшая… — а потом продолжил громким голосом: — Как я уже говорил, всё получится намного проще, если тебе помогут. Ну, так пользуйся предоставленным шансом: нас пятеро, и мы можем поделить пункты между собой. Каждый займётся тем, что хорошо знает и умеет, и научит этому тебя. Тогда ты сможешь выполнить список за те шесть месяцев, что тебе остались.

Гермиона замерла словно натянутая струна.

«Он… знает?!»

— Шесть месяцев, которые мне остались? — повторила она слабым голосом.

— Ну да. До твоего дня рождения. Разве не ты хотела, чтобы некий таинственный маленький список был завершён именно до этого дня, хотя я не понимаю, к чему такая спешка? Женщины иногда с ума сходят, когда дело касается их возраста.

Тут Драко, о чём-то вспомнив, взглянул на свои часы.

— Грейнджер, не тяни кота за хвост, у меня свидание через двадцать минут.

Гермиона кинула взгляд на часы, стоящие на каминной полке.

— Уже почти полночь, Малфой.

— И?.. — протянул он лениво.

Она ещё минутку помолчала, раздумывая над необычным предложением, а потом спросила:

— Почему вы решили мне помочь?

— Нет ничего более приятного, чем добраться до сути вопроса, да, Грейнджер? — поддел Малфой.

На губах его заиграла лёгкая улыбка. Он, словно бы нехотя, передвинул руку со спинки дивана на её плечо, где и оставил, потому что ему нравилось касаться Гермионы, и ещё потому, что он чувствовал: ей тоже нравятся эти касания, даже если она сама ещё пока об этом не догадывается.

— Вот в чём дело… — начал Драко, медленно поглаживая её шею. — Нас от безделья одолела скука, а тут ты подвернулась. Теперь у нас есть чем заняться, так что скучать будет некогда. Вот и весь сказ.

— Спрошу ещё раз: почему?

Гермиона не купилась на заверение, что единственная причина такой небывалой доброты змеиного клуба кроется в обуявшей их скуке. Кроме того, она совершенно не понимала, почему прикосновения именно этого... змеёныша заставляют её таять, словно она — масло на разогретом тосте. Малфой наклонился совсем близко, так что она почувствовала запах его одеколона и чуть сбитое дыхание на своей щеке.

— Ну, например, я хочу, чтобы ты была передо мной в долгу, — ответил он правдиво.

— Ты имеешь в виду, что я буду обязана каждому из вас в отдельности?

Теперь стало понятно, почему Драко так открыто флиртовал: он точно знал, что хотел бы получить в итоге. Гермиона крепко взяла его за запястье и отвела руку от своей шеи, продолжая удерживать в захвате.

Задержав взгляд на тонких, вцепившихся в него, пальцах, Малфой снова уставился Гермионе в глаза и соизволил ответить:

— В каком-то смысле, да. Ты же слышала маггловскую басню о крысолове? Он потребовал с деревни, осаждённой крысами, денег за то, что своей игрой на флейте избавит жителей от напасти. Но, когда он выполнил обещание, жадные люди не заплатили ему ни гроша. Тогда он привёл крыс обратно в деревню. С тех пор существует короткая поговорка, которая гласит что-то вроде: кто платит, тот и музыку заказывает. Если ты захочешь воспользоваться помощью «Змеиного логова», тебе придётся с нами рассчитаться, но плата окажется даже приятной. Лично я могу это гарантировать.

Ловко крутнув кистью, он каким-то неуловимым движением освободил запястье, схватился обеими руками за её уродливый свитер и быстро сдёрнул его с хозяйки, не оставив ни малейшего шанса как-то помешать этому самоуправству. Такая быстрота и наглость шокировали Гермиону, и она так и осталась неподвижно сидеть, удивлённо тараща на нахала глаза и чуть задыхаясь, потому что от смущения и лёгкой паники у неё сбилось дыхание. Драко отбросил ненавистные обноски на пол, и взгляд его изучающе прошёлся по лицу, груди, спустился к ногам, а затем снова поднялся к её глазам: даже в этой уродливой одежде она была прекрасна. Гермиона покраснела, потому что почувствовала себя букашкой под микроскопом, и ощутила, как тяжёлой волной поднимается злость. Драко видел, что, несмотря на неловкость ситуации, она всё ещё пытается выглядеть дерзко, и ему это чрезвычайно понравилось.

Он придвинулся так близко, что их тела соприкоснулись, и самым соблазнительным голосом, какой только имелся в его арсенале, объяснил:

— Ты будешь должна каждому из нас какую-либо любезность, по нашему выбору. Думаю, для тебя чертовски выгодна помощь в реализации шестнадцать желаний (или двадцати, если ты захочешь показать нам вторую часть списка). Всё, что тебе надо будет сделать взамен — выполнить пять несерьёзных желаний пяти несерьёзных «змеёнышей». Не волнуйся, ничего неприятного никто из нас от тебя не потребует. Я, например, уже знаю, что могло бы заинтересовать меня. А тебе, пожалуй, стоит знать обо мне главное — я никогда не брал понравившуюся женщину силой.

Гермиона недоверчиво прищурилась, а затем, положив руки ему на грудь, оттолкнула наглеца настолько, насколько позволял диван, и прошептала:

— В обмен на помощь ты хочешь… секс?.. Со мной?..

Драко снова придвинулся к ней максимально близко и, обняв обеими руками, прошептал так же тихо:

— Я не знаю, чего захотят остальные, но что касается меня… Да… Я хочу быть с тобой… Одну ночь, только ты и я… Всю ночь напролёт… Это как раз то, что я представлял себе очень часто.

От этого шокирующего признания на лице Гермионы нарисовалось такое странное выражение, что он тихо рассмеялся и пробормотал:

— Почему мы шепчемся? Здесь кроме нас никого нет, — и, уже не понижая голоса, продолжил: — Каждый из "змеёнышей" попросит что-то своё, особенное, нужное только ему. И от каждого, если захочешь, ты можешь потребовать, чтобы наши желания оставались в строгом секрете друг от друга. Но, так или иначе, тебе всё равно придётся сделать кое-что в обмен на уроки танцев и музыки, купание с акулами, восхождение на гору и далее по списку.

Гермиона понимала, что ей предоставляется прекрасная возможность, потому что без посторонней помощи все поставленные задачи не выполнить. Ей просто не хватит времени. И она почти решилась, но всё-таки уточнила:

— Можешь ли ты обещать, что по истечении полугода весь список желаний будет выполнен?

Медленно поглаживая по спине, Малфой придвинулся ещё ближе и, положив её ноги себе на колени, тягуче пробормотал:

— Обещаю.

Положив одну ладонь на её бедро, второй он всё также ласково и настойчиво поглаживал Гермионе спину, касался шеи, запускал пальцы в волосы. Она почти сидела у Драко на коленях, и от прикосновений этих ласковых рук не то что слово сказать, сосредоточиться не могла, только дышала прерывисто пересохшим ртом. Она понимала, что должна остановить это безумие, потому что хоть и находила Малфоя привлекательным (а кто бы не нашёл?), он не был тем «змеёнышем», в которого Гермиона была тайно влюблена. Но, как бы там ни было, ей оставалось всего шесть месяцев на этом свете, поэтому уже было неважно, кого она любит или кому не нравится. Гермиона Грейнджер просто не могла себе позволить упустить такой шанс.

— Ты обещаешь абсолютную секретность? Не будешь обсуждать своё желание больше ни с кем?

Для неё даже мысль была невыносима о том, что «змеёныш», которого она любила, узнает о её «приключении» с другим «змеёнышем», его другом.

Теперь уже обе его руки поглаживали шею Гермионы и перебирали волосы на затылке, вызывая мурашки по всему телу. Притянув её ещё ближе и коснувшись носом щеки, Драко прошептал на ухо:

— Я обещаю, Грейнджер, дорогая.

Она почувствовала поцелуй в уголок рта.

«Я точно сошла с ума! Меня целует Драко Малфой! Но, Боже, это так здорово!»

Как пушинку он поднял Гермиону с дивана и усадил к себе на колени. Эрекция почувствовалась как-то сразу и… сильно...

— Малфой… а… тебя же сейчас ждут… на свидании?

Она еле выдавила эти слова, кое-как сглотнув пересохшим от волнения горлом.

«Он ведь не хочет получить первый взнос за свою помощь прямо сейчас?.. Правда же?..»

Драко продолжать покрывать поцелуями её шею и лицо, не касаясь только губ.

— М-м, свидание, — выдохнул он между поцелуями.

Это было сложно, но Гермиона всё же опустила руки на плечи и легонько оттолкнула его, чтобы отвлечь и продолжить разговор.

— Обещаешь, что не будешь заставлять меня делать то, чего я не захочу?

Тут ей снова пришлось сглотнуть и перевести дух.

Малфой положил ладонь на её горло и прижал пальцы к сонной артерии, чувствуя лихорадочное биение сердца. Он внимательно посмотрел ей в глаза.

— Тебе кажется, что я заставляю тебя прямо сейчас? Нет, не думаю. Я вообще сомневаюсь, что кто-либо может заставить тебя делать то, чего ты не хочешь. Но я обещаю тебе.

Драко собирался сказать больше, прижать её к себе ещё сильней, касаться ещё чувственней, посмотреть, смогла бы она дальше что-нибудь говорить при этом, но решил дать гриффиндорской принцессе перерыв на сон. Он чувствовал, что Гермиона вся была взбудоражена, шокирована, возбуждена. Пришлось всё-таки снять её со своих колен, иначе он бы не выдержал, вытряхнул бы её из этой уродливой «спальной одежды» и взял бы прямо здесь на этом видавшем виды диване. Аккуратно посадив её на мягкую подушку рядом с собой, он сказал:

— Мы встретимся завтра вечером, внизу, в семь часов, чтобы уладить детали… Скрепим договор поцелуем?

Не дав ей возможности ответить, Малфой наклонил голову и прижался ртом к её губам.

Он всегда задавался вопросом, каково это — целовать очаровательный ротик Гермионы Грейнджер? Теперь он знал. Это было лучше, чем он когда-либо представлял себе. Её рот был горячим и сладким. Очень сладким. Полные губы (нижняя чуть полней), свежее дыхание, которое он почувствовал, когда она буквально задохнулась от его наглости. А поскольку Гермиона в очередной раз была повергнута в шок и приоткрыла губы, видимо, чтобы возмутиться его развязностью, он смог проникнуть языком внутрь рта, коснуться зубов и почувствовать движение её языка, прежде чем она сообразила оттолкнуть его. Драко Малфой вышел за дверь с улыбкой на лице.

«Это, может быть, и не самый прекрасный поцелуй за всю мою жизнь, но в десятку лучших он попал точно. Потому что я целовал Гермиону Грейнджер. К тому же мне удалось несколько раз за сегодняшний вечер шокировать её и застать врасплох. И я смог всё это сделать и уйти, не получив каким-нибудь мудрёным проклятьем по яйцам. Да, в целом всё не так уж плохо для поцелуя с Грейнджер».

Гермиона подняла с пола любимый свитер и, плюхнувшись на диван, задалась только одним вопросом:

«Во что я ввязалась?»



Глава 4. Начало пути

Он говорит: "Мы хорошо знаем друг друга,
Поэтому скажу только одно: будь свободен!
Пойдём вместе, прямо сейчас, не отставай!»
(«Come Together», «The Beatles»)

Вечером следующего дня Гермиона сидела в парадной столовой своего домовладельца. Чинно сложив руки на коленях, она терпеливо ожидала прибытия членов клуба «Змеиное логово». Внешне оставаясь спокойной, в душе она была встревожена, потому что любила ясность и определённость во всём, а сейчас в её голове беспокойным роем метались нерешённые вопросы, которые не давали покоя со вчерашней ночи:

«С кем я сейчас встречусь? Видела ли их раньше? Знакома ли с ними лично? Как они распределят между собой пункты списка? А главное — что захотят получить в качестве оплаты за свою помощь?»

На длинном и представительном столе перед ней лежало несколько документов: пергамент с уже знакомыми шестнадцатью пунктами, новый список и на всякий случай — чистый лист.

Хоть она и дала себе клятву не составлять больше никаких списков, в этот раз без него никак нельзя было обойтись. Он содержал требования, которые Гермиона собиралась предъявить «змеёнышам», а также обещания, которые они должны были дать сегодня и выполнять неукоснительно всё время, пока будут помогать ей. Если, конечно, не передумают после сегодняшней встречи.

Чистый лист мог понадобиться, чтобы делать разные заметки по ходу собрания (если Гермиона всё-таки согласится на это безумие). Возможно, потребуется составить официальный договор, расчертить таблицу или распределить пункты по исполнителям. И, вообще, мало ли для чего ещё может пригодиться чистый лист? Например, чтобы складывать из него разные фигурки, если хочешь скрыть своё удивление, когда в комнате появляются люди, которых ты совершенно не ожидала увидеть в это время и в этом месте.

Она была готова встретить здесь Драко и Тео, но два человека в этой компании очень сильно удивили её своим появлением.

Присутствие Малфоя было ожидаемо. Он являлся членом клуба: Гермиона поняла это ещё вчера, настолько бесцеремонно вломился этот наглец в её квартиру и предложил услуги «змеёнышей».

Появление Нотта тоже не стало неожиданностью. Дом принадлежал ему, и, на самом деле, именно Теодор Нотт был причиной того, что Гермиона снимала квартиру именно здесь. Частично благодаря ему Гермиона узнала о тайном слизеринском клубе, хотя Тео об этом даже не подозревал.

Дверь ей открыл Малфой, а Нотт проводил в пустую столовую — дожидаться прибытия остальных «змеёнышей».

— Садись в конце стола, — предложил он, когда увидел, что гостья вся такая одинокая и, словно не от мира сего, задумчиво-отстранённая стоит в дверях комнаты, не решаясь войти.

Гермиона осторожно прошла и присела за стол, вытаскивая из сумки приготовленные листы пергамента.

— Сколько ещё человек присоединятся к нам сегодня?

— Скоро вы всё узнаете, мисс Грейнджер, — ответил Теодор так холодно и официально, что Гермиона занервничала ещё сильней.

— Почему ты всегда зовёшь меня «мисс Грейнджер»? Звучит так, словно мы не знакомы друг с другом. Напомню: в течение многих лет мы учились в одной школе. А теперь я снимаю у тебя комнату. В твоём доме… Это так странно…

— Странно то, что мы живём в одном доме? Или я сам показался вам слишком странным? — со смешком спросил он.

— И то и то, — улыбнулась Гермиона.

— Тогда наши чувства взаимны.

Тео выглянул в прихожую, а затем снова вернулся к ней.

— Кстати, Мисс Грейнджер, мы еще не обсудили условия аренды.

— Вообще-то мы не обсудили ещё очень многое, — перебила его Гермиона. — Когда Эдриан сказал, что у тебя есть свободная комната, которую ты согласен сдать, я от радости даже подпрыгнула, но не спрашивала о размере арендной платы или о том, можно ли заводить домашних животных, или…

— Нельзя! — прервал её Нотт.

В это время в комнату вошёл Малфой.

— Мерлин! Грейнджер, дорогая, — сказал Драко, закатывая глаза, — из всех возможных ты решила выбрать именно сегодняшний вечер, чтобы обсудить условия аренды? Могу сказать только одно: Тео предъявляет очень простые условия.

Малфой подошел к ней сзади, положил руки на плечи и, наклонившись так низко, что грудью коснулся стула, на котором сидела Гермиона, сказал ей на ухо:

— Он не разрешает заводить домашних животных. К огромному моему сожалению, не разрешает шумных вечеринок, переходящих в необузданные оргии. Но самое главное, ты всегда должна пользоваться подставками для посуды и особенно — для стаканов с напитками.

Тут Драко выпрямился и спросил:

— Кстати, если уж мы вспомнили об этом… Могу я предложить тебе что-нибудь выпить?

Гермиона вздёрнула бровь и, коротко глянув на Тео, ответила:

— Конечно, принеси мне воды… И не забудь подставку под стакан.

Драко расхохотался и вышел из комнаты, а Тео сердито сверкнул глазами и добавил ещё условие:

— И вы должны вносить арендную плату первого числа каждого месяца.

Всё, о чём Гермиона могла думать, глядя на него, состояло из нескольких слов:

«...боже мой, мы с ним так похожи, неудивительно, что он мне так нравится».

Она улыбнулась и сказала:

— Вам просто необходимо расслабиться, мистер Нотт.

— И это говорит женщина, которая сама постоянно напряжена и вечно загоняет себя в какие-то рамки, — огрызнулся Тео, нахмурив брови и снова устроившись у дверей комнаты.

— Напряжена? Что это значит?

«Сколько помню его, почти всегда он хмурится… Интересно, по какой причине сегодня?.. А мне так нравится, когда на его лице появляется улыбка… Жаль, что это очень редко случается…»

— Не понимаю, о чём ты. По-моему, все шестнадцать пунктов моего списка прямо кричат, что я стремлюсь расслабиться.

В ответ на это заявление Теодор издал какой-то забавный звук горлом. Тут послышался звонок, хозяин покинул свой почётный пост на выходе из комнаты и пошёл открывать дверь.

Гермиона глубоко вдохнула и приготовилась встречать остальных членов змеиного клуба, аккуратно положив перед собой список дел. Она нервничала, поэтому чистый лист пергамента пришёлся как нельзя кстати: руки сами принялись складывать из него непонятные фигуры и снова разворачивать.

Первым в комнату вошёл красавец Блейз Забини. Когда он наклонился поцеловать Гермионе руку, та невольно заметила, что у него великолепная, гладкая, как шёлк, кожа.

— Прелестна, как всегда, дорогая, — поприветствовал Блейз и занял место слева от неё.

По правде сказать, и его появление не явилось чем-то неожиданным. Забини учился вместе с Тео и Драко на одном курсе факультета Слизерин как раз в то время, что и Гермиона — на Гриффиндоре. И хотя она почти ничего не знала об этом симпатичном темнокожем мужчине, его приход почему-то не вызвал у неё отрицательных эмоций.

Следующим явился Маркус Флинт — атлетически сложённый, высокий и красивый. Он улыбался Гермионе с тех пор, как вошёл в комнату, и, занимая место справа от неё, оптимистично заметил:

— Думаю, это будет весело, гриффиндорская малышка.

И нагло потрепал её по волосам, словно ребёнка или собаку.

А вот человек, пришедший последним, привёл Гермиону в замешательство. Она действительно не ожидала, что он тоже будет членом этого тайного общества. Правда, значительную часть информации о «Змеином логове» она узнала именно от него. Хоть он наверняка и не помнит ту ночь, когда просветил Гермиону насчёт слизеринского клуба, но от этого человека ей стало известно гораздо больше, чем от Тео.

Однако главное, что вызвало у неё смятение и злость, состояло в том, что Эдриан Пьюси — единственный человек в этой компании, кто знал, почему она составила этот список: он тоже работал невыразимцем в Министерстве. По сути, Пьюси был её начальником, и это именно он послал Гермиону на задание в Южную Америку, хотя должен был отправиться туда сам. И если бы поехал он, этих кошмарных смертей бы не произошло. Проклятие, которое убило Алекса и Элисон, а теперь дамокловым мечом висело над Гермионой, было сформулировано очень ясно: оно убивало только маглорождённых и только тех, кому нет ещё двадцати семи лет. Эдриану в любом случае ничего не грозило: он был чистокровен, и на тот момент ему уже исполнилось двадцать семь.

Как только Пьюси вошел в комнату, Гермиона встала и сказала, адресуя слова всем, но ни на кого не глядя:

— Я передумала. Ничего не получится. Я и пришла-то сюда только для того, чтобы сказать вам это в лицо, — тут она уставилась на Эдриана и не сводила с него глаз, пока не закончила. — Я не верю, что вы можете обеспечить тот уровень конфиденциальности, который мне нужен. Так что: до свиданья.

Тео с большим интересом наблюдал этот обмен взглядами, так как старался никогда и ничего не упускать из виду. Драко в это время начал громко протестовать, а Блейз посмотрел на часы и спокойно произнёс:

— Выходит, зря я сюда пришёл.

Маркус откинулся на спинку своего стула и потянулся за графином с виски, стоящим на столе с закусками. Тео бросил ему подставки под бокалы и услышал, как Эдриан попросил:

— Подожди, Гермиона.

Вцепившись в край стола так, что пальцы побелели, гостья застыла и холодно отрезала:

— Чего ради? Почему я должна тебя слушать, Эдриан? У меня нет времени ждать, тебе это известно, не так ли?

— Все, пожалуйста, оставьте нас на несколько минут, — даже не попросил, а, казалось, приказал Эдриан.

Тео откинулся на спинку стула и сказал себе под нос:

— Он назвал её Гермионой.

Однако его никто не услышал.

— Если так необходимо поговорить с Грейнджер наедине, разве не проще было бы выйти вам двоим, чем покидать комнату всем нам? — Драко был раздражён и даже не пытался это скрывать.

Блейз легко улыбнулся ему.

— Блистательная идея, Малфой. Видишь ли, людям часто кажется: раз ты красивый, значит, обязательно тупой, но не теряй надежды, постепенно ты сможешь разубедить их в этом... Сейчас вот была неплохая попытка… Передай мне виски, Флинт.

— Можете пройти в мой кабинет. Он в конце коридора, — предложил Нотт, пытаясь хоть как-то разрядить тяжёлую остановку.

Он в очередной раз встал и открыл перед гостями двери в коридор. Гермиона перевела взгляд на Теодора и, пока шла к выходу из столовой, не отрывала от него глаз. Время словно остановилось, и Нотт тоже замер, пытаясь разглядеть хоть какую-нибудь подсказку.

«Она так внезапно побледнела… и лицо сразу осунулось… Эдриан её явно чем-то расстроил… Но чем? О чём он хочет поговорить?.. Малфой сказал, что прошлой ночью Гермиона согласилась с нашим планом, тогда почему, увидев Пьюси, она моментально переменила решение? А, самое главное, почему всё это так сильно волнует меня?»

Он дождался, когда Эдриан и Гермиона скрылись в кабинете, а потом вызвал Малфоя в коридор.

— Драко, тащи сюда свою задницу.

Тот неторопливо вышел из столовой и присоединился к Тео.

— Не знаешь, в чём там дело?

— Понятия не имею. Возможно, она наконец поняла то, что все мы знали с пелёнок: Пьюси — заносчивый, нудный, отставший от жизни мудак. Наверное, Грейнджер решила, что он не захочет помогать ей с выполнением списка, — Драко равнодушно пожал плечами.

Однако Тео так не думал. Крутилась у него в голове одна мысль…

— Правда, что Грейнджер работала в Министерстве и недавно ушла оттуда?

Драко снова пожал плечами.

— Я не знаю. Об этом никто никогда прямо не говорил. Она работала в каком-то секретном отделе. Отец думает, что вероятней всего Грейнджер была невыразимцем, и если это так, мы должны поостеречься и не выражаться на её счёт.

Малфой рассмеялся над своей глупой шуткой, но Тео дал ему подзатыльник, чтобы прекратить излишнюю весёлость, а затем спросил:

— Пьюси ведь тоже работает в Министерстве? Кем и где?

Драко, потирая затылок, прислонился к стене и задумался.

— Ты знаешь… А ведь он никогда не рассказывал, какую должность занимает… Подожди… Флинт служит там в каком-то отделе, можно попробовать узнать через него… Ни я, ни ты, ни Блейз в Министерстве не работаем, поэтому мы всегда предполагали, что Эдриан занимается чем-то скучным, как и большинство тамошних чиновников. Ты думаешь, они могли работать вместе с Грейнджер?

Тео слегка дёрнул плечом в знак того, что сам теряется в догадках.

«Не к добру всё это, ох, не к добру».

— Ты вообще нигде не работаешь, мы уже устали тебе об этом напоминать, — поддел он Драко и тут же мрачно простонал: — Эдриан всё испортит, я чувствую.

«Не вовремя все эти недомолвки с Пьюси: так удачно начинало складываться наше «шефство» над Гермионой… А с двумя пунктами из списка я лично хотел ей помочь…»

— Нет, — не согласился Драко. — Вот увидишь, она не сможет так легко отказаться. Голову даю на отсечение, она никуда не уйдёт. Ты не представляешь, насколько легко мне было убедить её. Слишком легко. Гораздо проще, чем я мог предположить.

Драко улыбнулся, и Тео это не понравилось. Очень не понравилось.

— Что ты натворил?

Тео знал Драко Малфоя практически с пелёнок и видел его насквозь. Этот взгляд… Он появлялся у Малфоя, когда тот задумывал что-то неприлично-рискованное и рассчитывал, что это сойдёт ему с рук.

Драко ухмыльнулся и ответил:

— Наверное, не стоит тебе это говорить, но я поцеловал её. И знаешь… это было довольно приятно и, как уже упоминалось, проще, чем я думал. Сначала я с ней немного пофлиртовал, потом усадил к себе на колени, а затем поцеловал. Это было странно: я словно с какой-то другой Грейнджер общался. Потому что прежняя заучка мне быстро бы волосы в зелёный цвет покрасила — это ещё самое малое… Эта новая Гермиона мне точно нравится.

Тео словно со стороны услышал, что снова стонет. У него для этого было много причин, и одна из них состояла в том, что он не хотел соревноваться с Драко, добиваясь чувств и привязанности от Гермионы.

Устало проведя по лицу ладонью, он спросил:

— Зачем ты её поцеловал?

— Чтобы заверить сделку. Эй, я всего лишь сказал ей, что мы, конечно, один за всех и все за одного, но если она заключит с нами договор, мы будем очень тактичны. Если она доверится нам и отблагодарит за помощь чем-нибудь приятным, мы будем молчать об этом даже между собой… Полагаю, мне не следовало сообщать тебе подробности вчерашнего вечера. И о поцелуе не стоило трепаться. Это был просто… поцелуй. Ничего такого, о чём стоило бы сообщать родителям. Поэтому не рассказывай о нём ребятам, ладно? Не хочу, чтобы они думали о Грейнджер что-то плохое. Она на самом деле хорошая, правильная девчонка.

И, слегка кивнув головой, словно подтверждая собственные слова, Малфой вернулся в столовую.

Сам не понимая, как у него хватило сил держать себя в руках, Тео длинно и рвано выдохнул и тут заметил, что Гермиона и Эдриан как раз вышли из кабинета и идут к нему. У Пьюси был очень мрачный взгляд, когда он проследовал в столовую, а Гермиона шла, обхватив себя руками за плечи, словно замёрзла и пытается согреться.

— Так ты всё-таки уходишь? — задержав её на пороге, спросил Тео, предполагая самое худшее.

— Нет, я остаюсь и собираюсь обсудить условия выполнения всех пунктов моего списка, — ответила она, стоя совсем близко. — И, полагаю, нам надо пересмотреть условия аренды, потому что я склоняюсь к тому, что всё-таки буду оставлять следы от посуды на мебели.

Гермиона произнесла всё это с совершенно каменным лицом, и Теодор не мог сообразить, как реагировать на её слова.

«Не понял… Это шутка такая? Или она говорит абсолютно серьёзно?»

Тео только успел открыть рот, чтобы хоть что-то сказать в ответ, как Гермиона ткнула его пальцем в грудь и выдала:

— Думаю, со временем обнаружится, что вам тоже нравится нарушать правила, мистер Нотт.

После этого она шагнула в комнату, коснувшись пальцами его ладони. Тео опустил взгляд на свою руку, затем повернулся вслед Гермионе и остался стоять на пороге, в каком-то ступоре наблюдая, как та менторским тоном приказывает всем занять свои места и слушать внимательно: у неё есть что сказать, и дважды повторять она не собирается.

Тут Тео отмер, улыбнулся и присоединился к товарищам. Он решил, что ему на самом деле может понравиться эта афера.


Глава 5. Совместные усилия

Ты понять попробуй,
Что сказать хочу, иначе смысла нет в словах.
Если спор продолжим,
Мы рискуем потерять то, что связывало нас.
Выход вместе мы найдём.
О словах подумай,
Что в пылу бросаем, чтоб быстрей забыть.
Ты меня послушай,
Выход есть всегда, сказать "прощай" успеем мы.
Выход вместе мы найдём.

(«We Can Work It Out», «The Beatles»)



Гермиона сидела за столом, с приятным недоумением наблюдая за небывалым зрелищем: бывшие слизеринцы выхватывали друг у друга несчастный лист пергамента и чуть ли не в драку готовы были кинуться, выбирая пункты, в выполнении которых хотели бы ей помочь. Всё, о чём она сейчас могла думать, умещалось в нескольких словах:

«Мне это снится… Точно… Не может такого происходить на самом деле».

Когда царящий вокруг хаос достиг своего апогея, она выхватила список из рук Блейза, громко щёлкнула маггловской ручкой и, отметив галочкой один номер, удовлетворённо улыбнулась.

В мгновенно наступившем молчании змеёныши уставились на неё, как на восьмое чудо света.

— Что происходит? — спросил Маркус и тут же повернулся к товарищам: — Она, что, просто взяла и отметила что-то в списке желаний?

— Думаю, именно это она и сделала, — подтвердил Тео. — Объясни нам, дорогая.

«Он назвал меня не «мисс Грейнджер», а «дорогая»!» — Гермиону бросило в жар, а голова её легко и приятно закружилась.

— Просто я только что поняла, что сама, без вашей помощи, выполнила один пункт.

Она снова с довольным видом улыбнулась, прижала список к груди и даже почти «обняла» его.

«До чего же мне нравится отмечать то, что уже сделано!»

Видимо, её радость встала кое-кому поперёк горла, потому что Драко протянул руку, делая нетерпеливый подзывающий жест пальцами и требуя показать ему пергамент.

— Дай сюда и позволь мне посмотреть, что именно ты отметила, дорогуша Грейнджер. Мы заключили договор, и ты не должна вычёркивать что-либо без нашего согласия. Может показаться, что ты выполнила задачу, а на самом деле всё совсем не так.

Чуть склонив голову набок, Гермиона возмутилась:

— Вообще-то это мой список. И уж, наверное, я в состоянии понять, справилась с заданием или нет.

— Ну, знаешь, в жизни всё бывает. Дай его сюда, — не сдавался Малфой.

— Ты идиот, — она демонстративно сложила руки на груди, продолжая удерживать список в "объятьях".

— Это точно, — усмехаясь, подтвердил Эдриан, в который раз повторив своё излюбленное выражение.

Драко всё ещё помахивал согнутыми пальцами, пытаясь выманить пергамент, но после «дружеского» замечания, медленно повернулся к Пьюси, сложил указательный и средний пальцы в оскорбительном салюте*, а затем снова протянул руку к Гермионе и потребовал:

— Сейчас же отдай его мне, Грейнджер.

Гермиона тяжело вздохнула, но передала пергамент Маркусу, который вручил его сидящему в конце стола Малфою. Тот сразу уткнулся в список и увидел, что отмечен пункт одиннадцать:

Узнать, чем занимаются бывшие слизеринцы, встречаясь в их закрытом и таинственном клубе «Змеиное логово», а затем стать первой женщиной и первой гриффиндоркой, присоединившейся к ним, неважно, насколько предосудителен или порочен может оказаться этот клуб!

Драко видимо полегчало, потому что он рассмеялся и показал листок товарищам.

— Я был прав! Именно это я и имел в виду, Грейнджер, дорогая. Твоё желание ещё не выполнено, потому что:
А) Ты не имеешь ни малейшего понятия, чем мы обычно заняты на наших встречах. Если ты думаешь, что мы только и делаем за этим столом, что спорим, кто научит тебя танцевать вальс, значит, ты глупа, как пробка.
Б) Ты не вступила в наш клуб, неважно, насколько он предосудителен или порочен. Это мы используем тебя, как благотворительный проект и средство от скуки.

Торжествующая улыбка на её лице медленно таяла.

— Прекрасно. Но позволь-ка мне кое-что тебе объяснить, Малфой:
А) Никакой я тебе не благотворительный проект и не средство от скуки!
Б) Я прекрасно понимаю, что это не обычное ваше собрание, мистер Микроскопический Мозг!

Заклинанием «Акцио» Гермиона призвала список к себе и взмахом волшебной палочки стёрла большую синюю галку напротив пункта 11. Откинувшись на спинку стула, она сложила руки на груди и нахмурилась.

Тут Маркус запустил в Драко виноградиной и попал ему в глаз.

— Ой! Флинт! Что за детские выходки? Больно же!

— Тогда не делай больно гриффиндорской малышке. Она первый раз попала к нам в «Змеиное логово», а ты уже задел её чувства, — отругал тот нахала. — Ты всё время доставал её в школе, но сейчас я тебе этого не позволю, понял?

Малфой решил выступить и поднялся со стула:

— Да что случилось? Я же только объяснил, в чём её ошибка, Флинт!

Тео устало потёр глаза и, наклонившись к Гермионе, пробормотал:

— Видишь, что ты натворила? Теперь их не остановить: эти двое могут спорить часами.

— Но я здесь ни при чём!

— А кто при чём?

— Знаете что? — Гермиона поднялась. — Забудем об этом, джентльмены. Всё равно ничего не получится. Последние полчаса вы только тем и занимались, что ссорились друг с другом, а мои списки требований так никто и не выслушал.

— Кстати… — Тео встал рядом, надавил ладонями ей на плечи и усадил обратно на стул. — Как ты осмелилась вообще составить список каких-то требований? Мы занялись всем этим, чтобы помочь тебе. И единственное, что ты действительно можешь и должна сделать — сказать, чем каждый из нас конкретно может быть тебе полезен, а затем расплатиться с нами надлежащим образом. Всё. Конец истории.

Только она открыла рот, чтобы возразить, как заговорил Эдриан:

— Слушай, Гермиона, мы согласны на любые условия. Не глядя, прямо сейчас мы соглашаемся с твоим официальным списком требований. Прекращаем всяческие споры, и каждый выбирает себе одно задание из твоего списка. Так тебя устраивает?

— Кто умер и назначил тебя господом Богом и спасителем всех угнетённых? — недовольно спросил Драко. — Насколько я знаю, последнюю заявку на это место подавал Гарри Поттер, и его кандидатуру утвердили. Хотя… он всё равно толком не справляется.

Гермиона показала ему язык, на что Драко обворожительно улыбнулся.

— Иди сюда и сделай так снова, только засунь его подальше в моё горло, как прошлой ночью, когда мы поцеловались, чтобы заверить сделку.

Она вскочила, всплеснув руками, и возмутилась:

— Вы видите: ничего не получится! Он обещал никому не говорить об этом, и так запросто растрепал всем и обо всём!

— СЯДЬ! — хором осадили её четверо змеёнышей.

Малфой промолчал, но поднялся со своего места и, самодовольно ухмыляясь, указал на Гермиону пальцем, высмеивая её наивность. Друзья развернулись к нему и, не сказав ни слова, смотрели до тех пор, пока Драко не понял, что к веселью никто не присоединится, потому что все недовольны его поведением. Как только он снова уселся, Блейз произнёс:

— Малфой, не очень-то любезно обсуждать перед всеми ваш вчерашний поцелуй. Интимные подробности — это тебе не победный флаг, нечего ими размахивать над головой. От имени членов клуба «Змеиное логово» хочу внести официальное дополнение к списку требований Грейнджер, что бы там у неё не было написано. Итак, главное: обмен любезностями между змеенышами и нашей маленькой львицей проходит в строжайшей тайне. Только она решает, о чём можно говорить, а о чём нельзя. Никаких сплетен между собой. Все согласны?

Четверо мужчин одновременно подняли правые руки вверх и сказали:

— Согласны.

— Да у меня как раз это и написано, на самом деле… — начала Гермиона, уткнувшись в список с требованиями.

Тео выхватил лист у неё из рук, быстро прочитал содержимое и сказал:

— Так… Хорошо… Тут есть ещё один важный момент: нельзя никому и ничего рассказывать о нашей помощи Гермионе до двадцатого сентября, — он непонимающе нахмурился. — Двадцатое сентября? Почему именно двадцатое сентября? Это же сразу после твоего двадцать седьмого дня рождения, разве не так?

Гермиона кинула взгляд на Эдриана, опустившего глаза, а затем вновь посмотрела на Тео.

— Да. Вы не можете обсуждать эту тему ни с семьями, ни с друзьями. Моим друзьям вы тоже не можете сказать ни единого слова. Даже если понадобиться их помощь при выполнении заданий из списка, они не должны узнать, что все вы помогаете мне… Они просто не поймут.

— Поттер и Уизли не одобрят того, что она связалась с нами, вот что она имеет в виду, — пояснил Драко. — Отлично, на этом и сойдёмся. Никаких разговоров, пока не пройдёт твой день рождения. Ох, и взбесятся они, когда узнают, но это неважно. Все согласны?

Пятеро змеёнышей снова подняли руки и повторили:

— Согласны.

— Кроме того, — объявил Эдриан, — каждый из нас может попросить у Гермионы только одно желание в уплату своей помощи, и она имеет право отказать, если оно окажется неприемлемо по каким-либо причинам. Тогда мы должны попросить что-то другое. До тех пор, пока она не согласится. И ни одно желание мы не можем обсуждать между собой, только с её позволения.

Снова все подняли руки и подтвердили:

— Согласны.

Гермиона добавила:

— И это тоже должно храниться до тех пор, пока не пройдёт мой день рождения. Двадцатого сентября можете выкладывать всё, что у вас на сердце накопилось, кому угодно.

Все присутствующие переглянулись, удивлённые странным условием, потом один за другим медленно подняли руки и заверили её:

— Согласны.

— И последнее… Если я решу, что не хочу или не могу выполнить какой-либо пункт списка, просто потому что для меня это слишком неудобно или страшно, или по какой-то другой причине, никто не заставит меня заниматься им.

Она чуть приподняла подбородок и внимательно оглядела мужчин, давая понять, что серьёзна, как никогда.

— Что может напугать нашу отважную гриффиндорскую малышку? — улыбаясь, спросил Маркус.

Гермиона задумалась.

— Без понятия… Например, вдруг мне станет известна дата моей смерти? — она легко пожала плечами. — Может, ничего такого особенного и не случится, но я всё равно хочу, чтобы вы подняли руки и проголосовали «за».

Все тут же сделали, как она просила, в очередной раз повторив:

— Согласны.

С требованиями было покончено, поэтому Блейз потёр руки и сказал:

— Отлично. Теперь, когда вопрос с нашим послушанием решён, мне кажется, каждому надо присмотреть себе по одному заданию, чтобы помочь нашей прекрасной маленькой львице, а уж она выберет того, чью помощь примет первой.

— Почему ей вообще разрешают что-то выбирать? — пробубнил недовольно Драко.

Эдриан ответил:

— Ну ты даёшь! Что за вопрос? Это её жизнь, её список — она и должна решать. Может, ещё что-нибудь объяснить?

— Ты мог бы, — сказал Драко с нескрываемым сарказмом, — но тогда я бы решил, что речь идёт о тебе: и ты, и она — оба вы зануды, и у обоих палочки в задницу по рукоятку заколочены.

— Значит так, — сказала Гермиона, вставая, — Драко выбирает последним, потому что он уже достал меня своим нытьём. Блейз, ты первый, затем Маркус, Тео, Эдриан, а уж потом — белобрысый засранец.

— Я не могу поверить, что целовал этот грязный рот прошлой ночью! — застонал Малфой.

Блейз внимательно изучил список и, наконец, выбрал задание по душе.

— Я помогу тебе спеть перед аудиторией песню из мюзикла «Моя прекрасная леди». Ты станешь моей маленькой грязнокровной цветочницей-кокни**, а я, подобно профессору Хиггинсу, научу тебя правильно говорить… Хотя, в нашем случае — правильно петь.

Гермиона нахмурилась и недовольно заметила:

— Необязательно было произносить слово «грязнокровной», а Одри Хёпберн я упоминала в пункте двенадцатом, где речь шла о вальсе.

— Кто такая Одри Хёпберн? — спросил Блейз, но тут же улыбнулся, показывая, что шутит.

Драко наклонился к сидящему слева от него Эдриану и спросил:

— Кто это — Одри Хёпберн?

Гермиона сглотнула и сказала:

— Дело в том, что я, возможно, не хочу именно сейчас заняться пением.

Тео ухмыльнулся и спросил:

— Нервничаете, мисс Грейнджер?

— Нет, мистер Нотт, не так уж я и нервничаю. Просто мне медведь на ухо ещё в детстве наступил, и, думаю, обучение займёт слишком много времени, — честно призналась она.

— Нет, так нет. Я выбирал первым, но я могу и подождать. В списке ведь не указано конкретное время, — ответил Блейз. — Так что над пением можно поработать и позже.

— На выполнение всего списка отведено полгода, — напомнил ему Маркус. — Я следующий и вот мой выбор: я научу тебя квиддичу, малышка, и первая тренировка состоится в это воскресенье. Времени достаточно, я преподам тебе основы и приведу в нужную форму. А потом, как ты и пожелала, в какой-нибудь воскресный день проведём игру во дворе у Эдриана.

— Ой! — вырвалось у Гермионы, и она тут же затихла, глядя на Маркуса огромными глазами.

— Ну, что ещё! — Драко раздражённо хлопнул руками по столу и, ткнув Эдриана локтём под рёбра, сказал: — Грейнджер иногда такая девушка.

— Пошёл к чёрту, Малфой. Просто, когда я писала, что хочу сыграть в квиддич с мальчишками в воскресенье, под мальчишками я имела в виду Гарри и братьев Уизли… Но так как они сейчас находятся в Перу, полагаю, что могу сыграть со всеми вами... Ладно, значит, это будет первое задание. Что дальше? Тео, твоя очередь.

Она перевела взгляд на Теодора. Маркус отдал младшему товарищу список, и теперь тот внимательно изучал его снова и снова, хотя уже наизусть знал, чего хотел бы в первую очередь. Он понял это ещё тогда, стащив лист пергамента из её квартиры. На самом деле он хотел помочь с двумя пунктами из списка, но сейчас…

— Я научу тебя играть в покер. Каждую третью субботу мы собираемся у Пьюси дома и играем. Я научу, и мы опробуем твои способности там. Подробности оговорим на следующей неделе.

Тео даже ни разу не взглянул на неё, пока говорил всё это. Гермиона не знала, почему он так себя ведёт, но чувствовала, что совсем не уверена: нужна ли ей помощь Нотта, если он даже смотреть на неё не может. К тому же она предполагала, что учиться покеру будет достаточно весело, может, даже забавно, а представить забавным Тео у неё как-то не получалось: он всегда был слишком серьёзен.

Но протестовать Гермиона не стала, а вместо этого посмотрела на Пьюси и улыбнулась ему.

— Моя очередь? — поинтересовался тот, улыбаясь в ответ.

Она кивнула. Эдриану не нужен был список. Он и так знал, что предложит, поэтому встал со своего места на другом конце стола, подошёл к ней и протянул руку.

— Мисс Хёпберн, могу я пригласить вас на вальс?

От радости она захлопала в ладоши, чуть ли не подпрыгивая на стуле.

— Я надеялась, что ты выберешь именно вальс! Помню, как ты пригласил меня танцевать на прошлогоднем рождественском балу, и я оттоптала тебе обе ноги, но ты ни разу не пожаловался!

— И сейчас не буду. Перед тем как протанцевать всю ночь, Одри, нам может понадобиться очень-очень-очень много практических занятий, понимаешь? — он подмигнул ей.

Она встала и от всей души обняла его.

— Спасибо, Эдриан!

— Нет, серьезно, кто эта женщина — Хёпберн? — распсиховался Драко.

Повернув голову, он увидел, что Пьюси до сих пор стоит в обнимку с Гермионой, и ядовито порекомендовал:

— Снимите номер.

Затем подошёл к ним и, разорвав объятья, толкнул Эдриана на его место, а Гермиону дёрнул за руку и усадил, встав напротив. Все в комнате молча уставились на него, а Драко произнёс:

— И когда действительно снимете номер, помните, что не стоит об этом кому-то рассказывать... Ладно… На самом деле у меня появилась идея: если ты научишь Грейнджер танцевать к моему дню рождения в июне, я прослежу, чтобы она получила приглашение. Ну вот, я частично помог с этим заданием, вам осталось лишь заняться выбором подходящего бального платья, — он опёрся о стол напротив Гермионы и почти касаясь бедром её руки, спросил: — А теперь, дорогая Грейнджер, могу я озвучить выбранное мной желание?

— О, да, Малфой, мой любимый идиот, я вся в ожидании, — ответила Гермиона противным приторным голосом.

Не отводя от неё взгляда, Драко взял список, повертел в руках, а потом прихлопнул его ладонью к столу и, ткнув пальцем в нужный пункт, произнёс:

— Вот! Этот. Я хочу заняться этим. А так как выбирал я последним, значит, помогать я буду первым! Увидимся завтра утром ровно в десять, Грейнджер, дорогая.

Невообразимо довольный Малфой вышел из комнаты, улыбаясь, словно чеширский кот.

— Да что он там выбрал такое? — не выдержал Нотт.

Потрясённая Гермиона с открытым ртом глядела на пергамент, а потом просто ткнула пальцем в выбранный пункт, и Тео, прочитав, показал его остальным. Переглянувшись между собой, все уставились на неё, изумлённые и лишённые дара речи.

__________________________________________________________________
Примечания:

* В американском английском есть выражение "the finger salute", когда оппоненту показывают оттопыренный средний палец. В британском английском есть "the two finger salute" — та же самая "фигура", только к оттопыренному среднему добавляется указательный — смысл примерно тот же)))

Некоторые вполне приличные и не очень жесты разных стран:
http://img0.liveinternet.ru/images/attach/c/2/69/376/69376812_1295278447_yazuyk_zhestov.jpg
http://img1.reactor.cc/pics/comment/картинки-язык-жестов-жесты-Язык-жестов-в-разных-странах-505893.jpeg

** Кокни (англ. cockney) — изначально это слово представляет собой название пренебрежительного характера, относящееся к жителю города Лондона. На кокни говорят преимущественно люди, вышедшие из низших слоев населения, принадлежащих этому городу. В других городах кокни не встречается. Кокни - диалект просторечного английского.


Глава 6. Струн моих скромный плач

Смотрю, как смиренно любовь засыпает
Под струн моих скромный плач.
Смотрю я на грязь, что отмыть замышляет
Струн моих скромный плач.

Почему никто не учил тебя,
Как признаваться в любви?
Не знаю, кто подчинил тебя,
Льдом сковав сердце в груди.

Смотрю я на мир, что не бросил крутиться
Под струн моих скромный плач.
О том, что должны на ошибках учиться,
Струн моих скромный плач.

«While My Guitar Gently Weeps», «The Beatles»


Тео поднимался по наружной лестнице, ведущей к квартире Гермионы, когда услышал странные звуки, которые заставили его остановиться и насторожённо прислушаться.

«Мне ведь не могло показаться?.. Я точно слышал чей-то плач… А кто тут ещё может плакать, кроме Гермионы Грейнджер?.. Больше некому, точно…»

Они с Маркусом решили подарить Грейнджер на новоселье «подарок», который Теодор теперь крепко сжимал в руках, не имея ни малейшего понятия, каким образом выйдет из неловкой ситуации. Во-первых, он представил, каким дураком будет выглядеть, вручая этот… «подарок». Во-вторых, и в главных, Тео было неуютно от того, что услышал, как Гермиона плачет, потому что общение с эмоциональными людьми доставляло ему некоторые… трудности.

Он уже развернулся и начал спускаться по лестнице, собираясь вернуться к себе, но, выругавшись, повернул назад, чтобы снова начать подниматься в квартиру, затем выругался еще раз и замер на полпути, совершенно не зная, что делать дальше. Взглянув на «подарок», болтающийся в руках, Теодор выругался в третий раз.

«Чёртов Маркус Флинт! Провалиться бы ему со своей дурацкой идеей!»

Аппарировав к себе, он оставил «подарок» в спальне, а затем вернулся на лестницу и остался ждать.



Гермиона выбралась из своей маленькой квартиры наружу через окно ванной комнаты и теперь сидела на крытой шифером крыше, разглядывая звёзды и Луну. Закутавшись в тёплый коричневый свитер, она грустно размышляла о жизни.

«Интересно, могла ли я хоть что-то изменить? Легче относиться ко всему, избежать многого из того, что уже случилось?..»

Спустя какое-то время Гермиона отказалась от этого бесполезного, выматывающего душу занятия, и слёзы потекли у неё из глаз, как из старой, дырявой лейки.

Одиночество медленно, но неуклонно пожирало её изнутри… Родителей не было на этом свете: они умерли от рака вскоре после войны. И ей так их не хватало! Она давно уже жила самостоятельно и независимо, но именно сейчас чувствовала, что провела с ними слишком мало времени. Став старше, Гермиона так и не успела пообщаться с матерью и отцом на равных и по-настоящему завидовала тем людям, у которых были "взрослые" отношения с родителями. А когда видела женщин, выбиравших что-либо в магазине со своими мамами или приглашавших отцов на ленч, всегда ощущала острую боль, сожаление, раскаяние, даже зависть.

«Конечно, я могла бы утешиться тем, что, по крайней мере, рядом всегда были верные друзья, только вот где их чёрт носит сейчас, когда я нуждаюсь в поддержке больше всего? Зачем уезжать за тридевять земель, разыскивая лекарство от проклятия, если такого в помине не существует? Они не поверили, что я исчерпала все возможности и потратила все силы в поисках средства против этого проклятия? Почему вместо того, чтобы остаться со мной и помочь прожить оставшиеся полгода так, как мне хочется, они помчались успокаивать собственное чувство вины и угрызения совести?

Невыносимо трудно каждый день натягивать на лицо счастливую маску, изображать, что жизнь прекрасна и всё в порядке. Но ещё тяжелей притворяться, что мне не страшно. Если я и позволяю себе поплакать иногда, то просто потому, что заслужила это, правда же?»


Тёплая ночь подмигивала звёздами, лёгкий ветерок сдувал распущенные волосы на лицо, а она всё плакала и плакала, пока не услышала, что снизу раздаётся какой-то шум. Чуть вытянув шею, Гермиона выглянула за карниз крыши, осмотрела лестницу, обвивавшую стену дома, но никого не заметила.

«Скорей всего, это ветер задел какую-нибудь жестянку», — подумала она и, подавшись назад, к окну, сдвинулась ближе к скату, образованному двумя плоскостями крыши.

Горло распирал болезненный ком, и, с трудом сглотнув, Гермиона снова позволила слезам литься, безжалостно продолжив вечеринку в честь самой себя, такой несчастной и одинокой.



Тео с опаской прислушался к рыданиям, раздававшимся с самого высокого ската крыши.

«Странно… Я думал, мисс Грейнджер всегда боялась высоты. И, вообще, зачем она туда забралась? Это, конечно, неприлично, но, думаю, придётся аппарировать в её квартиру и узнать, в чём там дело. В конце концов, я уже поступил подобным образом той ночью, когда выкрал копию списка, так что теперь стыдиться нечего. К счастью, хозяйка до сих пор не озаботилась поставить какие-либо охранные заклинания».

Войдя в гостиную, половина которой была отведена под кухню и столовую, Теодор побежал в ту часть квартиры, где находилась довольно большая спальня, выходящая окнами на улицу, и гардероб. Там тоже никого не обнаружилось. Осталось проверить только маленькую ванную комнату, войти в которую можно было из столовой, перешагнув высокий порог. Тео показалось, что именно оттуда доносился плач, который он слышал раньше.

Он задумался, следует ли ему окликнуть Грейнджер или можно просто постучать. В итоге сделал и то и другое — сначала постучал, а потом позвал:

— Гермиона? Гермиона Грейнджер?

Честно говоря, Теодор снова чувствовал себя ужасно глупо. Громко вздохнув, он медленно приоткрыл дверь. Пустая ванная комната выглядела совершенно нежилой: открытое настежь окно, полощущиеся на ветру занавески. Тео быстро прошёл внутрь и высунул в оконный проём голову.

Она плакала, неловко устроившись на волнистом шифере.

«Почему Гермиона Грейнджер сидит на крыше совершенно одна и плачет?»

Теодор приподнял створку повыше, огляделся по сторонам и, перешагнув через подоконник, аккуратно вылез наружу.

Угрюмо и сосредоточенно он прошёл вдоль водосточной трубы, прижимаясь спиной к стене дома и держа наготове палочку на тот случай, если вдруг сорвется. Подобравшись поближе, он громким шёпотом окликнул:

— Гермиона Грейнджер, что ты творишь, чёрт возьми?

— Всего одна ночь понадобилась, чтобы из мисс Грейнджер я превратилась в Гермиону Грейнджер. Это определённо прогресс, — прозвучал тихий ответ.

Спрятавшись в уголке, где сходились потолок ванной комнаты и основная кровля, Грейнджер сидела в совершенном одиночестве. Одетая в какую-то нелепую застиранную одежду, прижав голову к коленям и скрутившись почти в клубок, на крыше горько плакала сбитая с толку, запутавшаяся девушка.

Тео был шокирован, увидев её в таком состоянии.

«Почему она так на меня действует?.. Я почти в панике…»

Сердце бешено колотилось в груди, когда он осторожно подобрался к Гермионе и, опустившись на колени, спросил:

— Так ты лгунья?

— Что?

— Ты лгунья? Поскольку у меня создалось впечатление, что Гермиона Грейнджер, с которой я ходил в одну и ту же школу, боялась высоты. А теперь она разгуливает по скользкой крыше четырёхэтажного дома, не пользуясь даже магией, чтобы обезопасить себя от падения. Поэтому должен спросить ещё раз: ты лгунья?

Она чуть качнула головой, потом закрыла лицо руками и снова заплакала.

«Вот чёрт! Не умею я обращаться с плачущими женщинами! И что означал её кивок на вопрос о том, лгунья ли она?»

Тут Грейнджер открыла глаза и, грустно улыбаясь, взглянула на него.

— Мне всегда нравилась высота. Именно поэтому я любила стоять на башнях Хогвартса. Ненавижу полёты на метле, а вот высота мне нравится.

— Ну что ж, вот и ответ на вопрос, — отрезал Тео, схватив под руки и не давая ни малейшего шанса возразить, аппарировал обоих в её квартиру.

Совсем не по-джентельменски толкнув истеричку на диван, он открыл входную дверь и вышел, не сказав ни слова.

Гермиона вытерла слёзы рукавом свитера и ошарашено спросила:

— Интересно, что это было?

Спустя несколько минут Теодор вернулся, держа в руках небольшой коричневый бумажный пакет. Не дойдя до дивана, он бросил его Гермионе на коленки и объявил:

— Подарок на новоселье от Флинта и от меня. На всякий случай сообщаю: это идея Маркуса, я был категорически против.

Присев на стоящий перед диваном сундук, Тео с присущим ему равнодушием наблюдал, как Гермиона медленно, с некоторой опаской, открывает пакет.

— О, мои звёзды! — воскликнула она, заглянув внутрь. — Ты знал, что лежало в пакете до того, как швырнул его мне?

— Конечно, — удивился он. — Вы не расслышали? Я же сказал, что подарок от Маркуса и от меня.

Гермиона вытащила из пакета коричневого котёнка с большими зелеными глазами. Поднеся его к самому лицу, она ласково потёрлась о мягкий пушистый клубок щекой.

— Ты же говорил, что кошек заводить нельзя.

— Это не кошка, — Тео еле заметно улыбался. — Это котёнок. Я удивлён, что вам до сих пор не известна разница между ними. Кошка большая, котёнок маленький. Напомните, чтобы я никогда не разрешал вам подбирать размер одежды или снимать с меня мерки.

Гермиона обхватила маленькое извивающееся тельце обеими руками.

— Я не могу оставить его у себя.

— Можете, ведь я разрешил, — возразил Теодор.

Гермиона состроила забавную гримаску, не зная, что ещё сказать.

«Конечно. Тео не понимает. А объяснить я не могу. Кто позаботится о котёнке через полгода, когда меня не станет?»

Она решительно сунула пушистый клубок ему на колени.

— Нет.

Нахмурившись, Тео столкнул котёнка со своих ног, и тот, приземлившись на все четыре лапы, метнулся куда-то под стул.

— Маркус выбрал в подарок котёнка, потому что Малфой как-то упоминал: у вас всегда жили кошки. В чём проблема?

— У меня действительно всегда жили кошки, и нет совершенно никаких проблем.

— Помню, в школе за вами хвостом ходил тот рыжий монстр.

— Живоглот. Его звали Живоглот, — Гермиона вздохнула.

Она устало откинулась на спинку дивана, наблюдая за неугомонным зверьком, который пытался взобраться наверх, цепляясь когтями за обивку. Гермиона едва удерживалась от того, чтобы наклониться и взять это чудо на руки.

— Так почему бы тогда не взять его себе? — Тео всё ещё хмурился. — Если вы не заберёте, я не знаю, что с ним делать, мисс Грейнджер. Маркус сказал, что котёнка принесла его подружка. Мне он точно не нужен. Скорей всего, придётся просто выбросить его обратно на улицу.

Гермиона не выдержала и всё же подобрала пушистый клубок, посадив на диван, но продолжала старательно делать вид, что совершенно не обращает внимания на его копошение рядом.

— Вы не посмеете так поступить, мистер Нотт.

— Ну, почему же? Я бы смог, — сказал он по-прежнему недовольно. — Вам он не нужен. Мне тоже. Никто не хочет забрать его себе. Значит, придётся от него избавиться.

— Почему ты постоянно хмуришься? Ты был бы очень симпатичен, если бы хоть иногда улыбался. В тебе нет классической красоты, как у Блейза, или привлекательной беспечности, как у Малфоя, (хотя, по правде сказать, для меня он настоящая «заноза в заднице»), но большинство женщин нашли бы тебя очень красивым… Ну, если бы ты улыбался.

Теодор, всё также хмурясь, ответил:

— Спасибо за бесценное мнение обо мне. Какое отношение моя улыбка и красота имеют к судьбе котёнка?

Проигнорировав его замечание, Гермиона продолжила:

— Ладно, можешь продолжать хмуриться. Уверена, на свете найдётся много женщин, которым нравятся даже недовольные всем мужчины.

Гермиона улыбалась, но Тео не поддался на её провокацию и всё ещё хмурил брови.

«Ничего. Пусть себе хмурится».

Котенок снова забрался к ней на колени.

— Это мальчик или девочка?

— Откуда мне знать, — ответил Тео.

Гермиона подняла зверька в воздух и перевернула его вверх ногами.

— Судя по некоторым признакам, всё же мальчик. Это, наверное, ещё один член вашего змеиного клуба. Интересно, что он в итоге захочет получить от меня?

Тео не смог сдержать улыбки, но чтобы Гермиона не заметила его слабость, наклонил голову. Поднеся котёнка к лицу, Гермиона спросила усатую мордашку:

— Как мы тебя назовём, малыш?

— Его зовут Данте, — усмехнулся Тео. — Я так решил.

— Ты не можешь давать кличку моему котёнку, — возмутилась Гермиона, прижимая того к груди.

Теодор внимательно рассматривал её: слёз теперь не было в помине, а глаза снова вызывающе сверкали... Такой она ему однозначно нравилась.

— Думаю, что имею полное право дать этому животному кличку, потому что именно я принёс этот «подарок». Иначе просто не разрешу ему здесь остаться.

— Я правильно поняла? Это твоё первое желание? Ты научишь меня играть в покер, а я разрешу тебе дать имя моему котёнку? — спросила Гермиона, хитро улыбаясь.

— Как бы не так. Конечно, нет, — Нотт встал, отряхивая брюки от кошачей шерсти. — Я тебе обязательно скажу, чего хочу, когда придёт время.

— Серьезно, — она поднялась с дивана, чтобы проводить Тео до дверей. — Не думаю, что могу себе позволить завести кота. Прости. Существуют некоторые обстоятельства, о которых тебе неизвестно.

— Назови хотя бы одно, — настаивал он.

Потянувшись через стол, чтобы погладить котёнка по голове, Тео случайно задел ладонь Гермионы. Та быстро, словно обжёгшись, отдёрнула руку.

— Я могла бы назвать с десяток, но не буду. Сегодня он останется, но завтра ты должен забрать его. Договорились?

Она вошла в маленькую ванную комнату и посадила котёнка в ванну, положив туда же подстилку и поставив мисочку с водой. Закрывая дверь, Гермиона сказала:

— У меня даже еды подходящей для него нет.

— А в магазинах она не продаётся, правда? — насмешливо спросил Теодор, положив руку на косяк.

— Конечно, продаётся, но дело не в этом. Утром мне придётся встать слишком рано из-за встречи, назначенной Малфоем, и прогуляться до магазина я просто не успею. Так что зайди завтра и забери его, хорошо?

— Мисс Грейнджер, — рассмеялся Тео. — Вы на самом деле такая смешная! Неужели я похож на человека, который будет выполнять ваши приказы?

Прислонившись спиной к закрытой двери в ванную, она просто вздохнула и сказала:

— Вы полны противоречий, мистер Нотт.

— И это мне говорит женщина, которая сначала ведёт себя так, будто ничто в мире её не волнует и не страшит, а сама потом плачет в одиночестве на крыше, — Тео протянул руку и пощупал её коричневый свитер. — Ты плакала, потому что на тебе надето это уродство?

Гермиона рассмеялась.

— Малфой просил тебя сказать это?

Теодор улыбнулся.

— Он просил, но свитер и на самом деле отвратительный. Кстати… — и наклонился совсем близко.

Гермиона понятия не имела, что делать дальше. Отступать было некуда: она и так стояла, вжавшись в дверь ванной, поэтому, за неимением выбора, замерла, почти не дыша, на том же самом месте.

— …вы могли предположить, что первым заданием из списка он выберет стрижку волос собственному отцу?

Гермиона начала смеяться. Ей даже пришлось прижать к груди ладонь, чтобы быстрей прийти в себя, потому что просто не могла остановиться. Тео протянул руку и положил поверх тонких пальцев, пытаясь успокоить её… По крайней мере, он надеялся, что это выглядит так, потому что на самом деле, он горел от желания прикоснуться к её гладкой коже. Кое-как овладев собой, она, ещё слегка задыхаясь, произнесла:

— О, да! Сама не могу в это поверить! Клянусь, это был единственный пункт в моём списке, записанный ради шутки. Я даже не уверена, хочу ли сделать это. А главное, что мне хотелось бы знать, каким образом Драко удастся провернуть эту аферу?

— Думаю, вместо того, чтобы стричь Люциусу волосы, их следует завить. Мне кажется, Малфой будет отлично выглядеть с кудряшками. Такими же непослушными, как у тебя.

Тео потянул за один из свернувшихся пружинками локонов, попутно коснувшись ладонью её щеки. От неожиданности Гермиона несколько раз быстро моргнула и, скрывая захлестывающую нервозность от того, что «змеёныш», к которому она была неравнодушна, находится столь близко, решила сменить тему разговора. Скользнув в сторону, она подошла к одному из мансардных окон, между которыми стоял диван.

— Теперь тебе понятно, почему я плакала, — на ходу придумывая оправдание, она оглянулась на Тео и снова уставилась в окно. — Сидя на крыше, я думала о Люциусе и его волосах… Как только он узнает, что новая причёска — моих рук дело, тут же нашлёт на меня какое-нибудь тёмное проклятье, вызывающее полное облысение, и тогда всё… можно будет попрощаться с моими вьющимися каштановыми волосами…

— Вечный позор на его коротко стриженую в будущем голову, если он совершит такое.

Тео подошёл к ней, остановившись прямо за спиной.

Гермиона не знала, как долго сможет выдержать столь близкое и волнующее соседство. Положив ладонь на стекло, она сказала:

— В детстве, если я расстраивалась, грустила или чувствовала себя одинокой, то выбиралась на крышу через чердачное окно и сидела там, пугая маму до полусмерти.

Тео представил Гермиону Грейнджер ребёнком, бесстрашным обиженным ангелом с развевающимися на ветру волосами, бросающим вызов родителям…

«Почему сегодня вечером она забралась на крышу? Означает ли это, что ей было грустно, одиноко или… страшно?»

Недолго думая, Теодор положил руку Гермионе на спину и медленно повёл ладонь вверх… добрался до затылка… коснулся его пальцами и слегка погладил, вызвав в желанном теле дрожь… Затрепетала ли она от удовольствия или чего-то ещё?.. Он не знал… Единственное, чего ему сейчас очень хотелось — целовать её тёплую и шелковистую кожу, но Тео не мог себе этого позволить… Пока не мог… На самом деле, он желал слишком многого: касаться и целовать её, изучать языком и руками это тело с ног до головы…

Конечно, за свою жизнь Теодор Нотт, как и любой мужчина, встречался с женщинами, но ни к одной его так не тянуло, никто не интересовал его настолько сильно, как Гермиона Грейнджер, стоящая сейчас совсем рядом. Тео начал потихоньку приходить в себя и только собрался убрать руку с её спины, как она сама откинула голову, прислонившись к его плечу.

Теодор обнял её второй рукой за талию, и Гермиона, казалось, совершенно ему доверившаяся и сдавшаяся, закрыла глаза и произнесла:

— Хорошо, я оставлю котёнка.

Он хотел засмеяться, но не стал этого делать. Так же неожиданно, как до этого опёрлась на него, Гермиона отстранилась, подошла к двери и раскрыла её настежь.

— Тебе пора уходить. Я боюсь… Имею в виду, я боюсь, что не высплюсь, а завтра меня ждёт трудный день, — она улыбнулась, понимая, что ненароком проговорилась.

С заметной неохотой Тео вышел за дверь, но неожиданно развернулся, снова шагнул на порог и спросил:

— Ты мне так и не сказала, отчего на самом деле плакала.

— Ах, это… — она легко отмахнулась и, откинув прядь каштановых волос за плечо, солгала в очередной раз: — Не обращай внимания. Просто мне очень сильно хотелось завести котика или кошечку. Но я же знала, что мой арендодатель, который ненавидит следы от посуды и всё мягкое, пушистое, сворачивающееся в клубок, не разрешит мне этого. Вот и расстроилась. Но, благодаря вашему подарку, мне теперь не о чем плакать, так ведь?

Гермиона чуть придвинулась, положив руку ему на плечо, и мягко поцеловала в щёку. Тео показалось, что дождевая капля скользнула по его коже. Он хотел скрыть удивление, вызванное поцелуем, но сдержаться не удалось, и всё отразилось на лице. Не сказав больше ни слова, Гермиона закрыла дверь. А Теодор остался стоять на пороге, обдумывая явную ложь, которую она выдала за правду, и почти невесомый, но очень важный поцелуй.

И, чёрт возьми, тот факт, что теперь в его доме обитал котёнок!


Глава 7. Хочешь, я открою тайну?

Ты не узнаешь, как тебя люблю я,
Ты не узнаешь, как болит душа.
Слушай, хочешь, я открою тайну?
Обещай не выдавать.
Дай-ка, я шепну тебе на ушко,
Ты давно ждала, так слушай:
«Я влюблён в тебя».
(«Do You Want to Know a Secret», «The Beatles»)


Котёнок беззаботно дрых, свернувшись клубком в раковине туалетного столика, а Гермиона обречённо пялилась на отражение в зеркале.

«Во что одеться человеку, который собирается остричь волосы бывшему Пожирателю Смерти да ещё и без его ведома?

Почему, ну, почему я вписала эту безумную задачу в список?! В сущности говоря, мне и дела нет до того, какой длины волосы у Люциуса Малфоя! Это была просто шутка, полёт фантазии, всплеск воображения, при одной мысли о котором становилось смешно! Я ведь даже предположить не могла, что кроме Гарри и Рона кто-то ещё увидит этот чёртов список! Кроме того, я бы в жизни не подумала, что у меня есть хоть малейший шанс осуществить все перечисленные желания! Если бы я на это надеялась, то никогда не потратила бы этот пункт на такое бессмысленное желание, как «остричь волосы Люциусу Малфою!»


Нахмурившись, Гермиона огорчённо похлопала подушечками пальцев по тёмным кругам под припухшими глазами. Когда Тео ушёл, она ещё немного поплакала, а остаток ночи провела без сна, переживая и сожалея о сегодняшней «миссии». Война окончилась, и её контакты с Люциусом Малфоем свелись к минимуму, а лучше сказать, совсем прекратились. Выйдя из Азкабана после нескольких лет заключения, Люциус превратился в добровольного отшельника, практически не покидающего родовое поместье.

Поместье. Вот ещё одна причина того, что сегодня утром Гермиона чувствовала себя очень неуютно. Она потянулась к котёнку, чтобы погладить его пушистую мягкую шерстку, и подумала о том, что стрижка, несомненно, должна состояться в Малфой-Мэноре. В том месте, где она побывала всего только раз — во время войны. В месте, которое она хотела бы никогда больше не видеть — именно из-за того, что случилось с ней во время войны.

Подхватив котёнка из раковины (и разбудив при этом), Гермиона поднесла его к лицу и, глядя на маленькую мордашку с яркими зелёными глазами, спросила:

— Ну, скажи мне, вот кто в здравом уме, имея в запасе всего шесть месяцев жизни, захочет отправиться в Малфой-Мэнор стричь волосы Люциусу Малфою?

— Снова разговариваешь сама с собой, Грейнджер? Ты в курсе, что это первый признак старческого маразма?

Подпрыгнув от неожиданности, Гермиона обернулась с открытым ртом и выронила котёнка на пол. Тот шмыгнул у неожиданного гостя между ног и унёсся куда-то, задрав хвост трубой. Драко, проводив его взглядом, проворчал:

— Ого… У тебя большие проблемы. Тео ведь предупреждал: НИКАКИХ животных.

— Ты напугал меня.

Всё ещё оторопело прижимая руку к груди, Гермиона напряжённо раздумывала, расслышал ли он среди её бормотания слова «всего шесть месяцев жизни». Скорей всего — нет, иначе не стоял бы рядом так невозмутимо. И уж точно не промолчал бы.

— Как ты вошёл в квартиру?

— Тео сказал, что ты не меняла охранные заклинания. А ещё он сказал, что побывал здесь прошлой ночью.

— Хм! — Гермиона сложила руки на груди, невольно отгораживаясь от его завуалированных подозрений. — Тогда мистер Нотт должен был сказать тебе и о том, что побывал здесь прошлой ночью для того, чтобы вручить мне котёнка, которого сам же ранее и запрещал завести.

— Плохая девочка… Так бессовестно врёшь и даже не краснеешь. Раньше была такой честной и правильной, а теперь лжёшь на каждом шагу, словно отпетая слизеринка. Думаю, такой ты мне ещё больше нравишься, — он обнял её за плечи и заявил: — Обещаю, за эти полгода мы окончательно тебя развратим и испортим. Ну что, ты готова идти?

Аккуратно убрав его руку, Гермиона ответила:

— Я не лгу. Тео и Маркус подарили мне котёнка на новоселье. Тео даже дал ему имя, хотя я не собираюсь называть его этой ужасной кличкой.

— Кстати, куда делся этот мелкий мудила? — Драко оглянулся вокруг.

— Ой, Тео пришёл с тобой? — всполошилась Гермиона, тоже осматриваясь.

Когда она почувствовала, что её хлопают по плечу, и обернулась, то увидела удивлённое, но довольное лицо Малфоя.

— Я имел в виду котёнка, дорогуша Грейнджер, и мне придётся приложить все силы, чтобы не рассказать Тео, что для тебя он всего лишь мелкий мудак.

Гермиона невольно улыбнулась своей искренней и простодушной ошибке, но тут же забыв о ней, пошла искать котёнка. Тот нашёлся в гостиной — катался с боку на бок под столом и стоящими рядом стульями, забавляясь с игрушечной мышью, которую Гермиона купила утром (она всё-таки успела сходить в магазин за всем необходимым). Наклонившись и вытащив маленького негодника, она представила его Малфою.

— Господин Малфой, могу я вам представить господина Данте?

Драко двумя пальцами пожал котёнку переднюю лапку.

— Привет, маленький чертёнок. Очаровательный какой, — взяв зверька на руки, он внимательно его осмотрел и вынес решение: — Он не похож на Данте. Думаю, я назову его Нерон.

— Вот ещё! Заведи своего и называй как хочешь, — Гермиона закатила глаза, отобрала кота у вредного слизеринца и положила его на диван. — Ну, так что? Может, пойдём уже?

— Не терпится, да? — он подмигнул и ухмыльнулся.

Никогда в жизни она бы не подумала, что кому-то удастся совершить то, что они собирались сделать сегодня. А ещё она никогда не сможет понять, как маленький испорченный, избалованный подхалим, которым Драко был в школе, смог превратиться в такого очаровательного, воспитанного и жизнерадостного мужчину.

— Слушай, Малфой… Что касается сегодняшнего плана… Ты не мог бы… помочь мне с реализацией какого-нибудь другого пункта?.. А я тогда отменю стрижку Люциуса Малфоя и смогу добавить что-нибудь не настолько глупое, а? Я имею в виду… это так нелепо… и это же не предсмертное желание… то есть, я хочу сказать, это не самое заветное желание… И я могла бы придумать что-нибудь поинтересней…

Драко подошёл ближе.

— Ах, дорогая Грейнджер, конечно, ты могла бы, но… Теперь уже слишком поздно. Всё устроено согласно тщательно разработанному мной плану. Колёсики закрутились, и их не остановить. Ты — в самой гуще событий… А теперь будь послушной маленькой ведьмой, возьми меня за руку, и я отправлю нас в место назначения.

Он протянул руку, и Гермиона буквально отшатнулась, словно от Малфоя смердело, или он был носителем проказы. Не зная, что и подумать, он склонил голову чуть на бок и спросил:

— Что с тобой? Я никогда не видел тебя такой… Чёрт!.. Что же это за слово такое?.. Никак не могу вспомнить… Ах, да!.. Трусихой!

— ТРУСИХОЙ?! — она взвизгнула от негодования.

— Ага, — он улыбнулся. — Так говорят, когда видят перед собой трусливого человека. Но если хочешь, я могу использовать другое слово. Ты же любишь громкие слова. Как насчет… «малодушная»? Слышала о таком когда-нибудь? Я правильно произнёс? Могу и попроще что-нибудь вспомнить, попонятней. Ты же обыкновенная девчонка-грязнокровка и должна знать эти слова: безвольная, мягкотелая, робкая, боязливая, нервная, трусливая, испуганная…

Не в силах больше терпеть это издевательство, она прервала поток отвратительных слов, зажав его рот рукой.

— НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ СМЕЙ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ ГРЯЗНОКРОВКОЙ, МАЛФОЙ! И Я НЕ ТРУСИХА! — она почти кричала, по-прежнему затыкая его рот ладонью. — Я никогда ничего не боялась! Как ты смеешь упрекать меня тем, что мне может быть страшно! Ты и понятия не имеешь, с чем мне пришлось столкнуться в жизни! Понятия не имеешь, насколько храброй мне пришлось себя показать, и как молода я была, когда пришлось на деле доказывать эту храбрость! Ты понятия не имеешь о тех вещах, которые я должна была совершить, глядя страху в лицо, и что мне ещё придётся закончить! ДА Я КАЖДЫЙ ДЕНЬ СВОЕЙ КОРОТКОЙ ЖИЗНИ СТАЛКИВАЮСЬ СО СТРАХОМ!

Пока кричала, Гермиона теснила его всё дальше, а когда умолкла, заметила, что вплотную прижала Малфоя к стене у входной двери. Ладонью она всё ещё зажимала ему рот, а высоко и часто вздымающаяся от крика грудь была тесно прижата к его. На самом деле она подошла так близко, что в запале даже не заметила, что он обнял её обеими руками за талию.

Придя в себя, она закончила тише, но от этого не менее решительно:

— Так что не смей обвинять меня в трусости. Никогда.

Она даже не чувствовала, что по щеке скользит слеза, до тех пор, пока Драко не смахнул её пальцем. Тогда Гермиона отняла руку ото рта и без сил опёрлась о его грудь. Она рвано выдохнула, когда тёплая ладонь мягко обняла её затылок, привлекая голову к его груди, но расслабилась в объятьях и вздохнула снова, уже спокойней.

Левой рукой рисуя круги на тонкой спине, а правой поглаживая её волосы, Малфой тихо прошептал:

— Нет ничего плохого в том, чтобы признать, что ты иногда боишься, милая Грейнджер. Всем нам рано или поздно бывает страшно. Уверяю тебя, никому даже в голову не придёт осудить тебя за такое откровение.

Ей стало так хорошо и спокойно в его объятьях и одновременно так легко от того, что она наконец-то призналась в своём страхе, пусть и не раскрывая его причин. Заглянув в спокойные серые глаза, она кивнула. Просто кивнула, зная: Драко поймет, что она имела в виду, когда кивала.

И он действительно понял. Малфой отнял руку от затылка, приложил к её щеке и, наклонившись, поцеловал Гермиону в лоб. Постоял немного, не отрывая губ, а потом отодвинулся и посмотрел в карие глаза, в которых плескались невыплаканные слёзы. Он чувствовал, что переполнен целым шквалом непривычных эмоций, которые вот-вот разрушать его доспехи циника и нахала. Он не был уверен, но скорей всего это было что-то вроде почитания или восхищения и, конечно, уважение и почтение.

Тем не менее её груди были прижаты к его груди, её бёдра – к его, а лицо обращено к нему как раз под нужным углом… И она пахла так сладко… Драко томился желанием снять с неё сейчас всю одежду и вылизать каждый дюйм её тела, попробовать её на вкус. Он желал её больше, чем вообще какую-либо другую женщину в своей жизни. Вновь обретенное уважение и восхищение боролись с желанием, похотью и новым странным непонятным ему пока чувством, которое он испытывал к ней.

Что это было за безымянное чувство? Была ли это любовь? Конечно, нет. Он точно знал это. Всё было гораздо сложней.

А значит, он не мог сейчас сделать то, к чему так стремился: жадно впиться в её припухшие влажные губы, а затем бросить на пол и заняться безумной, страстной любовью. Драко не мог воспользоваться ситуацией, потому что Грейнджер пришла в его объятия в минуту грусти, момент слабости, момент страха. Даже Драко Малфой не был таким подлецом, чтобы воспользоваться её уязвимым состоянием.

«Когда-нибудь всё будет по-другому, и я смогу, но не сейчас».

Прямо сейчас он собирался дизаппарировать с ней, потому что Гермиона не была трусихой, а он не собирался помогать ей лишать отца волос. Вместо этого, Драко хотел показать ей кое-что, в чём сам боялся признаться.

Гермиона не успела даже до конца осознать, что происходит аппарация, как они уже прибыли в место назначении. Она подалась из рук Малфоя и огляделась. Они стояли посреди большой светлой студии, размещавшейся на чердаке или, возможно, на верхнем этаже бывшего складского здания, скорей всего в маггловском Лондоне.

Не говоря ни слова, Драко просто наблюдал, как Гермиона осматривалась, двигаясь по помещению и легко касаясь вещей, а некоторые внимательно рассматривая. Наконец она спросила:

— Где мы?

— В моей студии.

— Что?

— Это арт-студия, — выдохнул Малфой и повторил: — Моя студия. Место, куда я прихожу рисовать. Когда ребята думают, что я занимаюсь своими делами, или считают, что я снова бездельничаю, я провожу время здесь.

— Ты рисуешь? — Гермиона подошла к нему.

Драко кивнул, и она словно очнулась: сразу же заметила, что всё свободное пространство заставлено холстами разных размеров. Они подпирали стены, лежали аккуратными штабелями и висели в рамках. В центре комнаты стоял большой мольберт с приставленным деревянным столом и деревянным же табуретом напротив.

Подойдя к мольберту ближе, Гермиона заметила, что на нём громоздится большой холст, занавешенный тканью. Прикусив нижнюю губу, она стащила тряпку, отшвырнув её на пол, и, открыв рот, уставилась на картину.

Потом она захохотала. Неудержимо. А Драко расплылся в широкой искренней улыбке.

На деревянном мольберте стоял почти завершённый портрет безволосого Люциуса Малфоя (исполненный видимо маггловскими красками, потому что картина не двигалась). В том месте, где следовало быть волосам, не было ничего, кроме чистого холста.

Обернувшись к Драко с ещё цветущей на лице улыбкой, она сказала:

— Это гениально.

Десять минут спустя они уже стояли перед мольбертом в фартуках, которые повязали друг другу, чтобы не испортить одежду. Драко смешал на палитре краски и протянул гостье кисть.

Неуверенно держа её в руке и глядя на портрет с некоторой опаской, Гермиона сказала:

— Я только всё испорчу. Я ведь не умею рисовать.

— Во-первых, ничего ты не испортишь. Я её нарисовал как своего рода забаву, шутку. А когда решил помочь тебе с четырнадцатым пунктом списка, просто убрал с картины волосы с помощью волшебства. Так что даже если ты и напортачишь, всегда можно стереть неправильный рисунок магией и начать снова.

Гермиона обернулась, и Драко продолжил.

— Вот в чем прелесть и магии, и живописи, Грейнджер дорогая. В магии ты не можешь совершить ошибку. Верней, допустимо совершить сколько угодно, но любую из них можно исправить. Сам человек может исправить. А в живописи ещё проще — если что-то нельзя исправить с помощью магии, то дефект можно просто закрасить. Так что расслабься.

Малфой подтолкнул её ближе к холсту, встал за спиной и поднял её правую руку.

— Знаешь… Ты всё-таки ошибаешься, — сказала она, касаясь кистью картины.

— В чём именно? — он придержал её руку своей и помог сделать первый робкий мазок краски.

— Магия не в силах исправить все ошибки, — тоскливо сказала Гермиона, добавив про себя:

«Если бы это было так, я не стояла бы сегодня здесь, потому что мне не нужно было бы выполнять пункты списка».

Помолчав, он ответил:

— Но живопись может.

Гермиона так не думала, но спорить не стала. Она чувствовала, как сильная грудь Драко прижимается к её спине. Правой рукой направляя её ладонь с кистью, левой он придерживал Гермиону за талию. Большинство людей, увидев эту идиллию, посчитали бы, что такая близость не может быть наполнена ничем иным, кроме как сексуальным влечением. Но Гермиона сейчас ощущала что-то подобное святому причастию, какую-то незримую неразрывную связь с этим стоящим рядом мужчиной и его тайной, приобщение к этому месту, комнате, холсту, кисти. Поток солнечного света, падая из высокого окна на то место, где они стояли, словно омывал их тела и души от прошлых грехов. Казалось, какие-то высшие силы обратили внимание на эту пару, подсказывая, что наступил её звёздный час.

Потому что первое из списка предсмертных желаний было выполнено, и Гермиона поняла это только сейчас.

Они продолжали «творить» в полной тишине, наполненной каким-то светлым торжеством. Конечно, рисовал всё-таки Малфой, твёрдо направляя её руку и только делая вид, что помогает ей, но Гермиона по-прежнему чувствовала покой и удовлетворение. Теперь и она поняла, что Драко имел в виду, когда говорил, что «живопись может исправить любую ошибку». На самом деле, исправлению поддавалось далеко не всё, но именно сейчас Гермиона ощущала себя практически всесильной.

В итоге полотно было закончено, и они некоторое время стояли рядом и лицезрели получившийся «шедевр». Затем, не сговариваясь, взглянули друг на друга и расхохотались, потому что смотреть на ярко-розовый ирокез, торчащий на макушке у Люциуса Малфоя, без смеха было нельзя.

Захлёбываясь смехом, они тянули друг друга за руки, сталкивались телами, дергающимися в конвульсиях, кружили по комнате в безумном танце, пока не повалились без сил на диван, что стоял в дальнем углу чердака. Они лежали, постепенно успокаиваясь, а когда даже хихиканье стихло, Гермиона, держась за бок, простонала:

— Кому-нибудь известно, что ты рисуешь? Друзьям или семье?

Драко помотал головой и уставился в потолок.

— Нет.

— Почему? У тебя отлично получается.

— Я боюсь признаться.

Даже теперь, увидев его совсем с неожиданной стороны, Гермиона в очередной раз была поражена этим человеком.

«Драко Малфой признался, что боится! То есть, конечно, я могла ПРЕДПОЛАГАТЬ, что он, как и любой человек, боится и, может быть, даже многого боится, но чтобы он сам ПРИЗНАЛСЯ в этом! Мир сошёл с ума!»

Желая подбодрить, Гермиона положила руку ему на бедро.

— Но ты действительно прекрасно рисуешь.

Драко поднялся и сел, опёршись локтями о колени.

— Я пользуюсь маггловскими красками. Все мои картины написаны ими. Этого никто не поймет — ни мои родители, ни мои друзья.

Гермиона понимающе кивнула.

— Спасибо за доверие и за то, что поделился своим секретом со мной. Я никому ничего не скажу, — она окинула комнату взглядом и остановилась на картинах. — Мне кажется, ты пишешь в стиле «импрессионизм».

— Он… ну… сильно повлиял на меня…

Повернув голову, Гермиона заметила, что Малфой уставился в пол. Снова положив руку на его колено, она спросила:

— Кто из импрессионистов нравится тебе больше всего?

— Сезанн, — он не колебался ни секунды. — Хотя Мане тоже неплох.

Гермиона улыбнулась своим мыслям:

«Слово "Импрессионизм" означает «праздник света». Кто бы мог подумать, что душу и сердце Драко Малфоя, человека, который постоянно носит только чёрное, отметит этот свет?»

— А мне всегда нравилась Мэри Кассат. Помню, когда я ещё был маленькой, родители сводили меня в художественный музей. Только там я поняла, что Мане и Моне — это разные люди, а не разное произношение одной и той же фамилии.

Драко улыбнулся, протянув руку, прижал ладонь к её щеке и произнёс:

— Я хочу рисовать тебя.

А потом опустился на колени и положил ладони Гермионе на бёдра. Она тут же села, широко раскрыв глаза, и Драко засмеялся.

— Не прямо сейчас. Позже. Этим ты отплатишь за мою помощь.

— О, — вздохнула она. — Ну… тогда ладно…

— Подожди, Грейнджер… Прежде чем ты согласишься, хочу сказать… — он притянул её ближе, так, что Гермиона теперь сидела на самом краю дивана, а Драко на коленях стоял справа от неё, обхватив руками талию. — Я хочу нарисовать тебя обнажённой. Ты такая красивая, хоть и скрываешь тело под уродливой одеждой. Слава богу, на тебе сегодня нет того ужасного коричневого свитера.

Подняв руку, Малфой потянул завязки фартука и тот упал, удерживаясь лишь на талии. Он снова обнял её, развязал завязки на талии и отбросил фартук на пол. А потом сделал это же со своим.

Глядя прямо в глаза, пальцем коснулся её рта, опустился по подбородку к шее, обвёл ключицу…

У Малфоя был выбор: он мог остановиться, наткнувшись на ворот её футболки, а мог и дальше продолжить свой путь, касаясь тела сквозь тонкую ткань… Что он и сделал.

…палец очертил вторую ключицу, мучительно медленно проследил контуры груди и спустился по животу до бедра…

Они не могли оторвать друг от друга глаз. Гермиона напряглась, оцепенев от неожиданной реакции на его прикосновения. Тело наливалось жаром. Она почувствовала, что между ног стало влажно, но было ли это из-за действий Малфоя или чего-то ещё, её не волновало. Гермиона пыталась думать спокойно и ясно, но это давалось ей с огромным трудом, потому что Драко провёл пальцем по бедру и коснулся обнажённого колена…

«Я ведь понимала, что не стоило надевать на это задание обычную футболку с длинным рукавом и юбку?»

…его палец двинулся вниз по голой ноге, вернулся вверх по внутренней стороне икры…

«Хочу таять под его прикосновениями, как сливочное масло на солнце… Медленно, жарко растекаться в удовольствии… Хочу растянуться на диване, чтобы он целовал меня или делал ещё что-то такое же приятное…»

«Но я ведь всё равно не питаю к Драко Малфою никаких чувств!..» — попыталась она возразить внутреннему голосу.

«Ну, и ладно… Это желание, просто желание, ничего больше… Мне и осталось-то всего шесть месяцев, почему я должна отказывать себе в удовольствии?»

Пока она боролась сама с собой, палец Драко поднимался всё выше по её бедру и теперь вплотную подобрался к резинке трусиков. Тут «здравомыслящая» Гермиона окончательно ожила и вцепилась в его запястье.

Не дрогнув ни одним мускулом на породистом лице и всё ещё удерживая руку у неё под юбкой, Малфой сказал:

— Я уже говорил, что хочу рисовать тебя, твоё обнажённое тело. После этого я хочу заниматься с тобой сексом всю ночь напролет. Это будет моей наградой за помощь.

Он вытащил руку из-под юбки и встал в полный рост. Почему-то Гермиона внезапно почувствовала себя раздражённой и, уставившись в пол, спросила:

— Ты никому не скажешь?

— Никто не знает о моей тайне, и о нашей общей я тоже буду молчать.

Переведя на него пристальный взгляд, Гермиона поинтересовалась:

— А что ты собираешься делать с моим портретом?

— Отдам тебе, если захочешь.

Она покачала головой, подумав:

«Нет. Зачем он мне? Я всё равно умру».

Гермиона указала на другую картину на стене.

— Отдай мне вот эту. А портрет обнажённой Гермионы Грейнджер можешь оставить у себя. Только пообещай, что наведёшь какую-нибудь иллюзию, чтобы всякий раз, когда на неё будет смотреть кто-то кроме тебя, он не мог видеть моё изображение.

— Неужели такое возможно? — спросил Малфой с усмешкой, потянув Гермиону с дивана, и поставил рядом, не выпуская ладошек из своих рук.

— Конечно. Я могу научить тебя этому заклинанию.

— О чём я спрашиваю? И кого? Тебе же известно всё на свете, — сказал он, подмигнув. — Так мы договорились?

Гермиона кивнула.

— Тогда, по уже сложившейся традиции, закрепим договорённость поцелуем.

Драко затянул её в объятья и припал ртом к мягким губам. Выгнувшись, она прижалась ещё ближе и издала тихий стон, который завёл его сильней, чем секс с любой из «бывших». Гермиона пробуждала неодолимое желание.

Упиваясь реакцией отзывчивого тела, он легко скользнул языком по её губам, сразу призывно раскрывшимся, и нетерпеливо погрузился в горячий рот. Пробуя его и дразня, Гермиона простонала ещё раз, и Драко еле сдержался, чтобы не толкнуть её на диван и не взять прямо там.

«Время ещё не пришло… Я дождусь своего часа и, когда портрет будет готов, овладею ею… пусть на одну ночь, но сделаю своей… И это будет так сладко…»

А сейчас он продолжал целовать — откровенно, нежно и властно, твёрдо придерживая запрокинутую кудрявую голову обеими руками. У него перехватывало дыхание от того, как исступлённо маленькие ладошки касались его груди, гладили по спине, как неистово юркий язычок Гермионы боролся с его. Это напоминало ему словесные баталии, которые они затевали, будучи моложе. Только сейчас в сражении участвовали их языки и руки, одновременно и лаская, и подчиняя соперника.

Волны жара и возбуждения стремительно пронеслись по его телу, обжигая болезненным томлением. Пришлось задействовать всю силу воли, чтобы остановиться и оттолкнуть Гермиону. Но в конце концов он смог это сделать и теперь стоял потерянный, пытаясь отдышаться и прийти в себя.

От неожиданного толчка она споткнулась и чуть не упала. В шоке Гермиона уставилась на Малфоя, прижимая к влажным, опухшим от поцелуев губам, тонкие пальцы.

«Боже мой… Драко Малфой бесподобно целуется…»

Казалось, он был потрясён тем, что происходило между ними, не меньше Гермионы. Чтобы заполнить неловкое молчание, она подошла к стене, сняла выбранный ранее холст, сунула его подмышку и, улыбаясь, скомандовала:

— Сейчас же отправь меня домой, Драко. Я хочу повесить на стену мою новую картину.

Малфой пришёл в себя и усмехнулся, почти как в давние времена, но руку протянул, домой доставил и даже подарок помог над диваном повесить. Затем погладил на прощание «Нерона», вычеркнул из списка пункт четырнадцатый и сообщил:

— Да, кстати, дорогуша Грейнджер, мне поручили сообщить, что через два дня Маркус Флинт собирается взять тебя с собой в новый ночной клуб «Полночь», где поможет тебе воплотить в жизнь пункт номер пятнадцать.

Как ни в чём не бывало Малфой направился к выходу, но Гермиона, запаниковав, схватила его за руку.

— Постой… Почему Маркус? Какой клуб? Я думала, что первое задание Флинта — обучить меня квиддичу…

Невозмутимо пожав плечами, Драко ответил:

— Кто сказал, что ты здесь главная? Видимо, в планах произошли изменения. Он просил передать, что придёт к девяти часам. Будь готова и надень что-нибудь красивое. Я так полагаю, что твоё коричневое рубище под названием «свитер» стоит оставить дома.

Наклонившись, он чмокнул её в щеку и спустился по лестнице. Гермиона приложила к месту поцелуя ладонь и оторопело произнесла:

— О мои звезды! Через двое суток я собираюсь напиться « в стельку», но разве это должно меня заботить?



Глава 8. Вернись туда, где всё поймут

А Лоретта Мартин будто бы девица,
Только это паренёк.
Девчонки вокруг говорили, что она дождется,
А она взяла своё.
Вернись, вернись, вернись
Туда, где всё поймут!
Вернись, Лоретта!

«Get Back», «The Beatles»



Блейз Забини заглянул в маленькое окошечко справа от входной двери, но никого внутри не увидел. Покрутил дверную ручку — безрезультатно. Постучал три раза в дверь, но никто не ответил. Недолго думая, он достал палочку и произнёс:

— Аллохомора.

Блейз уже собирался переступить через порог, когда за спиной услышал голос:

— Ты в курсе, что это называется «проникновение со взломом»?

Он обернулся: на лестнице стояла Гермиона Грейнджер собственной персоной и держала перед собой два маггловских продуктовых пакета. Забрав один из них, Забини возразил:

— Позволю себе не согласиться. По-моему, это было проникновение без взлома. Ведь замок я открыл заклинанием.

— Конечно, конечно, но ты пытался проникнуть в мою квартиру без моего разрешения, — ответила Гермиона, проходя к столу, чтобы поставить сумку. — Я правильно поняла, ты меня искал?

Блейз пристроил пакет рядом с её и уселся на стул, с удовольствием вытянув длинные ноги.

— Вообще-то да, моя маленькая львица.

Вернувшись на лестницу, Гермиона внесла в квартиру ещё две сумки, которые Забини, поднявшись со стула, отлевитировал из её рук прямо на стол. Захлопнув дверь ногой, она вернулась к столу и начала выкладывать купленные продукты, а Блейз, снова устроившись на стуле, продолжил:

— Слышал, завтра ты с Маркусом идёшь в клуб, чтобы попытаться выполнить пятнадцатый пункт.

Не поднимаясь с места, он начал помогать с разгрузкой пакетов. Гермиона рассеянно кивнула.

— Спасибо, что помог… Да, оказывается, иду. Понять не могу: где и когда я потеряла контроль над своим же списком и порядком выполнения заданий? Маркус влез без очереди, но вот поди ж ты! Вы, змеёныши, всегда всё делаете по-своему.

Пока она складывала часть продуктов в шкаф, Забини подтвердил:

— Именно так мы и поступаем.

Повернувшись к нему, Гермиона насторожённо спросила:

— В чём причина, что ты заинтересовался этим выходом в клуб? Я чем-то могу тебе помочь?

Расслабленно откинувшись на спинку стула, Блейз скрестил лодыжки и лениво протянул:

— Нет, а вот я точно могу оказаться тебе полезен. Меня прислал Малфой, чтобы я помог выбрать что-нибудь подходящее из одежды на завтрашний вечер.

Гермиона как стояла с банкой груш в одной руке и персиков — в другой, так и застыла. Совершенно сбитая с толку, с озадаченным выражением на лице, она полюбопытствовала:

— Почему Малфоя волнует, что я надену на задание с Маркусом?

— Из-за места, в которое Флинт тебя поведёт, — ответил Забини. — Это заведение высшего класса — чрезвычайно шикарный клуб…

Она тут же перебила:

— Нет, я бы поняла, если бы мой наряд волновал Маркуса… Но при чём тут Малфой? Или ты?

Гермиона по-прежнему держала в каждой руке по банке с консервированными фруктами и смотрела на него уже с лёгким раздражением.

Блейз подался чуть ближе, словно доверяя сокровенную тайну.

— Хорошо… Сознаюсь: я соврал… Малфой меня не присылал. На самом деле это я хочу выбрать тебе подходящую одежду для выхода с Маркусом. Довольна?

Всем своим видом показывая, что не одобряет услышанное, Гермиона ответила:

— Ни в коем случае. Почему ты больше Малфоя волнуешься о том, что я одену? Мне кажется, ты что-то не договариваешь.

— Во-первых, опусти банки и тогда никто не пострадает, — пошутил Забини, поднимаясь со стула и шагая к ней, как герой боевика, с поднятыми вверх руками. Затем по очереди забрал у неё консервы и поставил на стол.

— Неужели это так плохо — хотеть, чтобы наш специальный проект хорошо выглядел?

Гермиона в сердцах даже топнула ногой.

— Я больше, чем какой-то там проект! И мне известно, как надо одеваться, собираясь на вечеринку в ночной клуб или паб!

— Тогда объясни, как ты смогла выйти на улицу и показаться людям в этом, — Блейз двумя пальцами пощупал её коричневый свитер.

Она закатила глаза.

— Да вы все сговорились, что ли? Он мне нравится, но я никогда бы не надела его в ресторан, клуб или бар!

Забини улыбнулся и, протянув руки, снял с неё многострадальный вязаный балахон. Гермиона хотела было воспротивиться, но решила:

«А стоит ли? К чёрту всё!»

Блейз повесил свитер на спинку стула и внимательно оглядел её фигуру.

— Неплохо, неплохо…

— Неплохо? — повторила она. — Ну, знаешь, думаю, ты тоже не так уж плох.

— Правда? — улыбнулся он ещё шире. — Ты на самом деле так считаешь?

Гермиона собиралась сказать что-нибудь пренебрежительное о его внешних данных, но поняла, что не может. Даже в шутку. В первую очередь, потому что не лгала: в нём не было изъянов. Ни одного.

Будучи среднего роста, Гермиона всегда предпочитала высоких мужчин. Блейз был очень высокого роста. Выше, чем кто-либо из «змеёнышей», за исключением, может быть, Маркуса. Его кожа цвета карамели… Или мокко латте?.. Впрочем, неважно… Она была тёплого, светло-коричневого оттенка, и Гермиона могла поспорить на свой последний галлеон, что даже на вкус она сладкая… Тёмно-каштановые коротко стриженные волосы, тёмно-карие глаза и красивое, невероятно мускулистое, упругое тело… Он излучал сексапильность и привлекательность… В этом «логове неотразимых и обаятельных змей» он был самым красивым.

Справедливости ради надо сказать, что все змеёныши обладали приятной наружностью, просто у каждого была своя «сильная» сторона: Драко — эффектный, стильный живчик, Тео — респектабельный, статный денди, Маркус — простой, приятный в общении симпатяга, Эдриан — привлекательный, таинственный умник. Блейз же словно сочетал в себе все эти ипостаси. Он был просто великолепен. Гермиона считала его самым красивым из всех встреченных в её недолгой жизни мужчин.

Она настолько увлеклась размышлениями, что совершенно потеряла контроль и очень удивилась, когда услышала свой вопрос:

— Почему ты до сих пор не женат?

Придвинувшись ближе, так что вынудил её отступить и прижаться ягодицами к кухонному столу, Блейз весело спросил:

— Ты делаешь мне предложение? Потому что, на самом-то деле, я просто хотел помочь выбрать подходящее платье, но если ты считаешь, что из нас получится хорошая пара, я не буду особо сопротивляться этому решению. Хотя предупреждаю сразу: я пока не готов к долгим и доверительным отношениям.

Гермиона не смогла сдержать улыбку и шутливо шлёпнула его по руке, правда отделаться от впечатления, что за этой красивой, улыбчивой внешностью скрыта печаль, так и не получилось. Каким-то шестым чувством она понимала, что перед ней родственная душа: ей тоже приходилось носить счастливую маску, под которой пряталась боль.

Она попыталась объяснить, что имела в виду, задавая вопрос:

— Серьезно, Блейз. Ни один из змеёнышей до сих пор не женат, и этот факт прямо-таки вынуждает меня спросить: «Почему?» У магглов двадцать шесть-двадцать восемь лет — ещё не старость, но большинство волшебников к этому возрасту уже состоят в браке. Гарри женат, Рон и все его братья — тоже, за исключением, правда, Чарли. А в вашем клубе никто не носит обручального кольца. Хотя некоторых из вас я ещё могу понять.

На секунду Гермиона задумалась, но потом продолжила:

— Малфой — повеса, прожигатель жизни. И отлично понимает, что как только успокоится, родители будут ожидать от него слишком больших изменений в образе жизни. Это вполне объясняет, почему он остаётся один, пока у него есть такая возможность.

Забини кивнул в знак согласия и уселся на столешницу кухонного шкафа, а Гермиона продолжила раскладывать продукты из пакетов, попутно рассуждая на интересную тему.

— Маркус живёт со своей девушкой уже четвёртый год, и у него попросту нет стимула жениться: они и дальше могут продолжать свои отношения в том же ключе.

Гермиона подтянула к шкафу стул, забралась на него и поставила две банки на верхнюю полку. Недоумённо покачав головой, Блейз положил ей на поясницу ладонь, чтобы придержать в случае чего, потом бросил взгляд на свою палочку и снова покачал головой.

Спустившись на пол, она принялась рассуждать дальше:

— У Эдриана работа почти не совместима с женитьбой и семейной жизнью, так что с ним тоже всё понятно.

Аккуратно свернув пакеты, она сложила их под раковиной.

— А что насчет Тео? — спросил Забини.

Он потянул Гермиону за рукав, чтобы притормозить метания по кухне и услышать всю обличительную речь целиком, и тянул до тех пор, пока не вынудил её остановиться между своих расставленных ног, где она и закончила разглагольствовать.

— Я его ещё не до конца поняла, но когда разберусь, дам тебе знать, в чём проблема, не волнуйся. А вот ты... — она попыталась отстраниться.

— Я? — казалось, Блейза всё это забавляло, потому что он всё ещё крепко держал её за руку.

Не позволяя отодвинуться, он спрыгнул со столешницы и спиной прислонился к кухонному шкафу. Теперь Гермиона не просто стояла между его длинных ног, а практически была прижата к его долговязому телу.

— Расскажи всё, что ты обо мне думаешь, маленькая львица. Я весь в предвкушении и восторге.

— Ну, ладно! — решилась Гермиона, словно в омут с головой нырнув, и даже не заметила, что большие тёплые руки уютно устроились на её талии. — Ты эффектный, обаятельный и намного красивей, чем позволено быть мужчине! Ты действительно прекрасен и (только не злись!) олицетворяешь собой то, что я называю «милый и славный»! Не волнуйся, я никому не скажу об этом! Боже мой! Ты лишаешь какую-то женщину замечательного мужа! Женись, Блейз!

Всё ещё обнимая её за талию, он засмеялся, но смех был пронизан той же скрытой печалью, которую Гермиона заметила в его улыбке раньше.

— Как моя мать? Она была замужем восемь... или девять раз. Да, для неё замужество — прекрасная возможность получить желаемое. И, нет, брак не для меня, милый детёныш. Слишком много причин «против», чтобы их все упоминать. А что насчёт тебя, моя сладкая? Почему до сих пор не появился господин Грейнджер?

Гермиона фыркнула на это замечание и довольно сильно шлёпнула его по груди.

— Господин Грейнджер? Кто бы согласился на то, чтобы его называли мистер Грейнджер?

— Мне почему-то казалось, что ты настоящая «эмансипе» и обязательно будешь наставать на том, чтобы муж принял твою фамилию, — в открытую насмехался Забини.

— Вот ещё. Ты просто пытаешься отвлечь меня. Вывести из себя, избегая ответов на мои вопросы. Но имей в виду, что у тебя ничего не получилось, — Гермиона недовольно высвободилась из объятий и, усевшись за стол, стала рассеянно поглаживать его поверхность кончиками пальцев. — Я лишь честно рассказала о своих наблюдениях.

— Я тоже. Ты красива и умна намного больше, чем это позволено женщине, — усмехаясь, Блейз использовал те же слова, что она говорила недавно, — и сексуальна… в те моменты, когда окружающим не становится страшно рядом с тобой…

Гермиона возмущённо перебила его:

— Страшно!.. Как же я рада, что все вы, змеёныши, обо мне такого высокого мнения! Сначала Малфой называет меня трусихой, теперь ты говоришь, что рядом со мной страшно! Интересно, почему?

Он криво улыбнулся.

— Просто в школе ты меня несколько… пугала, вот и всё.

— Ну, надо же! — уткнувшись взглядом в столешницу, Гермиона повторила: — Пугала я его… Ну, спасибо! И почему же ты боялся меня в школе?

Она старалась не смотреть Блейзу в глаза. Тогда он подошёл и приподнял её подбородок большим и указательным пальцами.

— Я боялся тебя, но… в хорошем смысле… Ты была слишком умна, к тому же зубрилка и несколько грубовата. Даже оказывая помощь, ты любила командовать. Все чистокровные думали, что ты — ничто, какая-то там магглорождённая девчонка, но ты оказалась лучше всех. Во всём! В чарах, заклинаниях, трансфигурации — по всем предметам! А теперь позволь, я повторюсь, но говорю это искренне: ты превосходила многих из нас. И до сих пор превосходишь. Это непонятно, загадочно, мы сбиты с толку, поэтому нам страшно.

Гермиона вскинула голову, освобождая подбородок из его пальцев, и быстро поднялась из-за стола.

— Неправда. Ты сам знаешь, что это неправда.

Блейз подошёл совсем близко.

— Единственная правда заключается в том, что под всей этой властной деловитостью прячется нежный ранимый детёныш, который хочет выйти из своего укрытия, но боится, что его обидят.

Почему-то именно сейчас, когда Забини стоял совсем рядом, запах его одеколона всколыхнул что-то внутри Гермионы, и она почувствовала, что готова растаять, растечься лужицей у его ног.

«Почему все змеёныши так странно действуют на меня? Может, на мне заклятие Империус? Или я просто схожу с ума?»

— Давай-ка вернемся к причине, из-за которой ты сегодня пошёл на преступление и вскрыл мою квартиру, — решила Гермиона и, задвинув стул на место, спросила: — Так почему ты хочешь, чтобы я хорошо выглядела в ночь, когда напьюсь «в стельку»?

— Я хочу, чтобы ты очень хорошо выглядела, потому что ночной клуб «Полночь», куда тебя поведёт Маркус, принадлежит мне. Так уж получилось.

Гермиона вздохнула.

— И ты боишься, что из-за моего неподобающего внешнего вида тебе будет неудобно перед посетителями? Я правильно поняла?

— Как ты смела так подумать обо мне? — искренне возмутился Блейз и, схватив её за руку, потащил в спальню. — Я хочу, чтобы ты выглядела достаточно хорошо для того, чтобы просто пойти поужинать. Хочу, чтобы все, увидевшие тебя, чувствовали то же самое, что чувствовали все мы, когда учились в школе, — он подтолкнул Гермиону к кровати и распахнул дверцу гардероба. — Хочу, чтобы все знали, что ты лучше их, красивее и умнее. Чтобы все они ревновали. Чтобы каждый мужчина желал тебя, а каждая женщина завидовала, — перебирая и рассматривая её одежду, он добавил: — Это частный клуб, доступ в который чрезвычайно ограничен.

Гермиона скинула туфли и взяла на руки котёнка, который спал на подушке.

— Чрезвычайно ограничен? Это как?

Забини тут же, не раздумывая, ответил:

— Только для чистокровных. Объявлений на дверях, конечно, никаких не висит, потому что так нельзя, но все это знают. И каждый чистокровный будет в курсе того, что ты особенная гостья Маркуса и моя.

— Только для чистокровных?! — возмутилась Гермиона. — Я не хочу туда идти. Не хочу быть ни «особенной гостьей», ни кем-то другим, столь же выдающимся!

Блейз рассмеявшись, обнял её за плечи.

— Послушай, детёныш, это та же самая ситуация, что и со «Змеиным логовом». До твоего появления мы считали, что наш змеиный клуб только для мужчин и только для слизеринцев. А теперь посмотри, что получилось: ты в наших рядах… Не обращай на такие мелочи внимания. Кроме того, обещаю, что к тому времени, когда я тебе выберу подходящий случаю наряд, ты и думать забудешь о такой пикантной мелочи.

Одарив его строгим взглядом, Гермиона ответила:

— Очень сомневаюсь в этом.

***



Спустя два часа, когда в спальне царила разруха, а вещи из гардероба были разбросаны везде, где только можно, Гермиона совершенно забыла, что они здесь для того, чтобы выбрать костюм для посещения эксклюзивного клуба «только для чистокровных». Потому что она от всей души наслаждалась временем, проведённым с Забини.

Сейчас, лёжа на кровати рядом с Блейзом, на животе у которого нежился котёнок, Гермиона поняла кое-что важное. За последние два часа она ни разу не вспомнила о том затруднительном положении, в котором находилась. Более того, ей на самом деле было весело. С того момента как она попала под заклятье, ей ещё ни разу не было так хорошо и легко, как сегодня. Ей точно понравилось играть с Забини в «магазин», выбирая красивое платье и туфли. Да что там говорить! Он разбирался даже в кошельках, чулках и нижнем белье! С ним было интересно, он обладал изысканным вкусом и знал много полезных вещей.

— С тобой так приятно проводить время, — призналась Гермиона, глядя в потолок, прежде чем повернуть голову и посмотреть на него. — Я никогда не любила наряжаться или выбирать одежду, обувь и тому подобное. Но с тобой это было весело. В комнате ужасный беспорядок, и я потрачу не меньше часа на то, чтобы его устранить, но день прошёл замечательно. Я как будто провела его с хорошей подругой. Правда, у меня и подруг-то никогда не было, только друзья. Спасибо тебе.

Повернувшись к ней, Блейз лукаво ухмыльнулся. Котёнок скатился с его живота и приземлился между ними.

— Ты только что назвала меня подругой?

Гермиона задумалась о том, что только что произнесла и засмеялась.

— Нет… Я имела в виду… я сравнила тебя… Ну, ты же понимаешь!.. О, черт! Заткнись!

— Мне тоже было очень приятно с тобой, — улыбаясь, Блейз протянул руку и провёл пальцем по её щеке. — Всегда к твоим услугам.

Быстро поднявшись с кровати, он объявил:

— Мне пора уходить.

Гермиона задержала его, мягко обхватив запястье ладонью.

— Может, останешься?

«Не хочу, чтобы он уходил. Не хочу снова оставаться наедине с холодным пустым вечером и собственными мыслями, не дающими покоя. Как только он уйдёт, все страхи вернутся, а я так от этого устала…»

Не дожидаясь возражений, она быстро объяснила:

— Ты уйдёшь, и мне придётся заняться уборкой. Оставайся. Мы могли бы просто поболтать.

— Поболтать? Почему бы и нет? Давай поболтаем, — Блейз снял ботинки и развалился на кровати. — Прекрасно. Мы будем болтать как две подружки? Поделимся рецептами? Или расскажем о том, в кого тайно влюблены?.. Что ты смеёшься?

Гермиона зарылась лицом в подушку и расхохоталась.

— О-о-о, забудь о том, что я сказала. Всё это просто глупый девчоночий вздор! — глухо донеслось до него.

— Уже забыл, — Блейз отнял подушку, положил Гермионе под голову и, аккуратно расправив её волосы, предложил: — Давай попробуем узнать друг друга лучше. Зададим друг другу пять серьёзных вопросов, на которые обязательно надо будет ответить. Согласна?

Гермиона села и, прислонившись к спинке кровати, положила подушку на живот. Посмотрев на него сверху вниз, она рассмеялась.

— Не сердись, но мне кажется, как раз этим и занимаются подружки, когда ходят друг к другу на ночные посиделки.

Забини потянул её за лодыжку, так что она снова лежала на спине, только уже на его половине кровати.

— Я не твоя подружка, и никакой ночёвки не будет! — шутливо взревел он, щекотнув её по рёбрам, но тут же отпуская. — А сейчас я настаиваю, чтобы мы устроились поудобнее. И лично мне было бы очень удобно, если бы ты устроилась здесь, рядом со мной, — сообщил он, непринуждённо закидывая на неё руку.

Гермиона почувствовала себя несколько неловко оттого, что находилась столь близко от такого красивого мужчины. Она пыталась уверить себя, что он ничем не отличался от Рона или Гарри, довольно часто обнимавших её. Их руки также поглаживали волосы, прикасались к лицу, ласкали щёку… Но прикосновения Блейза… отличались… Они были совершенно другими…

Перекатившись на свою половину кровати, Гермиона торопливо сунула подушку под голову и с запинкой произнесла:

— Ой… Ладно… Давай, ты первый, Блейз…

— Ты влюблена в одного из змеёнышей?

Шокированная вопросом, Гермиона моментально села, словно её подкинуло пружиной, и уставилась на Забини широко открытыми глазами.

«Как он узнал?»



Глава 9. Теперь тебе нести этот крест

Я не собирался плакать на твоём плече,
Просто послал тебе приглашенье.
Но в самый разгар торжества
Я не выдержал и сдался.

«Carry that weight», «The Beatles»


Пока Гермиона поудобней устраивалась на своей половине кровати, Блейз кое-что решил для себя.

«Я буду честен, но — до определенного момента и только в зависимости от её ответа на простой вопрос. Всю жизнь я скрывал свою особенность ото всех: от матери, её многочисленных мужей и даже от друзей. А сейчас я впервые чувствую, что могу быть честным и свободным, но только с этой конкретной женщиной. Я хочу быть честным с ней! Что она со мной сделала? Не дай Мерлин, превращусь в гриффиндорца! Спаси и сохрани меня, хладнокровный слизеринский змей!»

Гермиона торопливо сунула подушку под голову и с запинкой произнесла:

— Ой… Ладно… Давай, ты первый, Блейз…

Ему осталось только задать самый простой и самый важный вопрос, от ответа на который зависело: будет ли он честен с ней и поделится ли тайной:

— Ты влюблена в одного из змеёнышей?

Гермиона моментально села, словно её пружиной подкинуло, и во все глаза уставилась на него. Выражение взволнованного лица сказало Блейзу обо всём, что ему необходимо было знать. Грейнджер влюблена, и он даже догадывался в кого. Ответ повис в воздухе между ними невысказанный, но оглушающе громкий. Когда молчание стало невыносимо тягостным, Блейз решил использовать новую хитрость.

Накрыв её руку своей, он предложил:

— Забудь про этот вопрос, милый детёныш, я уже понял, что всех нас ты любишь одинаково сильно. А вот что я действительно хотел бы узнать: сколько тебе было лет, когда ты потеряла девственность?

Облегчённо вздохнув оттого, что не пришлось отвечать на первый вопрос, Гермиона честно призналась:

— Двадцать.

— Чтоб я провалился, малышка! Двадцать? Серьёзно заявляю: тогда тебе ещё многому надо научиться. Слава Мерлину, ты ещё молода, и вся жизнь впереди… И кто же первый вишенку сорвал? Всё прошло строго по правилам или были маленькие отступления? — ухмыльнулся он.

— Просто я слишком устала думать о том, стоит ли это сделать с тем, кто находился рядом в тот момент или подождать ещё кого-то, более достойного! Как думаешь, кому же так крупно повезло? — парировала она с улыбкой.

Блейз выпрямился, словно проглотив кол, и его красивое лицо смешно вытянулось.

— Если ты заставишь произнести его имя вслух, я окажусь в дурацком положении, потому что меня точно вырвет на твоё симпатичное маленькое покрывало. Так что давай оставим всё как есть. Мне и так поплохело оттого, что это случилось с тобой так поздно, а уж если это произошло с тем, о ком я подумал… это меня вообще прикончит…

Гермиона шлёпнула ладонью по его груди.

— А сколько тебе было лет?

— Четырнадцать.

— Четырнадцать?! — взвизгнула она. — Но это же… так рано! Слишком рано!

— Скажи это нынешней жене четвёртого мужа моей матери, поскольку именно она совратила меня. Правда, на тот момент она не была замужем.

Посмеиваясь, Блейз словно невзначай положил ладонь на её бедро.

Гермиона не могла отвести от него глаз.

— Прозвучало, как что-то кровосмесительное. Вы там все родом не из Гоморры случайно?

Он по-прежнему улыбался.

— Для меня это прекрасное воспоминание, поэтому, пожалуйста, не пытайся очернить его своей нудной маггловской моралью зажиточного буржуа. То, что парень потерял невинность совсем молодым, и то, что он самую малость увлекается чем-то из репертуара садо-мазо (и не смотри так удивленно), костюмами для ролевых игр и разными приятными игрушками, не делает его извращенцем. Но ты угадала: из Гоморры, точно, — он притянул Гермиону чуть ближе. — Моя очередь задавать вопросы. Итак, номер два: со сколькими мужчинами ты спала?

— С одним, — последовал быстрый ответ.

Настала очередь Забини шокировано вскрикнуть.

— С одним! Боже мой, малышка! Да ты почти девственница! В конце твоего тоннеля даже света не увидишь!

Гермиона, не выдержав, рассмеялась и хлопнула его ладошкой по груди.

— Чёрт возьми! Видимо, я неправильно поняла твой вопрос! — она закрыла лицо руками, чтобы скрыть смущение. — Ты такой развратник, что я подумала, ты имеешь в виду «со сколькими мужчинами одновременно»!

— Я же предупредил, что не извращенец, — рассмеялся он в ответ.

Протянув руку, он отвёл узкие ладошки, чтобы увидеть её лицо. Гермиона лежала на спине, и Блейз внимательно всматривался в неё.

— Иногда ты так невинно мила... Тебе, наверное, кажется, что у меня жалкая, мутная, грязная душонка…

— Совсем нет! Хотя, думаю, стоит теперь называть тебя Калигулой… в шутку.

— Он был известен своей сексуальной извращенностью, так что спасибо, — Блейз улыбнулся и, всё ещё неторопливо водя по её руке кончиками пальцев вверх-вниз, спросил: — Итак, вернёмся к моему вопросу. Сколько, малышка? Мне нужна конкретная цифра прямо сейчас.

Играя с пуговицами на его рубашке, Гермиона потянула первую из них.

— Первым был Рон, — выщелкнула другую, — вторым — мой парень из универа, — нажала на следующую, — третий — тот, о ком я сильно сожалею, — похлопав по руке, толкнула его так, что он упал на подушки, и, придвинувшись лицом к лицу, произнесла: — а номер четыре… номер четыре — Эдриан Пьюси.

Она чуть снисходительно потрепала его по животу и рассмеялась.

— Что?!

Обескураженный такой новостью, Забини пихнул Гермиону, уложив на спину и оседлал её, усевшись на бёдрах. Поймал тонкие запястья, прижал их к постели рядом с её головой и совсем близко придвинулся к порозовевшему лицу.

— Выкладывай, Гермиона Грейнджер! Я хотел спросить: «Почему ты не вышла замуж за Уизли», но пошёл он к чёрту! Ты просто обязана рассказать мне все подробности об Эдриане Пьюси! Вот же скрытный ублюдок! Он ни одной душе не говорил об этом!

— И не скажет, верно? — пробормотала Гермиона, силясь высвободить руки из крепкой хватки, хотя и понимала бесполезность своей борьбы. — Да и признаваться особо не в чем.

— Он оказался плох в постели? Я так и думал. У него всё на лице написано.

Покровительственно взглянув на неё, Блейз выпустил тонкие запястья из рук, но так и остался сидеть на бёдрах.

Она вздохнула.

— Нет, это не было плохо. Просто это случилось, и мне не стоило об этом рассказывать.

— Это произошло недавно?

Гермиона кивнула.

— Не то чтобы совсем недавно, но это был мой последний секс, — она снова начала сопротивляться, пытаясь свалить его. — Хватит вопросов и слезь с меня. Я не стану больше ничего говорить на эту тему.

Блейз отодвинулся, и она легла на бок, отвернувшись.

— Ты никому об этом не расскажешь, хорошо?

Он успокаивающе поглаживал ладонью её руку.

— Никому ничего не скажу, обещаю, — и, поцеловав в плечо, добавил: — Но я должен задать ещё один вопрос.

Гермиона насторожённо смотрела на него через плечо.

— Ты ведь не любишь его, правда?

Снова отвернувшись, она сказала:

— Нет-нет… Я не люблю его. Ничего подобного.

— Я так не думаю, ну, да ладно, — мягко возразил он. — Может, вернёмся к теме брака? Почему ты не замужем, детёныш? Учти: это лишь четвёртый вопрос. То, что я спрашивал тебя о любви к Эдриану, не считается.

Вздохнув, Гермиона придвинулась к краю постели. Сев и свесив ноги, она уставилась на стену напротив.

— Почему мы снова вернулись к этой набившей оскомину теме?

Совсем рядом, на тумбочке возле кровати, лежала книга, в которой была спрятана вторая страница списка. Сейчас, глядя на неё, Гермиона в который раз думала о том, как же сильно ей хотелось выйти замуж.

— Так сложилось, что для меня это невозможно.

Она начала подниматься, но почувствовала, что запястье обхватила большая тёплая ладонь, и оглянулась. Блейз уселся посреди кровати и пообещал:

— Я не задам больше ни одного вопроса о браке. Клянусь… Вернись и давай закончим наш разговор.

Хищно ухмыльнувшись, она решила, что в этой игре могут участвовать двое, и снова опустилась на постель. Желая подразнить, она игриво поинтересовалась:

— Хорошо, но теперь моя очередь задавать вопросы. А сколько мужчин было у тебя?

Гермиона спросила, желая перевести всё в шутку, но Блейз выглядел на удивление серьёзно и спокойно.

«Она даже не понимает, что подарила мне прекрасную возможность раскрыть тайну».

Отрешённо разглядывая потолок, он ответил:

— Я действительно не считал. В отличие от почти целомудренной тебя, встречавшейся только с четырьмя партнёрами, я был с таким количеством мужчин и женщин, что сбился со счёта.

— Ой… — только и удалось ей выдавить из себя.

Это был самый глупый ответ в такой ситуации, но ей больше ничего в голову не приходило, настолько она опешила от признания.

Наступившая тишина подсказала Блейзу, что она была ошеломлена произошедшим.

— Мой ответ тебя шокировал?

— Да, — честно ответила Гермиона и, повернувшись к нему, по-прежнему сидящему на середине кровати, спросила: — Значит ли это, что ты гомосексуалист?

Он рассмеялся.

— Отважная маленькая гриффиндорка. Ты бы ещё мою задницу спросила об этом. Только ты можешь интересоваться о таких личных вещах в упор, без обиняков, не отводя глаз и не стыдясь заданного вопроса.

— Ну, извини. Мне и дальше следовало молчать?

Котёнок вернулся на кровать и забрался к хозяйке на колени. Они вместе начали его гладить: Гермиона — по голове, а Блейз — по спинке.

— Нет, можешь задавать свои вопросы… Я не гомосексуалист. Думаю, если бы мне всё-таки пришлось определяться, я бы назвал себя бисексуалом. Я верю в любовь к человеку… Мужчине или женщине — не важно. Меня привлекает личность, а не пол, если ты понимаешь, о чём я. Ты снова шокирована?

Гермиона улыбнулась и объявила:

— Нет. У меня был дядя-гей, двоюродная сестра моей мамы — лесбиянка, и Чарли Уизли — тоже гей… Хотя предполагается, что это секрет, так что никому не говори. В общем, для меня твоя сексуальная ориентация не имеет значения… Кто-нибудь из друзей знает об этом?

Блез сделал вид, что внимательно разглядывает котёнка, сглотнул ком, подкативший к горлу и, не поднимая глаз, ответил:

— Нет.

— Стыд и срам! Они — твои лучшие друзья! Как ты можешь скрывать от них что-то настолько важное о себе, — Гермиона вернула зверька на пол и взяла Блейза за руку. — Ты сказал, что веришь в любовь к человеку, не принимая во внимание его пол. Ты влюблён сейчас? Я… пытаюсь узнать… ну… тоже самое, о чём ты меня спрашивал в самом начале. Ты влюблён в кого-то, но боишься признаться, какой ты на самом деле?

Блейз бросил на неё острый взгляд.

— Почему ты спрашиваешь об этом?

— Просто… Ты всегда кажешься таким грустным. В тебе таится какая-то тоска. И до меня однажды дошло: раз ты скрываешь от друзей что-то настолько важное, как сексуальная ориентация, значит, к кому-то из них ты питаешь глубокие чувства. Это слишком тяжёлый крест, чтобы нести его в одиночку. И я тебя понимаю: чем более глубокие чувства мы испытываем к кому-то, тем больше пытаемся скрыть от него.

Блейз расплылся в улыбке и схватил её в объятья, заставляя вскрикнуть от неожиданности и засмеяться. Перекатившись по кровати так, чтобы уложить её на себя, он сказал:

— Прозвучало словно какая-то цитата из чёртовой маггловской книги по психологии.

Усмехнувшись, Гермиона положила голову ему на плечо. Боже, от него так хорошо пахло… И, возможно, он был прав: разглядеть в каждом, что у него внутри, а не снаружи — самый верный способ понять человека и полюбить по-настоящему. Блейз ласково гладил её по волосам и спине, а потом перекатился, так что они оказались лежащими лицом к лицу.

— Позволь мне сделать то же самое для тебя, Грейнджер, — он дождался, когда Гермиона подняла на него глаза. — Вот ты сейчас катаешься со мной по всей кровати, и я знаю, что твоя прогулка с Драко вчера наверняка была не так уж целомудренна. И выход в клуб завтра с Маркусом обязательно будет откровением в том же духе. А ещё ты призналась, что встречалась всего лишь с четырьмя мужчинами. И сохранила девственность до двадцати лет, отдавшись человеку, которого, несомненно, любила и мечтала в своё время выйти за него замуж.

— И? — протянула Гермиона, не понимая к чему он клонит.

— И… — Блейз обхватил её лицо ладонями и продолжил: — Твоя неожиданная сексуальная свобода совершенно несвойственна той Гермионе Грейнджер, которую мы знали и боялись в школе. И это снова заставляет меня задаться вопросом: почему ты стала вести себя так и что скрываешь от нас?

Гермиона слегка напряглась.

«Ему что-то известно? Или это просто подозрения? Он знает о проклятии? И почему считает, что я что-то скрываю?»

— Я не знаю, с чего вдруг у тебя сложилось подобное мнение, но я ещё не настолько далеко зашла на тёмную сторону… и всё такое. Нет у меня никакой сексуальной свободы, и скрывать мне нечего.

— Неужели? Спорить готов, что даже просто поцелуи с Малфоем противоречат характеру чопорной Гермионы Грейнджер. Могу поставить на кон последний галлеон, что из всех людей на планете я — последний, с кем бы прежняя Гермиона Грейнджер стала валяться на кровати. Если ты не можешь быть честной со мной, а просто хочешь удовлетворить свои низменные сексуальные потребности, то нет смысла снова спрашивать тебя: любишь ли ты кого-то из моих друзей. Подумать только, ведь я был честен, когда мы говорили о моих сексуальных предпочтениях, но для тебя это не имеет значения. Возможно даже, что ты так поступаешь с Малфоем и со мной, чтобы обратить на себя внимание другого змеёныша или заставить его ревновать? В таком случае, я не хочу в этом участвовать и не позволю себя использовать подобным образом.

Гермиона рассердилась, услышав его обвинения, но и немного расслабилась, потому что Блейз ошибался насчёт её мотивов.

— Поверь мне, нельзя никого использовать, пока он сам этого не позволит, и чья-то ревность не имеет абсолютно никакого отношения к моей новообретённой сексуальной свободе, как ты это называешь. Не уверена, что я назвала бы это так… Внутри я до сих пор всё та же — с тем же складом ума, той же моралью и теми же чувствами. То, что я позволила вам помочь мне с реализацией списка, просто не в силах изменить меня и мои личные качества. И я уверена, что кому-кому, но не тебе судить меня и мотивы моих поступков. Если я к кому-то неравнодушна, исключительно моё право — признаваться этому человеку в любви или нет. Мне кажется, тебе подобная ситуация очень и очень знакома, Блейз.

Он чувствовал себя, как провинившийся мальчишка-сорванец, которого основательно отчитали.

— Прости меня, малышка. Я не хотел тебя обидеть, — одну за другой он поцеловал ей обе руки. — Мне знаком тип женщин, к которому ты принадлежишь. Ты можешь заставить клубок змеёнышей сбросить старую загрубевшую кожу, поменяв её на новую, более тонкую и чувствительную. Из-за тебя мы стремимся стать лучше. И хотя нам не нужно, чтобы ты менялась, но… — Блейз провёл пальцем по её лицу, — ничего нет плохого в том, чтобы проявлять любовь и восхищение разными способами, в том числе, прости мой грязный язык, блуд, секс — называй это, как пожелаешь…

Прежде чем Гермиона смогла что-то возразить, он приложил палец к её губам.

— Я не прошу чего-то невозможного, вроде луны с неба, малышка. Будь той храброй, смелой девушкой, какой я тебя всегда знал, вот и всё.

— Неужели?.. Не подскажешь, что бы мне такое сделать, чтобы доказать свою храбрость? Рискнуть и переспать со всеми вами? Тебе как больше нравится? Одновременно со всеми или с каждым по отдельности? А если я не решусь на это, значит, я уже не та отважная гриффиндорка, какой была раньше, так что ли? И это мне говорит человек, который сам недостаточно смел, чтобы ответить: влюблён ли он в одного из змеёнышей! Почему тогда я должна отвечать на твои вопросы?

Вот теперь настала очередь Блейза окаменеть.

«Боже… Гермиона Грейнджер, умная, стойкая гриффиндорская малышка уже всё поняла сама».

Всё так же не выпуская её рук из своих, он тихо спросил:

— Почему ты решила, что я испытываю чувства к одному из моих друзей? Я ведь даже не упоминал о них…

Гермиона замерла.

«Он, правда, не…»

Она оттолкнула его, решив окончательно уйти, и Забини легко её отпустил. Не произнося и слова, она начала собирать разбросанную по комнате одежду. Блейз, словно ничего не случилось, остался лежать на кровати, скрестив ноги в лодыжках, прикрыв глаза ладонью и уложив котёнка себе на живот. С наигранно беззаботным выражением лица он наблюдал в щёлку между слегка растопыренными пальцами за Гермионой.

«Откуда она узнала, что я влюблён в друга? Поняла ли она, кто он? И не был ли этот змеёныш именно тем, которого любит она?»

Гермиона спокойно ходила по комнате и собирала разбросанную одежду, обувь, ещё какие-то предметы женского гардероба, а Блейзу вдруг сдавило грудь, щемящее чувство тоски накрывало его всё сильней.

Пока Гермиона развешивала вещи, Забини неожиданно вскочил с постели и по-кошачьи грациозно спрятался за открытой дверью в гардероб, прислонившись к стене и скрестив руки на груди.

Он понял, что, должно быть, задел Грейнджер за живое. Затронул больную тему, да ещё как! Блейз всегда был наблюдательным человеком, таким же внимательным, как и Гермиона.

У него сердце замирало от подозрения, что оба они влюблены в одного и того же человека. И если это так, тогда Мерлин им обоим в помощь, потому что Блейз совсем не был уверен, что этот змеёныш был способен ответить на чьи-то чувства.

Гермиона вышла из гардеробной и увидела, что смятая постель пуста.

«Блейз наверное ушёл. Должно быть, я его обидела…»

Внезапно она почувствовала себя уставшей и расстроенной. Хотелось забыть обо всём, принять расслабляющую ванну, выпить чашечку чая, а потом лечь и забыться. Она через голову стащила рубашку, сбросила джинсы и пошла к выходу из спальни в одних лишь трусиках и бюстгальтере.

— Ты не показывала мне этот комплект сегодня, — произнёс Блейз со своего места у стены.

Гермиона медленно развернулась. Почему-то совершенно не удивлённая звуком его голоса, она не потрудилась даже прикрыться руками.

— Мне показалось, что ты ушёл.

— А мне показалось, ты говорила, что все твоё нижнее бельё белого цвета, но эти трусики «в горошек», а бюстгальтер синий.

Она растерянно опустила глаза, словно в первый раз оглядывая бельё, и снова посмотрела на него.

— Блейз…

Гермиона больше ничего не сказала... Она не знала его намерений, да и не хотела знать, но понимала главное: каким-то образом сегодня они стали намного ближе друг другу, раздвинули границы общения. Но вместе с тем между ними возникло какое-то странное, почти неприятное чувство и теперь, устав от всех этих перемен, Гермиона прервала затянувшееся молчание:

— Ты должен уйти.

— Не раньше, чем ты ответишь на мой последний вопрос.

Приближался вечер и свет, льющийся из окна, всё больше окрашивался в тёплый бледно-оранжевый цвет. Он придавал лицу Блейза необыкновенное, удивительное свечение, от которого тот казался ещё более красивым, печальным и даже… опасным.

«Возможно, я сама вынудила его быть таким настойчивым? Наверное не стоило давить так сильно… Не знаю… Мне уже всё равно».

— Никаких больше вопросов, — объявила она. — Даже думать об этом не хочу.

Сердце сжималось при одной мысли о последствиях её ответа. Гермиона чувствовала себя беспомощной и одинокой. Ощущая неудобство, она с тоской мечтала о том, чтобы Блейз поскорее ушёл.

«Куда исчезла та лёгкая игривость, с которой мы разговаривали?.. Если он будет доставать меня этим вопросом и дальше или ответит на мой, я уже не смогу с ним общаться как прежде».

— Пожалуйста, уходи.

Гермиона достала халат, висевший на крючке с задней стороны двери гардероба, и накинула на плечи. Она присела на край кровати, сдвинув колени и некрасиво расставив ступни, положила руки на бёдра и устало свесила голову. Блейз видел, что она измучена, а ему совсем не хотелось, чтобы она так себя чувствовала.

— Тогда позволь простой вопрос, малышка. Последний. В конце концов, один ты всё же осталась мне должна.

Гермиона, вздохнув, пожала плечами.

— Я тебе ничего тебе не должна, но, так и быть, ещё один вопрос можешь задать.

— Ты любишь Тео?

Она вскинула от удивления ставшие огромными глаза, и Блейз понял, что попал в самую точку. Настолько ясно всё было написано на этом изумлённом лице, что ответа не требовалось. Он мрачно поджал губы.

«По крайней мере, у нас у обоих отличный вкус в выборе мужчин. Но почему она кажется такой грустной, почему нет даже тени надежды? Правда, Теодор всегда держится холодно и отстранённо, словно и не подозревает о своей привлекательности, но теперь это не имеет ровным счётом никакого значения. Потому что два очень милых человека (я и Гермиона) влюблены в него. Осталось только убедить в этом самого Нотта… Я знаю, что мне делать! Сам я никогда не решусь признаться Тео в любви, зато в моих силах помочь Гермионе показать, что к нему чувствует ОНА».

Блейз ощутил себя Пигмалионом, создавшим свою Галатею.

«Я не только помогу ей одеться на встречу с Маркусом, не только научу её пению, чтобы помочь выполнить один пункт из списка, но ещё и организую всё так, чтобы Тео тоже по-настоящему полюбил её. Пусть он никогда не ответит на мои чувства, зато будет счастлив с Гермионой. А значит, пусть косвенно, но я тоже получу какую-то частичку его любви».

Опустившись на колени, Блейз обнял её ноги.

— Можешь молчать… Потому что я уже знаю ответ…

Протянув руку, он нежно коснулся её щеки, и Гермиона ласково погладила его короткие чёрные волосы. Тёмные, грифельного цвета глаза улыбались ей, а сильные руки медленно стягивали с плеч халатик.

— Я знаю, кого ты любишь, ведь я тоже люблю его, — продолжил Блейз. — Видишь, я всё же ответил на твой вопрос.

Целуя обнажённое плечо, он медленно провёл ладонями по её рукам, чувствуя, как под пальцами кожа покрывается мурашками.

— Думаю, нам надо любить друг друга, пока мы ждём, когда Тео поймёт, что тоже любит одного из нас.

Хотя Блейз и знал, что Тео, в конце концов, отдаст свою любовь только Гермионе, но смирился с этим: наверное, так будет правильней.

Воздух между ними словно загустел от вырвавшихся наружу чувств и эмоций. Блейз встал и с непринуждённостью, которой можно было только позавидовать, скинул с себя рубашку и джинсы (пальцы его буквально летали над одеждой, расстёгивая пуговицы) и встал всего в нескольких сантиметрах от неё совершенно голый. Он был великолепен во всех отношениях. Под смуглой, мерцающей мягким перламутровым блеском кожей мышцы так и перекатывались. Гермиона не хотела показывать, что смущена его действиями, напугана… да что там… чрезвычайно встревожена, поэтому, стараясь не показывать охватившей паники, произнесла:

— Ты мне говорил, что влюбляешься в человека, а не в его пол… Но ты ведь не любишь меня, тогда объясни, что здесь происходит?

— Ах, милый маленький невинный детёныш, — легкомысленно сказал он, усмехнувшись хоть и криво, но искренне. — Не могу отрицать, что ты меня заинтриговала. Я хочу тебя… Я. Хочу. Тебя… Ты прекрасна. К тому же у нас у обоих есть страхи. Твои и мои. Вместе нам будет легче их преодолеть.

Обняв за талию, Блейз потянул её за собой и заставил встать рядом только для того, чтобы ловко бросить на кровать. Не давая очнуться, он, словно змея, скользнул к ней с ухмылкой на лице и продолжил:

— Помнишь, я сказал, что боялся тебя в школе? Могу добавить ещё кое-что: ты тоже боишься меня… верней, того, что я для тебя олицетворяю.

— И что же ты такое олицетворяешь? Чего я могу бояться? — спросила Гермиона, сложив руки на груди, прямо над бешено колотящимся сердцем.

— Того, что сейчас произойдёт… — Блейз нежно поцеловал её колено. — Ты боишься освободиться от своей старой морали и наизусть заученного кодекса поведения… — поочерёдно коснулся губами бёдер, — боишься сексуальной свободы… — чмокнул в живот, — и показать настоящую себя… — развёл в стороны её руки и поцеловал ложбинку между грудей, — боишься, что снова придётся чего-то бояться… Но теперь забудь об этом — Блейз рядом. Ничего не бойся…

У Гермионы невольно вырвался быстрый нервный смешок, а голос сорвался на писк:

— Ты издеваешься. С сегодняшнего дня я так тебя и начну звать: мистер Провокатор. Потому что всё, сказанное тобой — бред.

Она говорила, а сама чувствовала, как в теле всё сильней нарастает томящее напряжение, а дыхание становится тяжёлым и неровным.

— Милый детёныш, я не собираюсь дразнить тебя или провоцировать, и ты, определённо, скоро будешь звать меня, но по имени и довольно громко… или просить меня о большем… а возможно, я услышу и то, и другое… — он лизнул гладкую, изящную шею, а рукой сжал прикрытую бюстгальтером грудь.

— Блейз, прекрати, — Гермиона из последних сил пыталась оттолкнуть его. — Это ведь шутка, правда?

Она не могла вспомнить, когда последний раз чувствовала что-то подобное: кровь стремительно бежала по венам, стуча в виски, и дышать становилось всё трудней, особенно когда Блейз поддел бретели лифчика пальцами и стянул его, оголив грудь.

Прикрываясь руками, Гермиона продолжала настаивать на ответе:

— Что здесь происходит?

Убрав сначала одну её ладонь, потом другую, Блейз поцеловал её прямо над сердцем и ответил:

— Мы собираемся изменить один из твоих ответов на мои вопросы. С сегодняшнего дня у тебя будет уже не четверо мужчин, а пятеро. Можешь рассматривать это как плату согласно нашему договору, детёныш.

Чувственный рот, скользнув по коже, обжёг её губы горячим дыханьем, даря мимолётное прикосновение, похожее скорей на невесомую дразнящую ласку, а не на обыкновенный поцелуй. Спустившись ниже, Блейз не обошёл вниманием стройную шею, побаловал чувствительную кожу за ушком и, чуть прикусив аккуратную маленькую мочку, прошептал:

— Ты красавица, Гермиона.

Она, правда, чувствовала себя красивой, лёжа под ним. Происходящее походило на сон. Блейз снял с неё трусики и продолжил целовать и касаться. А Гермиона, хоть и удивлялась, почему позволяет проделывать всё это с собой, точно знала, что не собирается останавливать его. Поэтому она вполне разумно решила, что можно просто наслаждаться, вместо того, чтобы глупо ломать голову, выискивая проблему там, где её нет.

Гермиона прошлась руками по его плечам, спине, груди, чувствуя как под тёмной, гладкой, горячей кожей перекатываются сильные мышцы, затем опустившись ещё ниже, обхватила ладонью его член, пульсирующий между их телами. Блейз задохнулся, не отводя взгляда, хриплым, прерывистым голосом простонал:

— Моя смелая… малышка, — и овладел желанным ртом.

Его рука ласкала упругую грудь, губы выпивали всю её без остатка, иссушая страстными поцелуями, дерзкий язык жалил и зализывал, даря удовольствие. Горячий член от ритмичных движений её ладони увеличился в размерах, становясь всё твёрже и тяжелее, но Блейз вдруг отстранился, мягко взяв её за руку, и сказал:

— Нам некуда торопиться.

Не отрывая от её лица глаз, он опустил руку между точёных бёдер, и закружил чуткими пальцами по разгорячённой нежной плоти, одновременно лаская ртом грудь, обводя языком затвердевший сосок, втягивая и посасывая его.

Теряя контроль над собственным телом, Гермиона закрыла глаза и с головой погрузилась в изысканное удовольствие, что дарили ей чувственные ласки Блейза. Он остановился лишь на мгновение, чтобы развести её колени и удобно устроиться между ними. Принося томительное наслаждение, доводя её до экстаза руками, губами, языком, он заставил кричать её снова и снова.

Когда Гермиона, обессиленная и податливая, в безмятежной упоительной неге раскинулась на кровати, он вернулся к её рту, попутно целуя бёдра, живот, грудь, шею. Стоило Блейзу полностью накрыть желанное тело своим, в ту же секунду он, наконец, толкнулся в тесную влажность только для того, чтобы сразу отступить назад. Гермиона смотрела ему в лицо, пока он снова и снова повторял один и тот же цикл: лаская грудь губами, полностью погружался и так же полностью выходил из неё. Этот размеренный, постепенно нарастающий темп высвободил какую-то ликующую нежность, настолько сладкую и возвышенную, что Гермиона чуть не расплакалась от радости.

Когда она начала извиваться, в агонии сжимая его плечи, хватая за ягодицы, притягивая к себе всё сильней, Блейз понял, что финал уже близок, овладел её задыхающимся ртом. Оргазм накатил обжигающей, неистовой, сносящей всё на своём пути лавиной, но он всё продолжал целовать припухшие губы, раскрывшиеся в безмолвном вскрике. Находясь сейчас так глубоко внутри Гермионы — не только в физическом плане — Блейз чувствовал: души их словно проникли друг в друга, соединившись отныне и навсегда… Когда он прекратил поцелуи, Гермиона всё ещё тяжело дышала под ним, в изнеможении слабо мотая головой из стороны в сторону.

Блейз не мог вспомнить, когда последний раз чувствовал себя настолько удовлетворённым после секса. Не потребовались долгие раздумья, чтобы понять — он нашёл её, ту самую.

Обоих накрыла волна довольства и пресыщенности. Скатившись с Гермионы и уютно устроившись рядышком, Блейз осознал: каждый из змеёнышей, будучи молодым, в глубине души подозревал, что Гермиона Грейнджер была слишком хороша для них. Но кого тогда это заботило?

Блейз заметил, что глаза её закрываются, а дыхание становится лёгким и равномерным. Он притянул Гермиону к себе, накинул на обоих одеяло, положил вернувшегося котёнка на подушку между их головами и, полностью удовлетворённый, смежил веки.

Улетая на крыльях сна, Блейз понял ещё кое-что. Сегодня для него многое свершилось впервые. Он никогда не вёл откровенных разговоров с Грейнджер. У него ни разу до этого дня не было секса с Гермионой Грейнджер! Он никогда не тратил целый день на выбор подходящей одежды и милую болтовню. У него не было «подруги». Он даже к котятам никогда не притрагивался (оказалось, что это приятно). Никогда никому не говорил, что он бисексуал. И уж точно никогда никому не признался бы, что влюблён в своего близкого друга-змеёныша.

Его самый большой секрет — то, что он влюблен в Тео — по-прежнему оставался тайной для всех, кроме Гермионы Грейнджер. И это вполне устраивало Блейза, потому что сегодня он понял самое важное — она была влюблена в него тоже.

Лениво поглаживая котёнка, Блейз открыл глаза и прошептал:

— Мне не нравятся имена Данте и Неро. Думаю, я назову тебя Калигулой.


Глава 10. Глупец на холме

Гермиона, сколько себя помнила, любила писать письма. В основном из-за того, что, сочиняя их, могла быть красноречива ровно настолько, насколько этого хотелось ей. Только от неё зависело, до какой степени письмо будет длинным, страстным, интересным и выразительным. И главное — никто не пытался прервать её на самом интересном месте! Она могла раскрасить свою историю в сказочно-яркие цвета, а могла подать её в чёрно-белых тонах суровых реалий жестокого мира.

Больше всего Гермиона любила излагать свои мысли прозой. Описывать разные предметы, нагнетать напряжение, поддразнивать, увлекать читателя интересными «лакомыми кусочками» в тексте. Каждый абзац можно было сотворить ещё более красочным, чем предыдущий. Её истории чем-то напоминали картины Малфоя. Драко показывал суть вещей при помощи красок, Гермиона открывала эту же суть посредством хитросплетения слов.

Однако её глубокая увлечённость не ограничивалась письмами. Она любила сочинять стихи, рассказы, очерки, тексты песен, статьи. Всё это ей нравилось и существовало в непосредственной близости с всепобеждающей тягой к чтению.

Гермиона не зарабатывала на стихах и прозе денег, но это не мешало ей сочинять длинные, интересные письма друзьям и близким. Именно такие послания она отправляла Гарри, начиная с первого курса, каждое лето и по сей день. Тот редко отвечал на них, но это уже не имело значения. Гермиона продолжала регулярно писать ему просто потому, что ей очень нравилось это занятие.

Тем не менее записка, которую Гермиона отравила Гарри несколько дней назад, очень сильно отличалась от её обычных писем. Она буквально черкнула пару строк, чтобы оправдать свой поступок, объяснить, что Драко Малфой и его друзья (имена которых она не решилась озвучить) решили помочь с реализацией списка. Гермиона даже несколько лицемерно съязвила: «Правда, это очень мило с их стороны?», но о подробностях распространяться не стала, укоротив историю как можно сильней. Она сделала всё, что было в её силах, чтобы произошедшее казалось обычным, неинтересным, даже немного скучным событием.

И тем самым допустила грубую ошибку.

Гарри знал подругу слишком хорошо. Он помнил её склонность к подробным, длинным рукописным историям. Поэтому, получив какую-то несчастную писульку, состоящую из пары предложений о Драко Малфое, его дружках и её списке, Поттер моментально пришёл в состояние повышенной боевой готовности. Он сразу понял, что Гермиона что-то не договаривает, преуменьшая значимость происходящего.

И он тут же написал ответ.

Гермиона очень любила получать письма, даже больше чем сочинять. Но то, которое пришло от Гарри, встревожило её. Она нашла его на коврике перед дверью, когда собралась пойти прогуляться.

К этому времени Гермиона успела принять душ и накормить котёнка. Блейза в квартире уже не было (он видимо ушёл ещё ночью). Вспомнив о нём, Гермиона улыбнулась, потому что Блейз, видимо, тоже имел некоторую склонность к рукописному творчеству. Перед уходом он оставил на подушке короткую, но милую записку:

«Я переименовал котёнка в Калигулу. У тебя закончилось молоко. Увидимся позже. Блейз».

Гермиона уже начала открывать входную дверь, когда заметила на коврике письмо от Гарри. На ходу открыв его, она начала читать, медленно спускаясь вниз по лестнице, а потом села передохнуть на каменной скамейке в заросшем садике на заднем дворе дома. Друг хотел знать во всех подробностях, что с ней происходит, и почему в это дело оказался замешан Драко Малфой и кто-то ещё посторонний. Требовал немедленных разъяснений. Даже завуалировано пригрозил что, если не получит интересующие его ответы от Гермионы, найдёт у кого выяснить все детали.

Гермиона аккуратно сложила короткое послание лучшего Гарри в конверт и вздохнула.

«Придётся сочинять ответ…»

Она не была уверена, что именно напишет, но одно знала точно: правду говорить нельзя. До этого момента Гермиона никогда не лгала своему верному другу, однако сейчас понимала, что для его же спокойствия некоторые тонкие моменты лучше опустить.

Вытащив из кармана волшебную палочку, она призвала из квартиры ручку и пергамент и теперь сидела за столом, на котором разложила всё необходимое. Гермиона не могла придумать правдоподобную причину, чтобы оправдать себя. Впервые в жизни в её голове не нашлось ни одной идеи. Она понятия не имела, как всё объяснить Гарри. И подсказок ждать было неоткуда.

Впрочем, несмотря на все неурядицы и проблемы, утро по-прежнему шло своим чередом, плавно переходя в день, поэтому, чтобы не терять времени зря, Гермиона начала записывать всё, что ей только приходило в голову. Она сочинила несколько стихотворений. Потом написала небольшое эссе о мыслях и чувствах, которые испытывала, о тревогах и страхах, беспокоивших её. Ближе к полудню Гермионе пришла в голову идея составить завещание.

В середине дня старые железные ворота, прячущиеся в дальнем углу заросшего сада, отворились, и во дворик вошёл Эдриан Пьюси. Отвлёкшись от своего занятия, Гермиона кивнула ему и улыбнулась.

— Привет, старый друг.

Она собрала разбросанные по столу листы пергамента, сложила их стопкой и перевернула текстом вниз, а сверху аккуратно пристроила ручку, которой писала.

— Как твоё «ничего»? — приторным голосом спросила Гермиона.

— Как моё «ничего»? Странное приветствие… И когда это я успел стать «старым»? Ты имела в виду мой возраст? — поинтересовался Эдриан в ответ, с обеспокоенным выражением лица трогая её лоб. — У тебя лихорадка? Или хорошее настроение?

Она нетерпеливо оттолкнула его руку.

— А почему у меня не может быть хорошего настроения? И ты, по сравнению со мной, действительно старик. Три года разницы всё-таки.

— Вообще-то всего два с половиной, но меня сейчас больше интересует, отчего ты такая счастливая? — вернулся он к волнующей теме и уселся с другой стороны скамьи.

Внимательно глядя на него, Гермиона поинтересовалась:

— А почему бы мне не быть счастливой?

Эдриан не ответил на вопрос, но придвинулся ближе.

— Что пишешь? Надеюсь, ты не добавляешь новые пункты в список?

— При всём желании у меня просто не хватит времени завершить их, — легкомысленно ответила она. — Нет. Я хотела написать письмо Гарри в ответ на то, что он прислал мне. Но не могла придумать, как правильно объяснить, почему змеёныши взялись помогать мне, не давая ему поводов для беспокойства. Тогда я подумала, что сначала надо написать Рону, а затем уже Гарри. А раз уж вспомнила про Рона, значит надо черкнуть пару строк Чарли и Биллу, а потом… ну… мне пришло в голову ещё кое-что, что надо было срочно записать…

— Неужели ты сочинила письмо мне? — решил поддразнить её Эдриан.

— Зачем мне это, старик? Нет. В итоге я решила не писать никому. А в качестве альтернативы сотворила нечто совершенно другое.

Порыв ветра всколыхнул её волосы, отбросив один локон прямо на глаза. Гермиона подняла руку, чтобы поправить непослушный завиток, и столкнулась пальцами с Эдрианом, наклонившимся, чтобы сделать то же самое. Он неловко отдёрнул ладонь и только тут заметил маленького коричневого котёнка, спрыгнувшего со стола на землю рядом с ними.

— Смотри, как бы Тео не узнал, что по его саду гуляет кошка… Он, правда, уже довольно давно его забросил и не ухаживает…

— Да? А почему? — поинтересовалась Гермиона, потянувшись вниз и подбирая котёнка на колени.

— Он терпеть не может кошек, — Эдриан забрал у неё пушистый клубок. — Тебе лучше не привыкать к нему. Тео не позволит держать его здесь, — опустив котёнка на землю, он сказал: — Уноси ноги, кот.

Гермиона огляделась кругом.

— Вообще-то я спрашивала про сад. Он весь зарос и выглядит так, словно хозяин его ненавидит. Странно, что человек, чей дом выглядит аккуратно, словно в нём никто никогда не жил, и который очень бережно относится к вещам, настолько запустил принадлежащее ему имущество. Я удивлена, это совсем не похоже на мистера Нотта.

Ей показалось, что Эдриан хотел что-то сказать в ответ, но он помолчал, а затем спокойно произнёс:

— Маркус Флинт попросил передать, что обманул твои ожидания на сегодняшний вечер.

— Жаль… А почему?

Вопреки сказанному, Гермиона почувствовала некоторое облегчение. Хотя она с нетерпением ожидала свидания с Маркусом, именно сегодня ей не хотелось бы встретиться с Блейзом лицом к лицу.

Она продолжила делать записи на листе пергамента.

— Ему предложили исполнять обязанности судьи на турнире в Шотландии, и Маркус не мог отказаться, потому что ему нужны деньги. Но он пообещал компенсировать сегодняшнюю неудачу. Встреча перенесена на вечер субботы.

Гермиона взглянула на него и решительно оборвала, нахмурившись:

— Он не обманул мои ожидания, а просто перенёс их на субботний вечер, потому что ему пришлось работать. Иногда так бывает, ты в курсе?.. Конечно же, нет…

Дописывая что-то на пергаменте, она закончила:

— Я и забыла. Ты не нуждаешься в деньгах и работаешь, чтобы не заскучать, — положив пергамент рядом с собой на скамью, Гермиона поинтересовалась: — Ты с хорошим настроением ходишь на работу, Эдриан? Как у тебя с удовольствиями, скажем так, последний год?

Он помрачнел, услышав шпильку, относящуюся к работе.

— А ты с удовольствием выпускаешь свои коготки, кошечка? Если нет, тогда, пожалуйста, спрячь их и помни, что я тебе не враг. Маркус передал тебе ещё кое-что. Цитирую: «Скажи гриффиндорской малышке, что у неё впереди целая жизнь, и она всегда успеет напиться в стельку». Конец цитаты, — Пьюси снова уселся на противоположном конце скамьи.

Гермиона принялась подпинывать носком туфли камешек, валяющийся на земле. Она загнала его между двумя большими плитами, бывшими скорей всего частью заросшего патио.

— И что ты на это ответил? — спросила она, не поднимая глаз.

— А что я мог ответить? — Пьюси скованно пожал плечами, и Гермиона всё-таки взглянула на него. — Хотя, наверное, стоило ему объяснить, что на самом деле именно благодаря мне у нашей прелестной, маленькой, домашней питомицы осталось всего шесть месяцев жизни, так что лучше не затягивать с выполнением заданий по списку.

Гермиона подхватила стопку пергаментов, лежащую рядом с ней, и принялась раздражённо перекладывать листы. А когда нашла нужный, начала быстро и яростно что-то в нём строчить. Эдриан устало отклонился на спинку скамьи, сложив руки на коленях.

— Что пишешь?

Гермиона проигнорировала его. Как обычно. Поднявшись, Пьюси сел рядом с ней и, не спрашивая разрешения, заглянул через плечо. Оторопев, он прочёл вслух заголовок: «Завещание Гермионы Джин Грейнджер». С отвращением фыркнув, добавил:

— Ты серьёзно? Скажи, что всё это шутка.

— Серьёзней не бывает, — укоризненно ответила она, всё ещё не отрывая глаз от пергамента. — И я вычёркиваю из него Маркуса.

Эдриан рассмеялся, решив, что это какая-то игра, но потом заметил, что Гермиона всё ещё продолжает что-то писать.

Выхватив пергамент и игнорируя возмущённые протесты, он встал со скамьи, внимательно разглядывая документ.

— Какого чёрта, Грейнджер! — завопил он возмущённо. — Тут же почти весь лист исписан! Ты весь день его составляла, что ли?

Молча прочитав несколько абзацев, он спросил:

— Ты оставляешь мне кого-то по имени Боб? Кто этот чёртов Боб и почему ты завещаешь мне какого-то человека?

— Это не человек, глупый ты орангутанг! — крикнула Гермиона, стукнув его по руке стопкой пергаментов, которую держала. — Это тот коричневый котёнок, которого ты видел. Тео и Маркус подарили мне его в начале недели на новоселье. Поскольку это твоя вина, что я умираю (ты так красноречиво подтвердил это несколько минут назад), я подумала, что ты и должен позаботиться о нём, когда меня не станет! — взглянув в его карие глаза, она уже спокойней добавила: — По-моему, ты больше других подходишь для этого.

Скомкав завещание, Эдриан гневно швырнул его в Гермиону. Смятый лист отскочил от её груди и упал на землю.

— Кто в своём уме называет кота «Боб»?

— Я называю!

Наклонившись, она подхватила скомканный пергамент и начала расправлять его, бережно разглаживая ладонями.

— Это самое глупое имя из всех, которые я когда-либо слышал!

— Ну, уж во всяком случае, лучше, чем Данте, Нерон или Калигула!

— Согласен, но я сейчас не о них говорю, — раскинув руки в стороны, Эдриан поднял глаза к небу и попросил: — Пожалуйста! Дай мне сил не прикончить её!

— Ну, ты бы точно смог! — огрызнулась Гермиона.

Она швырнула на скамью сначала стопку пергаментов, сверху кинула палочку, а потом развернулась и толкнула его так сильно, как только смогла. От неожиданности попятившись, Эдриан плюхнулся на своё прежнее место на скамье, а Гермиона нависла над ним, вся дрожа от ярости. Ткнув пальцем ему в грудь, она рявкнула:

— Будь счастлив, что я намерена завещать котёнка тебе! Я могла оставить тебя вообще ни с чем! Ты вполне этого заслужил!

— Я бы предпочёл твою коллекцию чернильниц, чем какого-то кота.

В отчаянии он попытался перевести зарождающийся конфликт в шутку, не понимая, как в считанные минуты между ними всё стало настолько плохо.

— Их получит Перси Уизли, — серьёзно отрезала Гермиона, возвращаясь на своё место за столом.

Тяжело вздохнув, Эдриан встал со скамьи.

— Гермиона, я думаю, тебе надо кое с кем повидаться.

Она тяжело подняла взгляд, медленно проследив его фигуру от пяток до макушки.

— Прямо сейчас я вижу тебя.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Что-то я не наблюдаю здесь ни целителя, ни ликвидатора заклятий. А если ты имеешь в виду какого-нибудь эксперта по тёмной магии или невыразимца, то я прямо сейчас взвою. Я закончила со всем этим. Оставь меня в покое. К тому же ты мне больше не начальник, — подхватив со скамейки стопку пергаментов и ручку, Гермиона указала ему на калитку в дальнем заброшенном углу сада: — Убирайся.

— Нет, я не уйду! Ты от меня так легко не отделаешься! — всё больше распаляясь, выкрикнул Эдриан. — Ты отлично поняла, о ком я говорю. Думаю, тебе надо посетить психолога. Ты неадекватно воспринимаешь ситуацию. Да ты просто не в своём уме! То ты себя ведёшь, словно огонь, воду и медные трубы прошла, а в следующий момент кидаешься писать завещание… Это неправильно! К чёрту, да это просто ненормально!

Гермиона в ярости подскочила к нему и снова ткнула пальцем в грудь.

— Ты-то откуда знаешь, что нормально, а что нет? Это ведь не тебе осталось жить всего полгода! И что ты мне можешь предложить, правильный Эдриан Пьюси? Рыдать, не просыхая? Думаешь, я не плакала? Что тебе известно об этом? Сосчитать невозможно, сколько слёз я пролила! Реки, нет, океаны… Они ничего не изменили, но я всё равно радуюсь каждому дню! И не сдамся, пока во мне теплится хотя бы искорка жизни!

— По крайней мере, расскажи парням правду о том, что происходит! — прошипел Эдриан. — Ты врёшь им, забавляясь их чувствами и привязанностями. Они имеют право знать!

— Какое право? — огрызнулась Гермиона, но тут же, сражённая обвинением, еле сдержалась, чтобы не отшатнутся от него. — Я их не обманываю! И уж тем более не играю чувствами!

— Вот именно, что играешь!

— Думаешь, что всё в этой жизни знаешь? — взорвалась она. — Полагаешь, стоит тебе подёргать за нужные ниточки, и все сломя голову побегут выполнять твои указания? Ну, так для тебя есть новость, Эдриан: ты НЕ бог! Даже рядом с ним не стоишь! Ни одного известного мне божества не зовут Эдриан Пьюси! Более того — ты даже не можешь заставить кого-либо поступать так, как тебе возжелается! Поэтому я буду делать то, что хочу и когда хочу!

Развернувшись, Гермиона уже собралась уйти от него прочь, когда Пьюси схватил её за руку и решительно возразил:

— Делай, что хочешь, но только не с моими друзьями. Я этого не позволю.

— Ты — тот, кто привёл меня сюда! Ты, а не кто-то другой, уговорил Тео пустить меня жить на третьем этаже, а ведь он не хотел этого! Ты рассказал мне про клуб змеёнышей, пусть даже и не очень много! Такое чувство, что у тебя был какой-то важный план, ради которого всё и затевалось!

Начиная говорить свою обличительную речь, Гермиона почувствовала, что из глаз неудержимо катятся слёзы. Она сама не понимала, почему плачет, но остановиться уже не могла, и сквозь рыдания кое-как выдавила:

— Теперь ты требуешь, чтобы я перестала лгать твоим друзьям? Почему бы тебе не поделиться с ними всей правдой, тогда и я тоже признаюсь!

— О какой правде ты говоришь? — спросил Эдриан сдавленным шёпотом.

— Объясни им, почему ты послал в эту треклятую экспедицию меня! Скажи правду о том, почему мне осталось жить всего полгода! Когда ты это сделаешь, тогда и я раскрою свою тайну.

— Ты же знаешь, что я никогда не желал, чтобы ты или кто-то другой были прокляты!

— Вот как? Неужели? — огрызнулась Гермиона, пытаясь вытащить руку из его хватки.

Пьюси ухватился за неё крепче прежнего.

— Ты действительно думаешь обо мне настолько плохо?

— Всё, что я о тебе думала, я честно сказала. А теперь отпусти меня! — прошипела она.

— Нет. Пока не согласишься получить помощь специалиста, я тебя не отпущу.

— Ты не имеешь права заставлять меня!

— Ты согласна?

— Да!!! Согласна, что ты сошёл с ума!

— ТЫ СОГЛАСНА?

— ОТПУСТИ МОЮ РУКУ!

Их вопли вынудили Тео открыть заднюю дверь дома. Он не вышел на улицу, лишь остановился на самом пороге и произнёс:

— Эдриан, отпусти руку мисс Грейнджер.

Прислонившись к косяку с непринуждённостью, которой на самом деле не чувствовал, он скрестил руки на груди, потому что с того момента, как он увидел из окна верхнего этажа, как друг схватил Гермиону за руку, его так и подмывало достать палочку и воспользоваться ей. Даже со своего места он слышал их спор, но продолжал молча наблюдать за неожиданно развернувшейся перед ним бурной сценой. Только когда стало очевидно, что Эдриан не собирается отпускать руку мисс Грейнджер, а та ни за что не уступит первая, Тео решил спуститься и прервать затянувшийся конфликт.

Оглянувшись, Пьюси метнул в Теодора быстрый взгляд.

— Тео, не мешай, пожалуйста. Зайди в дом. Это частный разговор, не так ли, Гермиона?

— Я считаю до трёх, и если ты не отпустишь мою руку, я хорошенько пну тебя под зад. Мне даже палочка для этого не понадобится, — спокойно ответила та. — Один, два…

Прежде чем она досчитала до трёх, Эдриан отпустил её. Схватив исписанные листы, маггловскую ручку и палочку, Гермиона рванула вверх по лестнице к входной двери. Всё произошло настолько стремительно, что она не заметила, как один пергамент вывалился из стопки, упав на землю. По-прежнему не двигаясь с места, Тео следил за удаляющейся фигуркой, пока та не скрылась за закрытыми дверями.Тогда он повернулся к другу и, вонзив в него взгляд, спросил:

— Что это было?

Пьюси, как будто не расслышав вопроса, наблюдал за листом бумаги, к которому неуклюже подбежал маленький коричневый котёнок, забавно плюхнувшись сверху. Эдриан поднял обоих, быстро просмотрев содержимое пергамента, положил его на ту каменную скамью, где Гермиона сидела несколько минут назад, а пушистому зверьку сказал:

— Надо дать тебе какое-нибудь солидное имя. Думаю, Зевс — то, что надо. Он был греческим богом, если ты не в курсе.

Опустив котёнка погулять, он наконец повернулся к Тео.

— Хочешь знать, что здесь произошло? Тогда почему бы тебе не подойти сюда и самому не выяснить всё, прочитав эту бумажку? Ой, я совсем забыл: ты ведь даже кончиком пальца не можешь ступить в собственный сад… Правда?.. Мерлин всемогущий, как меня достали эти душевные травмы и секреты… Сам не знаю, почему я продолжаю об этом беспокоиться…

Пьюси уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг, словно о чём-то вспомнив, вытащил палочку. Простым заклинанием он пришпилил пергамент к скамье и повернулся к Нотту.

— Знаешь, надоело облегчать тебе задачи. Без моего вмешательства ты мог бы воспользоваться простым Акцио и призвать лист… Но… Если тебе так нужен этот пергамент — иди сюда и возьми его. Если ты хочешь Гермиону, тебе тоже придётся её добиваться. Она, правда, стоит потраченных усилий… Ах, да… напомни ей, что Маркус зайдёт в субботу в восемь вечера, — и он спокойно удалился через заднюю калитку.

Напряжённо уставившись на кусок пергамента, лежащий на скамейке, Тео негромко выдохнул:

— Эдриан, чёртов ты ублюдок…

Вздохнув всей грудью, словно ему не хватало воздуха, Теодор сделал крохотный шажок, переставив ступню с порога на заросшую тропинку, ведущую от двери к каменному патио, что уютно расположился под кронами садовых деревьев… но тут же замер… Ноги словно приросли к земле… Он ненавидел себя за трусость и слабость, но не мог заставить двигаться дальше и подойти к скамейке: слишком много плохих воспоминаний грозило обрушиться на него в этом случае…

«Может, мне удастся аппарировать?.. Точно! Стоит попробовать…»

Он ещё постоял какое-то время, собираясь с силами и нерешительно покусывая губу, но потом всё-таки отважился и аппарировал в самый центр маленького патио.

Оказавшись возле каменного стола, в окружении таких же каменных скамеек, Тео почувствовал, что задыхается. Прошло уже больше года с тех пор, как он последний раз выходил в этот проклятущий сад. Крепко зажмурившись, Теодор рухнул на скамью и несколько раз сглотнул, пытаясь перебороть тошноту, которая вот-вот грозила вырваться наружу и захлестнуть его.

Из змеёнышей только Пьюси был в курсе причины, по которой Нотт не появлялся в этом чёртовом заднем дворе. Только Эдриану было известно, какой Тео на самом деле трус. Остальные знали какие-то обрывки его душераздирающей истории. Знали, почему он никогда снова не станет целым, не сможет полюбить и доверить кому-то своё сердце. Но только Пьюси было известно, почему Тео не может находиться в ЭТОМ МЕСТЕ.

И тем не менее именно Эдриан вынудил его вернуться сюда.

«Ну… вынудил — громко сказано. Ведь Эдриан не заставлял меня интересоваться тем, что написано на листке, выпавшем из стопки пергаментов, которую уносила Гермиона».

Просто Тео обращал внимание на всё, что было связано с магглорождённой принцессой. Хотя он до сих пор не мог поверить, что обыкновенного любопытства оказалось достаточно для того, чтобы заставить его плюнуть на собственные страхи и тревоги и вернуться сюда… На «место преступления» так сказать.

Ну, да теперь и неважно… Теодор уже сидел на скамейке и мог прочитать то, что написано на чёртовом пергаменте. В конце концов, это может оказаться чем-то важным. Может пролить свет на то, что Эдриан Пьюси знал такого о Грейнджер, чего не знали все остальные, или хотя бы дать Теодору подсказку.

Он начал читать.

Мое сердце умирает.

Да, мое сердце почти что замерзло
Бьётся пульсацией рваный мотив
Песни, допетой. Рыдать уже поздно,
В холоде лютом мольбу затаив.

Пульс едва слышен, одна в этом мире
Я ведь почти умерла. Как же так?
Боль мечет в сердце иголки как в тире.
Свет и любовь обратив в тьму и мрак

Мгла и печаль затопили мне душу
Плачу от страха и небо молю –
Жизни остаток дожить я не струшу.
Только за что я бесцельно сгорю?

Сердцу во мне биться меньше осталось
Нет, не ропщу – лишь хочу рассказать:
Страшно, но хочется самую малость –
Спойте меня, чтобы не забывать.
*

Тео прочитал стихотворение дважды, а затем, напрочь забыв собственные страхи и опасения, пошёл по мощёному камнями дворику к лестнице, ведущей в квартиру Гермионы. Ему нужны были ответы, и он хотел получить их прямо сейчас.


__________________________________________________________________
* - замечательное стихотворение, сотворённое для этой главы читательницей Uka-zluka. За что — огромное ей спасибо!

Если кому-то интересен первоначальный, не облагороженный стихотворным размером вариант, вот он:

Сердце моё остыло
И бьётся в рваном ритме песни,
Которую знаю только я.
Вокруг леденящий холод,
А я одна, и едва слышу пульс,
Ведь я почти умерла.
Больно сердцу моему
Без любви и света
Тонуть во мраке и печали.
И от страха я плачу,
Ведь остаток жизни моей
Бесплоден и одинок.
Сердце моё бьётся всё реже,
Но я не жалуюсь.
Хочу рассказать, как мне страшно,
Хочу, чтобы песню мою спели другие
И вспоминали обо мне, когда уйду навсегда.




Глава 11. Бестолковый человек

Бестолковый человек,
Он сидит здесь целый век,
Строит планы ни о чём, ни для кого.

Прячет мнение своё,
Не поймёт, к чему идёт,
Чем-то он похож на нас с тобой.

Человек! Послушай!
Можно жить и лучше!
Этот мир у ног твоих, и он открыт тебе.

(«Nowhere Man», «The Beatles»)


Теодор Нотт терпеть не мог секреты, если только они не были его собственными. Свои он считал неизбежным, неминуемым злом, а вот чужие безо всяких сомнений ненавидел. Особенно те, о которых не знал. Секрет, появившийся у кого-то, означал, что Тео лишился определённого уровня контроля над этим кем-то, не мог предугадать его поступки, а следовательно, и свою реакцию на них. Это, в свою очередь, значило, что Теодор не знал абсолютно ничего, а он ненавидел, когда не знал чего-то! Чёртов замкнутый круг!

Но гораздо больше чужих тайн Нотт не терпел вранья. Чужого, само собой. Своё приходилось терпеть. Хотя, если быть до конца честным, лгун из Тео получился никудышный. Потому что на дух не выносил подлость и обман, чем бы их не оправдывали. Он рос в семье, где притворство и тайны были нормой жизни, и ненавидел их сейчас так же сильно, как и тогда.

Одним словом, Нотт ненавидел лжецов. Тех людей, которые ради того, чтобы скрыть собственные секреты и подлые хитрости, готовы были бесконечно утаивать и обманывать.

Ложь и тайны лишали Теодора контроля над собой.

Некоторым представителям рода человеческого, вроде Драко Малфоя, виртуозно удавалось творить ложь буквально из ничего. По сути, она стала его второй натурой, поэтому лгал Малфой так же легко, как и дышал… Эдриан Пьюси хранил секреты от людей ради их же блага. Он всегда выдавал человеку ровно столько информации, сколько тому полагалось знать, чтобы не навредить самому себе… Маркус Флинт никогда не рассказывал всей правды, но и специально ничего не утаивал. Вместо этого он сочинял какие-то невероятные истории, нелепые фантазии, в которых преувеличивал и приукрашивал всё, начиная от количества денег, находящихся в кармане, до длины и возможностей своего члена. Если разобраться, он не столько лгал, сколько «добавлял правде ярких красок»… Блейз… У Забини секретов было больше, чем у всех змеёнышей вместе взятых, но тот скрывал информацию, чтобы защитить себя — это Тео вполне мог понять.

В отличие от друзей-слизеринцев, Теодор Нотт искусно лгать не умел. Он тут же начинал бормотать и спотыкаться на каждом слове, неуверенно переступать с ноги на ногу, отводить взгляд в сторону, короче, делал именно то, что как раз и выдаёт обман. Ещё он не умел хранить секреты. Те, которые не затрагивали его лично. В этом случае для Тео они не стоили и выеденного яйца, просачивались сквозь него, словно сквозь решето и, так или иначе, становились достоянием гласности. Если же тайна касалась его, она навсегда оставалась похоронена в самом дальнем, тёмном и укромном уголке его памяти.

Причина того, что Теодор вырос никудышным обманщиком и ненавидел, когда от него что-нибудь скрывали, была в том, что тайны и ложь однажды едва не отправили его на тот свет, а самое страшное, чуть не стоили жизни одному человеку, которым Тео очень дорожил. Каждый из его друзей-змеёнышей знал кое-что о том трагическом случае, но, так как все они были опытные, искусные лжецы и хорошо умели хранить секреты (даже друг от друга), никто из них до конца так и не разобрался в той грязной истории. И Нотта это полностью устраивало.

Теодору необходимо было чувство контроля над своей жизнью, иначе ему казалось, что всё вокруг рушится! И до сих пор худо-бедно он справлялся. Но когда в его доме сняла квартиру Гермиона Грейнджер, Тео начал понимать, что по какой-то причине пресловутый контроль ускользает, а тот тихий и аккуратный мирок, которой он для себя выстроил, всё сильней расшатывается, грозя обрушиться совсем. И это ему не нравилось. Категорически. Особенно с тех пор, как Теодор Нотт заподозрил, что Гермиона что-то от него скрывает или хуже того: может быть, даже врёт им всем. И если выясниться, что она действительно о чём-то лжёт… Тео не был уверен, как отреагирует в этом случае. Но что-то предпринять придётся — это точно…

***


Покинув сад после разыгравшейся на его глазах ссоры, Нотт пошёл к Гермионе Грейнджер и был очень удивлён, когда, коснувшись двери с намерением постучать, обнаружил, что та открыта.

«Наверное, это для того, чтобы её котёнок мог бегать на прогулку и обратно, не беспокоя хозяйку».

Тео осторожно просунул голову в образовавшуюся щель и, крепко сжав стихотворение об умирающем сердце в ладони, негромко позвал:

— Мисс Грейнджер?

Услышав его голос, откуда-то, подскакивая словно мяч, боком выскочил взъерошенный котёнок и, остановившись перед непрошеным гостем, рассержено зашипел. Теодор шикнул на него не менее сердито. Открыв дверь, он шагнул внутрь и, ногой отодвинув «зверюгу» подальше от выхода, двинулся вглубь квартиры, полагая, что раз уж попал сюда, имеет право оглядеться.

Он вновь позвал квартирантку, правда, из-за недостатка уверенности не очень громко и пропустив «мисс»:

— Грейнджер?

Подождав ответа, которого так и не услышал, Нотт двинулся в сторону спальни, толкнул дверь ладонью и замер.

Гермиона лежала на боку, спиной к двери, и… плакала! Очень тихо и невыносимо горько. Не было слышно ни истеричных рыданий, ни жалобных воплей. Никаких громких и противных звуков. Свернувшись калачиком и прижимая подушку к груди, она не пыталась выплакать обиду. Даже Тео это понял. Это не были слёзы уязвлённой, капризной женщины, которая поссорилась со своим бывшим начальником и самодовольным хреном Эдрианом Пьюси. Это были слёзы человека, доведённого до отчаяния, ужасно одинокого и потерявшего надежду.

И надо же было такому случиться, что именно Теодор оказался свидетелем такого горя! Честное слово, он этого не хотел! Он просто переживал о том, как Гермиона себя чувствует после ссоры, но то, что Тео увидел в спальне, разбило ему сердце. Это был один из тех секретов, в которые он не желал быть посвящённым. Нотт совсем растерялся, начав по привычке топтаться на месте (как обычно топтался, когда врал!), и тут у него под ногой скрипнула половица. Он замер, малодушно похолодев от ужаса.

«Вот же гадство!»

Ему совсем не хотелось, чтобы Гермиона знала, что он был свидетелем её слёз!

— Я думала, ты ушёл, — сказала она, тихонько всхлипывая.

«Конечно, нет», — подумал Теодор, одновременно прикидывая насколько быстро ему удастся дизаппарировать подальше отсюда.

Он не знал, что надо делать в такой ситуации. И не знал, что ответить, когда Гермиона спросила:

— Теперь ты доволен? Из-за тебя я плачу. Это ведь именно то, чего ты добивался, не так ли?

Тео нахмурился, не понимая, о чём она говорит.

«Чёрт! Нет! Да не хотел я, чтобы она плакала! Я не выношу плачущих женщин почти так же, как не выношу секретов и лжи! Зачем бы я добивался её слёз?»

По-прежнему не поворачиваясь и не видя Нотта, стоящего рядом с кроватью (но от всей души желающего быть где-нибудь далеко отсюда), Гермиона продолжила:

— Моя счастливая маска выцвела. Я плачу, потому что ты был прав: мне страшно. Так-то вот. Я сказала это вслух. Признала это: я напугана. Ощущаю себя смертельно одинокой и не знаю, как мне быть дальше. Мне ненавистна мысль, что сейчас я обманываю всех, потому что я не врала ни одного дня в своей жизни. Эта тайна висит надо мной, как наковальня, грозя в любой момент обрушиться и оставить от меня мокрое, грязное пятно. Чувствую себя совершенно беспомощной. Сил нет продолжать обман. Но и рассказать змеёнышам правду я не могу, потому что после этого они точно не захотят помогать мне… Ты заставил меня признать: ты был прав, я — нет. Что теперь собираешься делать, Эдриан?

«Эдриан?! Она думает, что разговаривает с Эдрианом!.. Во имя Мерлина, о чём можно плакать так горько? Откуда такое отчаяние? Почему ей одиноко и страшно? Какие секреты она скрывает ото всех? Что вообще произошло, и почему Пьюси считает, что она должна чувствовать себя беспомощной и напуганной?»

Теодор подошел к кровати и, присев рядом с Гермионой, положил руку ей на плечо, собираясь признаться, что вовсе не Эдриан слушал её исповедь. Он понимал, что слова прозвучат глупо и неубедительно, но всё же хотел сказать:

«Это Тео, Грейнджер. Я не знаю, какие у вас с Пьюси общие секреты, и какую ложь ты уже наплела всем нам, но, пожалуйста, не плачь».

Но не успел он и рта открыть, как Гермиона, протянув руку, схватила его ладонь.

— Пожалуйста, не говори ничего. Не повторяй, какой дурой я была. Не читай лекций. Просто побудь хорошим другом и посиди рядом. Молча.

Не поворачиваясь, Гермиона переплела их пальцы и, закрыв лицо ладонью, снова заплакала. Когда горькие всхлипы наконец утихли, а дыхание выровнялось, Тео решил, что она задремала. Он вдруг заметил, что всё ещё сжимает в свободной руке пергамент со стихотворением. Поэтому аккуратно, чтобы не потревожить Гермиону, наклонился и положил лист на тумбочку, рядом с маггловской книгой, которая называлась «Убить пересмешника».

Осторожно разогнув тонкие пальцы, отчаянно вцепившиеся в него, и нежно погладив их, Нотт медленно опустил её руку на покрывало. А затем потянулся за книгой. Странное название заинтересовало его, а так как Тео был человеком любопытным, то и решил посмотреть, что эта книга из себя представляет. Опасливо оглянувшись на Гермиону, он начал листать страницы и заметил, что среди них спрятан сложенный лист пергамента.

Теодор развернул его и был потрясён, увидев, что тот содержит последние четыре из двадцать желаний Гермионы Грейнджер!

«Я знал! Знал, что они должны быть где-то спрятаны! Она слишком умна и дотошна для того, чтобы озаглавив список “Двадцать вещей, которые Гермиона Грейнджер хочет сделать, прежде чем ей исполнится двадцать семь”, записать в нём всего шестнадцать!»

Только он собрался прочитать таинственные четыре пункта, как оказалось, что котёнок выбрал именно этот момент, чтобы прыгнуть на кровать. Теодор от неожиданности вздрогнул, котёнок сиганул в сторону, а Гермиона, потревоженная их вознёй, села, хлопая спросонья глазами и не понимая, что происходит.

Вскочив на ноги, Нотт постарался незаметно сунуть пергамент обратно в книгу и швырнул её на стол, но та, не долетев, шлёпнулась на пол, и Тео в спешке не придумал ничего лучше, чем просто пнуть её ногой под кровать.

— Что ты делаешь в моей спальне? — спросила Гермиона, резко поднявшись и поворачиваясь к нему.

После сна она ещё не успела прийти в себя и покачнулась, чуть не упав и инстинктивно выставив перед собой ладонь. Теодор тут же рванулся к ней и, схватив за руку, удержал от падения.

— Твоя… э-э… твоя дверь… ну… она была открыта… и я… просто зашёл проверить… убедиться, что ты в порядке… — Гермиона удивлённо моргнула, и ему пришлось добавить: — …после твоей ссоры с Эдрианом… ну, и всё такое…

На лице её явственно проступило сомнение. Она не поверила ему. И не зря: он снова спотыкался на каждом слове, переминаясь с ноги на ногу.

«Бли-и-ин… Хреновый из меня лжец…»

— Эдриан, наверное, только что ушёл? — спросила Гермиона, потирая глаза, и посмотрела на будильник, стоящий на прикроватной тумбочке.

— Когда? Только что? Ты имеешь в виду, прямо сейчас?.. — в панике проблеял Тео.

«Чёрт! Чёрт! Чёрт!»

—Я не видел… не видел, как он уходил…

«ЧЁРТ!»

— Может быть… Наверное он… Я не знаю… А он, что, был здесь?

— Да, я помню, что он сидел со мной, а потом я, должно быть, задремала. Но я ведь не могла долго спать… — неуверенно протянула она, а потом, словно придя в себя, посмотрела на их соединённые руки. — Ты всё ещё держишь меня.

— Я знаю.

Теодор действительно знал. И чувствовал себя полным идиотом. Но ему нравилось держать Гермиону за руку. Такую маленькую и мягкую. Очень удобно устроившуюся в его ладони. Вдобавок она была тёплая, а у него от волнения пальцы превратились в ледяные сосульки. Он никак не мог решить: отпустить её ладошку или продолжать удерживать в своей?..

Так они и стояли, как пара болванов, потерявших дар речи, покуда в спальню не ворвался Маркус Флинт.

— Эй, малыши, хватит держаться за ручки, — он с удовольствием брыкнулся на кровать, подперев голову согнутой в локте рукой. — А то у меня может сложиться впечатление, что вы влюблены друг в друга.

Тео отбросил её руку, словно та была горячей картофелиной, только-только вытащенной из костра. Гермиона отскочила от него почти к противоположной стене комнаты.

— Что ты здесь делаешь? Как ты вошёл?

— У тебя дверь не заперта. Я дотронулся, а она открылась.

Вздохнув, Гермиона перевела взгляд с одного змеёныша на другого.

— Эдриан, должно быть, оставил её открытой, когда уходил. А может быть, я не заперла, когда вернулась. Чтобы Боб смог войти. Потому что он остался в саду. Наверное, он прокрался в квартиру, когда Эдриан ушёл…

— Боб? — Маркус, улыбнувшись, сел. — Что ещё за Боб? Ты изменяешь нам с каким-то парнем?

— Боб — это мой котёнок.

Она присела на смятую постель с другой стороны. Нотт так и остался стоять в противоположном углу комнаты, до сих пор чувствуя себя ужасно неловко.

— Кто называет котёнка Бобом? — рассмеялся Маркус.

— Вообще-то я зову его «Данте», и слышал, как Пьюси называл его «Зевсом», — встрял Теодор и, чуть расслабившись, подошёл к постели, присев на самый краешек.

— Зевс?! — хором воскликнули Гермиона и Флинт и расхохотались.

— Ну, по-любому лучше, чем Боб, — пробормотал Тео.

Маркус, улыбаясь, наблюдал за котёнком, который тихонько возился в уголке, вытягивая из брошенного на стул любимого коричневого свитера Гермионы распущенную нить.

— Думаю, его надо назвать «Маркус».

— Да ёлки-ж-палки! — фыркнул Теодор. — Остальные хотя бы давали ему имена великих людей или знаменитых мифических героев.

Тут уже не смогла промолчать Гермиона:

— На самом деле, был такой Марк Аврелий, император Рима с 161 по 180 г., который, как ни странно, с 161 по 169 г.г. правил вместе с Люцием Вером (тот скончался в 169 году). Марк Аврелий считался последним из пяти «хороших» императоров, а также… — сказать что-то ещё у неё не получилось потому, что Маркус, потянувшись, заткнул ей рот ладонью и расхохотался.

— Грейнджер, Грейнджер, Грейнджер! Стоп! — сказал он, улыбаясь. — Ты на самом деле смешная и странная. Настоящая передвижная, говорящая энциклопедия — вот ты кто.

Как бы прося подтвердить его слова, он взглянул на Нотта, который ради разнообразия тоже решил улыбнуться.

— А знаешь, я и в самом деле верю, что Флинт назвал котёнка в честь великого Маркуса.

Схватив Флинта за запястье, Гермиона убрала его руку от своего рта и спросила:

— И кто же этот «великий Маркус»?

— Он сам, — ответил Тео.

Гермиона встала с кровати и, откинув с лица мешавшие локоны, спросила Флинта:

— Зачем ты пришёл? Эдриан сказал, что вечеринка переносится на субботу.

— Всё поменялось, солнышко. Мы вернулись к прежнему графику. Иди, надевай те прелестные вещицы, что приготовила, и выдвигаемся. Нас ждут танцы, ужин и выпивка. Много-много выпивки. Достаточно для того, чтобы напиться не только «в стельку», но даже и «вусмерть».

— Ну… Ладно… — Гермиона слабо улыбнулась. — Дайте мне время собраться. Думаю, мне на самом деле нужно развеяться, откинуть все заботы прочь и получить свою порцию счастья.

— Прогулка со мной по ночному городу тебе точно поможет, — самодовольно похвалился Маркус, поднимаясь с постели.

— Вообще-то я говорила о списке желаний. Ещё одна галочка в нём точно сделает меня счастливой, — поставила его на место Гермиона и, войдя в гардеробную, закрыла за собой дверь.

Стоило друзьям остаться наедине, как Флинт тут же поинтересовался у Теодора:

— Что ты тут делаешь?

— Она уронила стихотворение возле лавочки на заднем дворе, вот я и зашёл вернуть его.

Наконец-то Тео мог говорить только правду.

— Стихи? — недоверчиво переспросил Маркус.

— Да, стихи. Ты же знаешь, что это такое, правда? — огрызнулся Нотт.

— Да, засранец! Мне известно, что такое стихи, — зашипел в ответ Флинт. — А ещё мне известно, что ты нагло врёшь прямо мне в глаза!.. Ну-ка подожди… Ах ты, лживый поганец! Ты не мог забрать стихотворение оттуда! Потому что не бывал на заднем дворе с тех пор, как…

— Просто заткнись! — оборвал его Тео. — Я был там. Мне больше нечего бояться. Это просто… участок земли. По которому я могу ходить, если захочу.

Маркус не верил своим ушам.

— Покажи мне стихотворение, которое ты якобы принёс оттуда.

— Вот оно. Прямо перед тобой. Лежит на тумбочке под книгой.

Обогнув кровать, Теодор приблизился к Флинту. Тот оглянулся на прикроватную тумбочку, ища взглядом листок со стихами.

— Постой-ка… Совсем забыл: книга упала на пол, но пергамент всё ещё лежит на тумбочке.

За всеми переживаниями Нотт успел забыть о таинственной находке.

«Прекрасно, что Маркус уводит её. Я смогу аппарировать в квартиру, когда они уйдут, прочитать оставшиеся пункты списка и заодно попытаться выяснить, почему она так горько плакала».

Пока Флинт читал стихотворение, Тео незаметно осмотрелся и обнаружил, что уголок книги, с торчащим между страниц пергаментом, высунулся из-под кровати. Он тотчас задвинул её подальше, чтобы друг ничего не заметил. И успел вовремя, потому что как раз в этот момент дверь гардеробной отворилась.

Друзья повернулись, и поражённый Маркус на ощупь положил пергамент со стихотворением на что-то, стоящее за спиной. Изумлённые змеёныши почти с благоговением любовались женщиной, стоящей перед ними. Прошло всего несколько минут, но Гермионе этого хватило, чтобы успеть переодеться, сменить макияж и причёску. Казалось, это невозможно, но ей удалось стать ещё красивей.

— Как думаете, я нормально выгляжу? — вполне серьёзно спросила она, нервничая и стесняясь.

Тео, нахмурившись, недоумевал, как можно быть одновременно и такой красивой, и такой неуверенной в себе.

«Какой глупый вопрос».

Маркуса её робость умилила. Грейнджер сейчас совершенно не походила на ту отважную малышку-гриффиндорку, которую он успел нежно полюбить за столь короткое время.

— Ты замечательно выглядишь. Пойдём.

Гермиона приняла предложенную им руку, и они вышли из спальни. Тео плёлся сзади. В гостиной неугомонная квартирантка повернулась к нему и предупредила:

— Надеюсь, ты не будешь возражать: я установила новые охранные заклинания. Они пропускают только меня. И дверь я оставила незапертой, потому что подумала: «Вдруг Эдриан зайдёт, чтобы извиниться?» Правда, он так и не сделал этого, когда был здесь. Вообще ни слова не сказал… Знаю, что квартира хорошо защищена и красть у меня нечего, но это вопрос конфиденциальности, личного пространства. Ты же понимаешь меня, правда?

Заметив странное выражение, появившееся на лице Теодора, Флинт невольно улыбнулся. Он понял, что друг намеревался пробраться в квартиру Гермионы и просто ждал, пока та уйдёт на вечеринку.

«Пожалуй, малышка тоже подозревает его. Потому и предупредила».

Не подавая виду, что разочарован, Нотт кинул парочке надменный взгляд и пожал плечами.

— Мне всё равно. Теперь это твоя квартира. Можешь защищать её, как пожелаешь. Меня это совершенно не касается.

Стараясь сдержать раздражение, он развернулся и, выйдя за порог, аппарировал.

Флинт испытующе уставился на Гермиону.

— Ты бы не стала менять заклинания, если бы не скрывала что-то, какой-то секрет… А ты их на самом деле поменяла или нет?

— Маркус, — она смотрела на него с лёгкой улыбкой, — я, что, похожа на человека, у которого есть какие-то тайны? Или на лгунью? Всё, хватит болтать! Пойдём и напьёмся «в стельку»!


Глава 12. Счастье — это тёплый пистолет

Как бы теперь не упасть мне,
Я рассыпаюсь на части.
Как бы теперь не упасть мне.
Пресвятая мать, скачет ствол в руке.
Но всё же, счастье — это тёплый пистолет.

(«Happiness Is A Warm Gun», «The Beatles»)


В ночной клуб, принадлежащий Блейзу, Гермиона вошла под руку с Маркусом Флинтом и тут же заметила, что на них беззастенчиво глазеют. Без преувеличения можно было сказать, что взоры всех присутствующих обращены к ним. И хотя оба уже привыкли к тому, что находятся в центре внимания (она — из-за того что приходилась близкой подругой самому Гарри Поттера, Флинт — потому что слава яркой звезды квиддича до сих пор освещала его жизненный путь), поначалу Гермиона опешила и чуть замешкалась у двери.

— Пристегни ремни, малышка, — шепнул Маркус на ухо, щекотнув кожу тёплым дыханьем. — Впереди бурная ночка. Приключения начинаются, и я весь в ожидании.

Гермиона улыбнулась.

«Я тоже не могу ждать».

Переступив порог клуба под руку с Маркусом, Гермиона вдруг поняла, что ни спор с Эдрианом, ни странная, скомканная встреча с Тео не смогут омрачить ей настроение. Сегодня вечером она ощущала себя… необычно… Наверное, даже если бы захотела, она не смогла бы объяснить своё нынешнее состояние. Будто кто-то чужой, совершенно на неё не похожий, только на эту ночь притворился Гермионой Грейнджер. Казалось, она, словно змея, выскользнула из старой, вылинявшей и надоевшей кожи и вырастила новую, которая ей понравилась. Очень понравилась.

«Эдриан обвинял меня в том, что я обманываю змеёнышей, прячусь за „фальшивым фасадом“… Интересно, что он скажет насчёт этой „новой кожи“ и выражения лица, которые я „надела“ на сегодняшнюю вечеринку?.. Да, в некотором роде это хитрость… но ведь не фальшь и не обман!»

Сейчас, в это самое время, она чувствовала себя по-настоящему счастливой. Благодаря Маркусу Флинту, взявшемуся выполнить один из пунктов пресловутого списка.

Гермиона понимала, что изменилась. Ярким подтверждением этого факта служило то, что войдя в супер-эксклюзивный клуб Блейза под руку с Маркусом, она хотя и заметила всеобщее внимание, но осталась совершенно спокойна. Прежняя Гермиона Грейнджер уже места себе не находила бы от множества любопытных взглядов, а новая и сикля не даст, чтобы узнать, что о ней думают все эти люди. Странно, но она даже наслаждалась беззастенчивым, жадным интересом клубной толпы.

«Все они уставились на меня, и, честно говоря, мне это очень нравится!»

Многие удивлённо смотрели на Гермиону, потому что она пришла под руку именно с этим статным, приветливым, симпатичным чистокровным парнем. Ведь Маркус Флинт (все об этом знали!) уже много лет встречался со своей девушкой, которая для него была единственной и неповторимой. Одно это вызвало мгновенный интерес и перешёптывания сплетников, которые в зале присутствовали в избытке. Но Гермионе было всё равно. Пусть смотрят и шепчутся, сколько им угодно.

Другие глазели потому, что она слыла известной, можно даже сказать, популярной магглорождённой ведьмой (в переводе на магический великосветско-выпендрёжный: грязнокровкой), а этот клуб был известен своей «чистокровностью». Что ж… И по этому поводу она переживать не собиралась!

Третьи пялились в ожидании чего-то экстравагантного, срывающего покровы внешнего приличия «мозгового центра» Золотого Трио и показывающего её скрытые изъяны. Кто бы мог подумать, что Гермиона Грейнджер — эта исключительная заучка, книжный червь в юбке пойдёт развлекаться в паб или ночной клуб!

Гермионе же все эти взгляды были до лампочки. Она чувствовала себя настоящей красоткой и сюда пришла повеселиться, а не заморачиваться чьим-то мнением о себе. Сегодня она держала под руку одного красавца, а второй (Блейз) приветливо махал ей с другого конца зала. Сегодня ночью она страстно желала забыть о том, что менее чем через полгода её не станет. Сегодня она хотела просто жить!

«Пусть смотрят! Хочу сегодня быть в центре внимания! Да! Пусть жить мне осталось всего ничего, а из двадцати желаний до сих пор выполнено только одно, зато сегодня я ощущаю себя красивой и сексуальной! Так что… На здоровье!.. Можете пялиться до тех пор, пока глаза из орбит не выпадут!»

Маркус, жестом подозвав официанта, заказал напитки, а тот указал им на забронированный столик в самом центре клубного зала. Вокруг кружились, смеясь и разговаривая, люди, но Гермиона не слышала их, не обращала внимания на окружающий гул, потому что размышляла о главной цели сегодняшнего мероприятия.

Она ещё ни разу не напивалась «в стельку», и никак не могла перестать думать об этом. Не то чтобы Гермиона никогда не употребляла алкоголь раньше (как маггловский, так и магический). Употребляла, конечно! Просто оказалось, что она очень… восприимчива к крепким напиткам! Гермиона никогда не строила из себя трезвенницу, но опытным путём выяснилось, что две порции — это тот предел, который она может себе позволить. Рон из-за этого называл её «слабачкой». Хотя, на самом деле, она просто не любила напиваться, и сегодняшний вечер ничего не менял в её предпочтениях. Гермиона за всю свою короткую жизнь ни разу не злоупотребила алкоголем и не испытала ни жгучую злость, ни бурлящую радость, ни мрачную печаль, приходящие вместе с опьянением. И сегодня она пришла в это место совсем не для того, чтобы напиться до потери разума!

На самом деле ей хотелось не этого.

Всё, к чему сегодня стремилась Гермиона Грейнджер — научиться жить для себя! Пусть у неё и осталось меньше полугода, но она твёрдо решила: с сегодняшнего дня начинается новая жизнь!

Усевшись напротив Маркуса, она взяла со стола бокал с каким-то напитком странного янтарного цвета и поднесла его к губам. И тут же почувствовала, как во рту разливается приятный жар, обволакивая теплом язык, скатываясь по пищеводу в желудок и согревая по пути грудь, а затем и живот.

Продолжая размышлять, Гермиона пришла к выводу, что первоочередная задача на сегодня не в том, чтобы напиться «в стельку», как ей казалось раньше. Нет! Это было что-то гораздо большее! Речь шла о том, чтобы стать свободной, избавиться от «долгов» перед кем бы то ни было и (самое главное!) для разнообразия полюбить себя.

«Жить надо в удовольствие, а последствия… К чёрту последствия! Я всегда заботилась о чужих мыслях, чувствах и желаниях больше чем о своих, но только не сегодня! Сегодня я буду думать о себе любимой и о… добавке…»

— Налей ещё, будь любезен…

Не проронив ни слова, Маркус придвинул ей свой бокал, из которого так и не успел отпить ни глотка, и жестом попросил официанта принести им ещё по порции.

«Точно… Я только сейчас поняла: эта ночь не для того, чтобы напиваться до умопомрачения. Хотя, если я продолжу с той же скоростью, рано или поздно это случится… Скорее рано, чем поздно…»

Видимо, Маркус был с ней полностью согласен, потому что положил тёплую, тяжёлую ладонь поверх её руки, вынудив Гермиону поставить бокал на стол.

— Не торопись, малышка. Нам некуда спешить. Пей медленно, получай удовольствие от процесса.

— Знаешь… Напиться «в стельку» — это совсем не то, что я хотела получить, выполнив пункт номер пятнадцать, — она освободила руку, поднося бокал ко рту и отпивая ещё глоток.

Расслабившись и закинув ногу на ногу, Маркус сидел за столом, неторопливо потягивая из бокала первую порцию напитка, и откровенно забавлялся, наблюдая за подвыпившей Гермионой Грейнджер.

— Очень жаль, что я ошибся. Мне-то показалось, что именно об этом я и прочёл в твоём списке. Не понимаю тогда: зачем мы здесь?

Гермиона неловко, пролив часть напитка, поставила бокал на стол, наклонилась ближе и произнесла, заговорщически поблёскивая глазами:

— О, нет… Нет, нет… Ты не ошибся… Но напиться, потанцевать и весело провести время — это не совсем то, ради чего я пришла сюда… Ты понимаешь меня, Маркус?

Она напряжённо глядела на него огромными, влажными глазами лани, пока Флинт, откинув прядь волос, свесившуюся на её лицо, не ответил:

— Думаю, да, малышка… Кажется, понимаю… Тебе хочется сделать что-то такое… несвойственное Гермионе Грейнджер? Так ведь?

Одним глотком прикончив второй бокал, она протянула руку к третьему.

— Ну, если в двух словах, всё верно, милый Маркус. Я хочу повеселиться, сыграть некую роль, подурачиться, забыть обо всём вокруг и не переживать о чужом благополучии. Хочу думать о себе. Только о себе... Что не так, Маркус? Что? Я всю жизнь потратила на то, чтобы заботиться о других, а сейчас хочу уделить внимание себе. Жить для себя. Пусть даже это и будет длиться всего-то одну ночь.

В это время официант принёс заказанные напитки. Флинт до сих пор продолжал цедить первую порцию, а вот Гермиона захватила оба бокала и потянула к себе. Маркус успел забрать у неё один и отодвинул подальше, чтобы безрассудная гостья не смогла до него дотянуться.

— Я тебя хорошо понимаю, малышка. Больше того, могу сказать, что чувствую что-то подобное. Дело в том, что я несколько отличаюсь от остальных змеёнышей. Я не родился с серебряной ложкой во рту и богатым наследством за спиной, как Блейз или Драко. Особенно Драко. Мне пришлось доказывать, что я действительно чего-то стою, и тяжело работать, чтобы обеспечить людей, зависящих от меня. Так что я отлично тебя понимаю.

Пока он говорил, Гермиона осушила третий бокал.

— Ой, ты меня на самом деле понимаешь, Маркус? Правда? Я так хочу, чтобы кто-то меня понял! Я чувствую себя бледной тенью! Меня как будто уже нет! Словно вокруг пустота, и я вот-вот в ней растворюсь, подобно призраку!.. Исчезну!.. Знаешь, Маркус, во мне не осталось даже малюсенькой искорки счастья!

Она сказала это с такой силой, с таким чувством, что Флинт нахмурился, удивившись столь резкой смене настроения. Не успел он и слова сказать в ответ, как Гермиона задумчиво добавила:

— Откуда человек понимает, что был счастлив? Не уверена, что я когда-нибудь испытывала это чувство… Даже в то время, когда ещё не знала, что скоро умру.

Маркус как раз собирался сделать глоток, когда услышал её слова: «Даже в то время, когда ещё не знала, что скоро умру», да так и замер с приоткрытым ртом. Однако Гермиона, похоже, не поняла, в чём нечаянно призналась, потому что продолжала рассеянно разглядывать людей в зале. Подцепив пальцем упрямый подбородок, Флинт повернул её лицо к себе. Он уже собрался спросить, что Гермиона имела в виду, когда она, стараясь перекричать музыку, громко поинтересовалась:

— А что делает счастливым тебя, Маркус?

Он убрал руку от её лица и откинулся на спинку стула.

«Может быть, я что-то неправильно услышал из-за окружающего шума?»

Всё ещё в замешательстве, смущенный и обеспокоенный прозвучавшими словами, Флинт решил, что обязательно выяснит всё позже, а пока сделает вид, что ничего не случилось.

— Друзья. Работа. Моя девушка приносит мне счастье, даже если мы и переживаем порой трудные времена.

Гермиона издала какой-то странный звук горлом и сделала глоток из четвёртого бокала.

— Поменьше конкретики, пожалуйста.

Маркус невольно рассмеялся и, склонив голову чуть набок, спросил:

— Меньше конкретики? Обычно люди, наоборот, просят уточнить. Хорошо, гриффиндорская малышка… Меньше конкретики, значит… Ладно, посмотрим с высоты птичьего полёта… Для меня счастье — это сбывшиеся мечты и надежды, забота о близких, возможность не разочаровать их, дать им повод гордиться мной…

Гермиона положила ладонь поверх его руки, останавливая поток слов.

— У «Битлз» есть песня, которая называется: «Счастье — это тёплый пистолет»… Но я совершенно не понимаю, чёрт побери, о чём там поётся, — начала она очень серьёзно и вдруг расхохоталась.

Флинт, не ожидавший таких резких скачков настроения у своей подопечной, от неожиданности тоже рассмеялся и подтолкнул к ней отобранный недавно бокал: всё-таки было в этой перебравшей Гермионе Грейнджер что-то забавное.

Она с готовностью пригубила пятую порцию и продолжила:

— Ах, Маркус… Видишь ли, всё, что ты мне только что рассказал, в сущности счастьем не является… Вовсе нет… Я считала это счастьем, но была ли довольна своей жизнью на самом деле? Вот в чём вопрос.

Маркус вздёрнул бровь и попросил:

— Поясни.

Он кинул взгляд на ладонь, прижимавшую его пальцы к столу, и быстро накрыл её второй рукой.

— Я не была счастлива. И теперь понимаю почему… — словно оправдываясь, продолжила Гермиона, вытягивая ладошку. — Я сама себя обманывала. Почти двадцать семь лет я прожила так, как ты описал только что. Всегда сначала думала о других… Конечно, у меня были свои мечты и надежды. Я даже пыталась их как-то воплощать в жизнь… Но вся штука в том, что на первом месте у меня всегда стоял кто-то, о ком я заботилась и волновалась: счастлив ли этот человек, хорошо ли устроен, о чём ему мечтается, чего хочется, можно ли ему помочь? И что я получила в итоге за эту заботу, Маркус?

Она развела ладони в стороны, как бы в недоумении спрашивая:

«Что?»

— Что, Гермиона? Что ты получила? — серьёзно спросил Флинт.

На мгновение она затихла, глядя куда-то перед собой, а потом ответила:

— Ни-че-го, — посмотрела на него и добавила: — Но это к делу не относится. То, что ты сейчас назвал счастьем, на самом деле — обыкновенное чувство долга. И они не имеют между собой ничего общего. Ты заботишься о ком-то, делаешь его счастливым… Но, Маркус… Нельзя превращать это в смысл жизни! Иначе кто же тогда позаботится о твоём счастье, Маркус? Кто?

Гермиона откинулась на спинку стула и нахмурилась. Флинт снова отодвинул почти пустой бокал подальше от неё.

— Каждый из нас несёт ответственность только за собственное счастье — похоже, именно это ты пытаешься мне втолковать, малышка?

По-прежнему хмурясь, Гермиона взглянула на него и кивнула. Чуть снисходительно он заметил:

— Ну, звучит как основательно продуманный план. Этакое руководство к действию.

В это время к их столику вразвалочку подошёл Блейз, и Маркус кивнул ему, приветствуя.

— Может, заказать ей кофе?

— Не думаю, что в нашем клубе его подают, — на полном серьёзе ответил Блейз. — Ты рассчитываешь напоить нашу девочку «в стельку» чёрным кофе?

Он взглянул на Гермиону, которая к этому времени склонила голову на вытянутые на столе руки, и, улыбнувшись, ласково погладил кудрявую макушку.

— Она, что, уже напилась?

— Даже лучшие из нас вряд ли выстоят против пяти бокалов за двадцать минут, — озабоченно пояснил Маркус. — Мне казалось, Грейнджер напьётся и будет отрываться по полной, но она совсем раскисла, а я уже практически утонул в слезливом раскаянии.

Гермиона, услышав его слова, возмущённо вскинула голову.

— Я не слезливая!

— Подтверждаю, она не слезливая, — подтвердил Забини, улыбаясь во весь рот. — Бери свои слова обратно, Флинт.

Блейз поднял гостью со стула, устроился на её месте и, усадив к себе на колени, приказал одному из официантов принести воды и кофе. Гермиона, повернувшись к нему, спросила:

— А ты слезливый?

— Я так не думаю, дорогая.

— А ты можешь произнести слово «слезливый» по буквам?

— Да.

Забини мягко рассмеялся и переглянулся с Флинтом. Тот улыбался, и Блейз поддел его:

— А ты в состоянии произнести это слово по буквам, Маркус?

— С-л-е-з-л-и-в-ы-й, — произнёс Флинт и повторил слово целиком: — Слезливый.

— Он довольно умён для спортсмена, правда? — спросила Гермиона у Блейза. — Ни за что не говори ему, но, я думаю, у него красивая улыбка. Он всё время улыбается, хотя в школе у него были ужасные зубы.

Забини, услышав это заявление, безудержно и откровенно расхохотался и чуть не уронил Гермиону с колен. Флинт, изо всех сил пытаясь сдержать усмешку, спросил:

— Так мои зубы были ужасны?

— У меня родители — стоматологи, так что я всегда замечаю подобные вещи. К тому же с моими зубами в школе тоже не всё было в порядке, помнишь? Но я исправила проблему! Посмотри! — наклонившись к Маркусу через стол, она улыбнулась и коснулась указательным пальцем передних зубов. — Раньше зубы у меня были широковаты и прикус неправильный, но брекеты и магия всё исправили. А ты решил свою проблему магией?

— Ты о моих ужасных зубах? — по-прежнему усмехаясь, спросил Маркус.

В это время к их столику подошёл официант, и Блейз, приподняв Гермиону с колен, посадил её на место.

— А вот и кофе. Выпей, милая.

Он, всё ещё посмеиваясь, отошёл от стола, а Гермиона сделал маленький глоток чёрного кофе.

— Ой, горячо, — она посмотрела на Маркуса. — Я могу произнести по буквам слово «ужасный», а ты можешь?

— Скорей всего, нет. Вот ответ на твой предыдущий вопрос: да, закончив школу, я исправил зубы с помощью магии.

Довольно громким шёпотом, словно какую-то тайну, Гермиона сообщила ему:

— Я так и думала. Но, ш-ш-ш-ш, я никому не скажу, — она заговорщически кивнула и улыбнулась. — Правда, у тебя великолепные зубы... И вообще ты красивый. Твоей девушке очень повезло, что у её парня такая замечательная улыбка. Да, у тебя просто прекрасная улыбка. Прекрасная, прекрасная, прекрасная… Но твои зубы просто великолепны…

Маркус нашёл её пьяный бред забавным, поэтому приподняв брови, лишь усмехнулся.

— Спасибо, твои тоже. Хотя, помнится, когда мы учились в школе, я всё время удивлялся: как такие крупные зубы помещаются во рту. И это несмотря на то, что рот тоже был довольно-таки велик.

— Ты смеёшься на мной? Или обиделся?.. Не понимаю… Наверное, я уже напилась…

— Ты?.. Нет, конечно… Ещё нет… — поддразнил Маркус, не в силах перестать улыбаться.

— Правда? А мне показалось, что уже. Ну, тогда ладно, — Гермиона ещё раз глотнула кофе и потянулась за бокалом Маркуса, но тот шлёпнул её по руке ладонью. — Ах ты… нехороший человек! Я же просто хотела напиться! Ты ведь сам сказал, что я всё ещё не пьяна! Что в этом плохого? Я думала, ты должен мне помогать! А вместо этого сидишь там весь такой прекрасный со своей очаровательной улыбкой и бьёшь меня по рукам! Ты такой грубиян!

Обидевшись, она надула губы и сделала небольшой глоток кофе.

— Ты такая забавная, малышка.

— Вот и Блейз меня так же называет. Мне нравится… А я буду звать тебя «большой змей». Можно?

— Ты уже меня так называешь.

— Могу я задать тебе очень важный вопрос, Маркус Флинт? — вздохнув и отодвинув чашку на середину стола, спросила Гермиона.

Он заинтересованно придвинулся, разрешая:

— Можешь, Гермиона Грейнджер. Ты — можешь.

— Почему алкоголь заставляет человека так плохо себя вести?

Флинт засмеялся. Он хохотал так долго и громко, что Гермионе даже стало неловко.

— Я сказала что-то смешное? Не обращай внимания… А где здесь туалет?

Она неловко поднялась из-за стола и, потеряв опору, начала покачиваться туда-сюда, что вынудило Маркуса тоже встать. Придержав её за плечи, он добился того, что Гермиона достигла некоего равновесия и ответил:

— Вон там, в углу, находится то, что тебя интересует. Ты сможешь сходить в туалет самостоятельно?

Гермиона развернулась и вытаращила на него огромные от удивления глаза.

— Конечно! Вообще-то я это делаю сама с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать месяцев!

Маркус снова не смог сдержаться от смеха, хотя и пытался изо всех сил.

— Я имел в виду, сможешь ли ты дойти туда без посторонней помощи, малышка?

Гермиона сконфуженно фыркнула.

— Ой, извини… Как смешно… Я думала, ты хотел помочь… Ну, ты понял…. Да, я смогу дойти туда самостоятельно… А где он находится?

Флинт развернул её и показал, куда надо идти.

— Мне кажется, или пол в зале накренился? — спросила Гермиона, недоверчиво глядя себе под ноги.

— Тебе кажется.

— Хорошо… Тогда это со мной что-то не так… Это ещё можно как-то поправить...

Пошатываясь, Гермиона двинулась сквозь колышущуюся на танцполе толпу, и через какое-то время без приключений достигла дверного проема в туалет.

Маркус уселся за стол и, упёршись взглядом в стоящие напротив пустые бокалы, нахмурился.

«Сегодняшний вечер обещает быть долгим и удивительным».

Кивком подозвав Блейза, он дождался, пока тот усядется, и спросил:

— Ты слышал о том, что Гермиона Грейнджер умирает?

У Забини отвисла челюсть. Он оказался не готов к подобному вопросу. И ответов у него не было. Ни одного.


Глава 13. Я хотел бы тебя получше узнать

Я хотел бы тебя получше узнать,
И привычки твои все перенять…
Я хочу, хэй, хэй, хэй, я хочу.

(«I Should Have Known Better», «The Beatles»)



Напряжённо сцепив пальцы рук, лежавших на коленях, Блейз недоверчиво уставился на Флинта.

— О чём ты сейчас меня спросил?

— Ты слышал о том, что Гермиона Грейнджер умирает? — повторил Флинт.

— Что за глупость?

— Именно эта глупость как-то слишком легко проскользнула в нашем с ней разговоре несколько минут назад.

Забини вскочил с места и, схватив Маркуса за галстук, потащил его из шумного зала в коридор, где слонялись несколько человек, тут же смывшихся, стоило только Блейзу приказать:

— Быстро все валите отсюда! Мне нужно поговорить с другом.

— Ты так задушишь мою любовь к жизни, — упрекнул его Флинт, выдёргивая шёлковый галстук из крепко сжатого кулака.

Хмурый Блейз открыл дверь справа от Маркуса и толкнул того внутрь. Они оказались в каком-то чулане.

— Это твой кабинет? — пошутил Флинт.

— Перестать козлить и ответь на заданный вопрос, — попросил Блейз.

— Если это твой кабинет, признаю, что основная задумка дизайнера мне понравилась: метла отлично сочетается со шваброй, — ехидно подшлифовал шутку Маркус.

— Флинт! Тебе бладжерами весь мозг вышибло? ПОЧЕМУ ты спросил меня, слышал ли я о том, что наша малышка умирает?

— О, Мерлин, — выдохнул Маркус и устало прислонился к лестнице у себя за спиной. — Все мы слишком привязались к ней… Ты назвал её «наша малышка»… И я её так зову… То, что для клуба змеёнышей начиналось, как забавный проект от скуки, стало для всех нас чем-то гораздо большим! Не прошло и двух недель, а мы уже к ней привязались! И выполнили-то всего две задачи из её списка! Теперь понятно, почему половина гриффиндорцев мужского пола считали её своей особенной принцессой! Разуй глаза, Забини! Она перевернула наши жизни с ног на голову, мы все запутались! Нас ждёт то же самое, что было с Асторией, и закончится всё так же, как и тогда, и снова все мы станем чужими друг другу! Я знаю это!

Блейз тяжело вздохнул.

— Это разные вещи... Гермиона совсем не похожа на Асторию! Кроме того, хочу напомнить, что не все из нас настолько привязаны к ней. А теперь, пожалуйста, сосредоточься и ответь на мой вопрос!

— Мы беседовали об ответственности, о самоотверженности и порождённом ею эгоизме. А потом Грейнджер начала говорить о счастье и сказала что-то вроде: «я никогда не была счастлива, даже в то время, когда ещё не знала, что скоро умру». Прежде чем я успел переспросить, она отвлеклась, у неё из головы вылетело всё произнесённое, — быстро и нервно рассказывал Маркус. — Как думаешь, это правда? Думаешь, она поэтому составила свой список? Уволилась с работы и переехала в другую квартиру?

— Нет… Не может этого быть… — возразил Забини, анализируя слова друга. — Во-первых, если она на самом деле заболела чем-то, почему не выглядит больной? И где, спрашивается, Поттер и Уизли, которые денно и нощно должны находиться у её постели?

— Возможно… — чуть более спокойно согласился Флинт, отлепляясь от лестницы. — Но я уверен в том, что слышал. Она сказала именно это…

— Бьюсь об заклад, Эдриану что-нибудь да известно, — сделал вывод Блейз. — Он всегда в курсе всех событий. Ты его самый близкий друг. Поинтересуйся.

— Он не скажет, — возразил Маркус и пояснил: — Если Эдриан пообещал Грейнджер молчать, или если это как-то связано с их работой, он ничего не расскажет даже мне.

— Что ты имеешь в виду? — искренне удивился Забини. — Ты что-то знаешь?

— Она работала в Отделе тайн с Эдрианом. Ты ведь знал об этом, правда?

Откровение друга стало неожиданностью, и Блейз фыркнул.

— Нет, даже не подозревал. Видимо в нашей компании я не единственный, у кого есть секреты. Как давно тебе известно об этом?

— С самого начала их совместной работы.

— Замечательно, — сухо проронил Блейз. — Знаешь, в чём твоя проблема, Флинт? — и указал на друга пальцем. — Ты не доверяешь людям настолько, чтобы рассказать им свои секреты.

Вынося такой «приговор», Забини понимал, что лицемерит, но сейчас это было последнее из того, что его волновало.

«Да! Я не признался лучшим друзьям в своей бисексуальности! Ну и что? Нисколько не удивлюсь, если окажется, что они уже давно об этом знают!»

Будто прочитав его мысли, Маркус парировал:

— И это мне говорит человек, у которого есть тайны не от кого-то, а от лучших друзей.

Сначала Блейз опешил от прозвучавшего обвинения, но потом подумал, что, кажется, знает, о чём сейчас говорит Флинт, и, в защитном жесте подняв руки, произнёс:

— Слушай… Я не могу извиняться за одно и то же вечно, правда же?.. Ладно, снова прошу у тебя прощения, но Малфой был и остаётся моим лучшим другом, я не мог его сдать. В любом случае, то что случилось, ничего для обоих не значило! Он сожалеет об этом так же, как и она!

— Сожаления тоже ничего не значат! Он должен был думать, что творит! Это моя девушка! — рявкнул Маркус. — А Астория была девушкой Тео, но для Малфоя и это ничего не значило.

— Драко не строил планов насчёт Дафны, и уж точно ничего не планировал насчёт Астории! Тебе это известно! Они были обручены с младенчества, однако Малфой не питал к ней никаких чувств. Никто из нас даже не думал, что Астория со временем тайно в него влюбится. Нельзя винить Драко за это, — Блейз положил руку на плечо Маркуса. — Тео не считает его виновным, и ты тоже не должен.

— Нет! Малфою просто повезло!.. Вот ведь семейка! Никогда и ни в чём не виноваты!.. Тео взял вину на себя, и посмотри на него теперь: он превратился в пустую, но ещё двигающуюся по инерции оболочку когда-то живого человека… — зло и возбуждённо доказывал Маркус. — Ладно... Всё это не важно. Нам нужно разузнать правду о Гермионе, но предупреждаю: ни Тео, ни Малфою мы ничего не скажем.

— Потому что ты не доверяешь Малфою! — заявил Блейз.

— Нет, — перебил Флинт. — Я не хочу говорить им, потому что мы сами не знаем, есть ли во всём этом хотя бы доля правды. Кроме того, думаю, Теодору наша малышка нравится намного больше, чем он показывает. Я не хочу видеть, как его снова раздавит горе.

Забини вздохнул.

— Знаю, знаю... Я тоже это заметил и готов умереть за него, лишь бы вновь не видеть, как ему больно... Согласен. Мы не расскажем ни слова, пока не разузнаем что-то большее... Я знаком с одним следователем. Ловкий малый, который может помочь в поисках. Мы, я и Малфой, учились вместе с ним в Хогвартсе. Майкл Корнер, райвенкловец. Ходил на те же уроки, что и мы… Давай посмотрим, что ему удастся нарыть. Это тот самый парень, которого я нанял для тебя, когда ты искал компромат на… — Блейз запнулся.

— Помню… На Драко и Дафну… — Маркус саркастически усмехнувшись, продолжил: — И я благодарен тебе.

— Извини, приятель, — выдавил Забини. — Ты же знаешь: это произошло лишь однажды, после того… случая с Асторией… Они оба искали утешение и ничего больше. Как долго ещё ты собираешься заставлять их страдать?

— Интересно… И как же это я заставляю их страдать? — Флинт открыл дверь чулана. — Я ведь вернулся к Дафне, не так ли? Я вежлив с Драко, ты согласен? Мы снова друзья... Не раскачивай то, что и так еле держится, Блейз. Просто узнай всё, что сможешь, о Гермионе... А сейчас мне пора к столу. Потому что наша девочка уже должна вернуться из туалета, если, конечно, пол не слишком накренился, и она не скатилась по нему до самого дома.

— Чего? — опешив, спросил Забини, но Маркуса уже и след простыл.

Покачав головой, Блейз задумчиво побрёл к рабочему кабинету.

«Надо отправить с совами несколько писем: одно — Майклу Корнеру, второе — Эдриану, а третье — понравится это Маркусу или нет — Драко. Только Теодору я ничего не сообщу… Пока ещё нет…»

***


Когда Гермиона вернулась, за столом никого не было. Прикончив все стоявшие на нём напитки (кроме кофе), она заказала ещё порцию выпивки официанту. В ожидании Маркуса огляделась вокруг и тут же застонала.

Она увидела, что к ней направляется старый знакомый. Скривившись от досады, Гермиона мысленно прокляла Флинта за то, что тот оставил её одну. Почувствовав, что недостаточно пьяна для того, чтобы спокойно смотреть в лицо приближающегося человека, она залпом выпила шестую порцию, с размаху хлопнула бокалом по столу и смиренно принялась ждать, пока тот подойдёт.

Было слишком поздно пытаться уйти. Слишком поздно желать, чтобы он не увидел её. Слишком поздно сбежать обратно в туалет, прятаться под стол или варить порцию оборотного зелья, чтобы превратиться в кого-то другого. Не слишком поздно было только для одного — проклясть его, но Гермиона оставила этот план на самый крайний случай.

Потому что человек уже стоял прямо перед ней. Она узнала бы его в любом состоянии. Даже пьяная, хотя зрение и стало нечётким, а в глазах двоилось.

— Грейнджер, каким ветром занесло такую законченную грязнокровку в этот стопроцентно чистокровный клуб? — спросил Грег Гойл, по-хозяйски усаживаясь в кресло Маркуса.

Гермиона вздёрнула в презрительной усмешке верхнюю губу и, втянув воздух носом, поморщилась.

— Чем здесь так омерзительно завоняло? А-а-а, это же одеколон Гойла… Где мои манеры: садись, пожалуйста… Ой, где твои манеры: ты уселся без приглашения…

— Серьезно, Грейнджер, что ты здесь делаешь? Кто тебя пригласил? Знаю, ты считаешь, что ты и тебе подобные — хозяева жизни, но, к счастью, есть ещё несколько мест, куда вам вход воспрещён.

Гойл самодовольно ухмыльнулся и, развалившись в кресле, закинул ногу на ногу.

— Ух… Кажется, меня тошнит, — произнесла Гермиона слабым голосом. — Либо я слишком много выпила, либо это реакция на твоё лицо. Никак не могу определиться.

Она могла бы сказать ему намного больше колкостей (они так и копошились в её голове), но состояние опьянения очень мешало оформлять мысли в сложные предложения с длинными словами. Поэтому Гермиона лишь поморщилась и сказала:

— Убирайся отсюда и попытайся догнать цирк, от которого отстал. Уверена, без тебя они далеко не уедут: гориллы всегда пользовались успехом у зрителей.

Гойл рассмеялся.

— Да ты пьяна, Грейнджер! Никогда не думал, что доживу до того дня, когда идеальная маленькая заучка опустится столь низко, чтобы не просто выпить, но и напиться, как все недостойные вокруг. Ты мне ещё скажи, что и любовью занимаешься, как обычные люди: лёжа на спине, с заткнутым ртом и открытыми глазами…

— Шут. Уходи, пока я тебя не прокляла, — предупредила Гермиона.

Схватив за руку проходившего мимо официанта, она попросила принести перечное зелье, чтобы протрезветь. Ей совсем не хотелось чувствовать себя хотя бы в чём-то хуже какого-то Грегори Гойла.

— Серьезно, Грейнджер, почему ты здесь? Последнее, что я о тебе слышал: ты отправилась то ли в Южную Америку, то ли ещё куда-то в ту сторону…

— А теперь я вернулась.

Гермиона еле сдерживалась. Ей не нравился этот человек в частности и вообще все люди, напоминавшие о Перу и о том, что там произошло.

— Слышал, Поттер и Уизел до сих пор там, — продолжал язвить Гойл. — Неужели наша хрупкая малышка не смогла закончить работу в одиночку? Понадобилась помощь друзей? Они ведь всё ещё твои… друзья? Хотя они и женаты, полагаю, ты до сих пор безотказнаяподруга? Всегда готова сделать минет в кладовке для мётел… Или чем ты там ещё им помогала в школе…

Гермиона, не выдержав, зарычала.

Как раз в этот момент официант принёс перечное зелье, предупредив, что пить его надо медленно, однако она залпом осушила сразу весь бокал. Переждав отвратительный вкус зелья на языке, Гермиона процедила:

— Ты!.. Ты заразный больной, подружкой которого даже бумажная кукла стать не захочет! Ты, покрытый шерстью, четвероногий примат, живёшь всю жизнь только для себя и умрёшь в одиночестве, и мне тебя так жаль!

— Да? Разочарую тебя: на моих похоронах хоть кто-то будет плакать. А вот кто будет плакать о тебе, Грейнджер? Ни мужа, ни любовника! Ты и сейчас сидишь в полном одиночестве, без парня, как я заметил, в заведении, где тебя никто не ждёт и не хочет. Не желаешь сделать нам всем одолжение? Почему бы тебе просто не исчезнуть с лица земли? Если бы ты умерла сегодня, никого это событие даже не расстроило бы!

Он буквально уничтожил её несколькими словами!

Гермиона застыла. Открыв рот, она собиралась сказать что-нибудь язвительное в ответ, но вместо этого опустила голову на стол и зарыдала.

— Что, черт возьми, ты творишь, Гойл? — крикнул Маркус, который как раз вернулся к столу и слышал окончание перепалки.

Схватив Грега за ворот рубашки, он поднял его из кресла и отшвырнул прочь.

— Почему бы тебе не выбрать для спарринга кого-нибудь своего размера и подходящего интеллекта, вроде вон того здания по соседству, и оставить Грейнджер в покое?

— Она плачет! — поражённый Грег испуганно тыкал пальцем в сторону Гермионы. — Останови её! Почему она плачет?!

— Может быть, из-за одного хама, который только что сказал, что никто не расстроится, если она умрёт? — вызверился Маркус, отвешивая Гойлу суровую затрещину.

— Да мы же всегда так делаем! — воскликнул, пытаясь оправдаться, Грег. — Вечно задираем друг друга!

Опёршись кулаками на стол, он склонился к Гермионе и приказал:

— Перестань плакать, ты, мелкая плаксивая всезнайка! А ну прекрати! Прими ещё перечного зелья! Я не знаю, насколько ты была пьяна, но если ты выпила до дна все бокалы, что стоят на столе пустыми, одной порции зелья, для того чтобы протрезветь, тебе точно не хватит! Поэтому ты и ревёшь. Просто ты всё ещё пьяна… Вот именно… Только поэтому… Я никогда прежде не доводил тебя до слёз и не верю, что мне удалось добиться этого сейчас!

Выпрямившись, он крикнул:

— Официант! Ещё порцию перечного зелья!

Маркус тем временем, наклонившись к Гермионе, спросил:

— Ты в порядке, гриффиндорская малышка?

— Грег Гойл злой, — сказала она, всхлипывая.

— И настоящий урод, — искренне добавил Маркус.

— Эй! — возмутился Грег. — Большое спасибо! Но помогать ей незачем! Она очень хорошо справляется своими силами, оскорбляя меня! Работая в Министерстве, уже много лет на обеде мы сидим за одними и теми же, стоящими друг напротив друга, столами. И за это время она самостоятельно придумала для меня очень много колкостей и шпилек. Так что успокойся: она не нуждается в твоей помощи.

Утирая слёзы, Гермиона признала:

— Он прав. Обычно я более чем достойный противник. Скорей всего я просто ещё чуть-чуть пьяна.

— Так ты не хочешь, чтобы я отвёл его в сторонку и вызвал на дуэль? — серьёзно спросил Маркус. — Потому что для тебя я бы с удовольствием это сделал.

— Я могла бы справиться со всем сама. Просто в этот раз ему удалось задеть меня особенно сильно, вот и всё.

«Знаю, малышка, чем задел тебя Гойл. Словами о том, что никто не расстроится, если ты умрёшь… Но на самом деле это не так. Слова его далеки от истины…» — подумал Маркус.

Его отвлёк Гойл.

— Что такого я сказал, что она заревела? Раньше Грейнджер никогда не плакала, а я ведь, бывало, говорил ей кое-что и похуже. Как и она мне, вообще-то! Это потому что она напилась? Я знаю, некоторое люди начинают слёзы проливать, когда напьются. Но это точно не потому, что я обозвал её грязнокровкой, хотя она и ненавидит это слово… Постой… Мы же с первого дня установили правило, что этим словом пользоваться нельзя. А я забыл, — Грегори подошёл к Гермионе. — Извини за то, что назвал тебя грязнокровкой, Грейнджер... Ну что же, твой ход. Покажи самый лучший удар.

Флинт растерянно смотрел на происходящее, а вот Гермиона спокойно встала, замахнулась маленьким кулачком и ударила здоровяка по плечу так сильно, как только смогла. На самом деле ему этот удар был, как слону дробина, и Маркус понял это, но Гойл всё-таки постарался выжать из себя весь артистизм, которым обладал. Приложив ладонь к пострадавшему месту, он поморщился, вскрикнул:

— Ой, Грейнджер! Это же больно! — и потихоньку заговорщически подмигнул Флинту.

Затем повернулся к Гермионе и, прежде чем отойти от столика, сказал:

— Кстати, Грейнджер, если ты умрёшь, я наверняка буду плакать. Ведь тогда мне не с кем будет задираться.

Маркус пришёл в полный восторг.

— Ты ударила его!

Гермиона довольно кивнула.

— Это Гарри подал мне идею. Однажды Гойл на работе обозвал меня грязнокровкой, и я уже собралась его от души проклясть… Но Гарри сказал, что не собирается заполнять кучу бумаг на арест подруги за нападение или ещё большую кучу документов, необходимую, чтобы объяснить «самоубийство» Гойла в камере Аврората (ну, ты меня понимаешь, да?). Так что Гойлу пришлось согласиться с тем, что каждый раз, услышав от него в свой адрес слово «грязнокровка», я могу его ударить.

Рассмеявшись, Маркус притянул Гермиону ближе и поднял её руку к лицу. Внимательно осмотрев маленький кулак, поднёс его к губам и коротко поцеловал.

— Так ты его ударила в тот раз и сегодня?

— О нет. Я его бью при каждой нашей встрече. Голова у Грега действительно полна опилок. Он каждый раз забывает главное правило и снова обзывается. И получает сдачи.

Закинув голову, Маркус расхохотался.

— Никогда в это не поверю... На самом деле Гойл не так глуп, как изображает. Скорей всего ему нравится задираться с тобой. И, видимо, очень нравится, когда ты его бьёшь.

В это время официант принёс перечное зелье, но Флинт жестом велел ему поставить бокал на стол.

— Пойдём потанцуем, гриффиндорская малышка, — он повёл её на танцпол, одной рукой по-прежнему придерживая за острый кулачок, а ладонь другой положив ей на поясницу. — Я хочу потанцевать с тобой. Можешь пока рассказать о всех ваших стычках с Грегори Гойлом.

Мускулистые, сильные руки обняли Гермиону, и она склонила голову Маркусу на грудь. От него вкусно пахло. Слишком вкусно…

Началась новая песня, и она лишь улыбнулась, когда Флинт прижал её к себе ещё крепче.

— А ты можешь прямо сейчас рассказать мне, какие у тебя возникли проблемы с твоей девушкой.

— У меня с ней нет никаких проблем, — возразил Маркус, одной ладонью поглаживая тонкую спину, а второй обхватывая её затылок. — Она сидит вон там. Можешь сама её спросить.

Гермиона подняла голову.

— Она здесь? Но я думала… Ты же сказал, что у вас сейчас трудные времена… А теперь говоришь… Она знает, что ты здесь, со мной — танцуешь, проводишь время, помогаешь со списком… И она не против?

— Ну да, конечно. Видишь ли… Она позволила мне тебя… Для неё это наказание или, если тебе угодно, уплата долга, — невозмутимо ответил Флинт.

Гермиона уставилась на него во все глаза.

— Сейчас же объяснись или получишь кулаком в нос фирменный удар «а-ля Грег Гойл».

Маркус тихо рассмеялся, продолжая чувственно двигаться под музыку, и сказал:

— Она изменила мне с Драко Малфоем, поэтому я изменю ей с тобой. У неё только одно условие: она хочет смотреть на нас.

Гермиона была не настолько пьяна, чтобы подобное предложение не потрясло её. Чуть отстранившись, она спросила:

— Повтори! Что?

Маркусу не хотелось повторять. Он вдруг почувствовал себя подлецом (особенно, если то, что она говорила о смерти, было правдой). Однако сегодня он действительно намеревался сделать то, о чём рассказал Грейнджер. За помощь со списком Флинт хотел именно этого: отплатить Дафне за измену с Драко Малфоем своей изменой с Гермионой Грейнджер. И чтобы Дафна смотрела. Однако теперь, когда он произнёс желание вслух и увидел на лице Гермионы возмущение, а к тому же узнал, что она, возможно, умирает…

Внезапно всё это заставило его почувствовать себя неловко.

Он уже собрался сказать, что просто пошутил, когда заметил, что кто-то касается его плеча. Всё ещё держа Гермиону в объятьях, Маркус обернулся и увидел зеленоглазую блондинку, его подругу на протяжении последних семи лет, которая спросила:

— Она согласилась? Если да, думаю, нам пора вернуться домой и начать, не так ли?


Глава 14. Вечер трудного дня

Вечером трудного дня
Я как собака устал.
Вечером трудного дня,
Спал бы себе я и спал.
Но прихожу к тебе в дом
И мне так уютно в нём,
Что чувствую — всё хорошо.

Весь день я готов пахать,
Чтоб заработать для тебя.
Но уверен, что все отдать
Готова будешь ради меня.
Я прихожу к тебе в дом
И мне так уютно в нём,
Что чувствую — всё хорошо.

(«A Hard Dayʼs Night», «The Beatles»)


— Она согласилась? Если да, думаю, нам пора вернуться домой и начать, не так ли?

Вопросы, которые задала Дафна Гринграсс своему парню, Маркусу Флинту, не давали Гермионе покоя. Она точно знала, что уже трезва, потому что приняла ещё две порции перечного зелья, но сбившиеся в кучу мысли кружили голову. Однако чувствовала она себя так, словно вышла из темноты на яркий свет и впервые ясно увидела всю свою жизнь.

Она согласилась уйти из клуба с Маркусом и Дафной и теперь сидела на диване в гостиной их довольно большого и просторного дома. Всю правую половину мозга маленькими и острыми молоточками вдребезги разносила боль, а левая… Левая половина постепенно наполнялась тем, что Гермиона собиралась сказать странной паре, которая сидела перед ней и пыталась объяснить причины, подтолкнувшие их к маленькому приключению под названием «менаж а труа»*. Однако больше всего сейчас ей хотелось крикнуть им:

— Да заткнитесь вы!

Маркус и Дафна тут же замолчали, во все глаза уставившись на Гермиону.

Она изо всех сил сжала ладонями голову, которая, словно перезрелый арбуз, казалось, вот-вот готова была лопнуть.

— Бли-и-ин… Зачем только люди пьют?

— Вы тут собрались серьёзные философские вопросы решать или всё-таки пошалить втроём не по-детски? — раздался голос Блейза, который, словно на насесте, устроился на высоком стуле, стоящем у противоположной стены.

Взгляды всех, кто находился в комнате, устремились на него.

— Почему ты потащился за нами? — спросила Гермиона.

Он рассмеялся.

— Шутишь, что ли? Вряд ли мне подвернётся ещё один случай поглазеть на что-то подобное. Во-первых, не думаю, что у этой парочки есть хотя бы один чёртов шанс убедить тебя поучаствовать в их маленькой афере, но если им это удастся, я желаю видеть, как они этого добьются. Во-вторых, ужасно хочу, чтобы ты поставила их на место. Ну, давай: на старт... внимание... марш!

Тут Гермиона сняла с ноги туфельку и изо всех сил швырнула ею в Блейза. Та, ударив его точно в грудь, отскочила и упала на пол. Забини поморщился, растирая больное место. Маркус довольно рассмеялся, а Дафна тихонько хихикнула. Гермиона вновь обратила внимание на эту непонятную пару: они сидели напротив, как ни в чём ни бывало пристроившись рядышком в кресле на двоих.

— Так… Ещё раз и поподробней объясните мне, для чего вы всё это затеяли.

— И используйте длинные умные слова, друзья, наша малышка их так любит, — влез с непрошенным комментарием Забини.

— Клянусь всем святым, ещё одно слово и вторая туфля покинет своё теплое местечко. Только на этот раз тебе прилетит по самому больному месту — голове, — предупредила Гермиона.

— Молчу,молчу. Я всего лишь пытался тебе помочь, — изобразил саму невинность Блейз и, соскочив со своего насеста, устроился рядом с ней на диване. — Но я тоже хочу это услышать, и ты не сможешь мне помешать.

Дафна посмотрела на Флинта, перевела взгляд на Гермиону и начала:

— Я просто хочу дать Маркусу то, чего он желает, вот и всё. А если это ещё и сможет уравнять нас, решить наши проблемы… Что же, так тому и быть. Это всё, что я могу дать ему, чтобы он был счастлив. Он заслуживает счастья. Он так много делает для меня. И не только для меня, для всех нас… И ничего не просит взамен…

— Так уж и ничего? А что же тогда я здесь делаю? — ехидно спросила Гермиона. — Давайте вернёмся к истокам. Зачем вам вообще это понадобилось? Кто-нибудь скажет мне правду?

Дафна уткнулась взглядом в сложенные на коленях руки. Маркус, накрыв её переплетённые пальцы ладонью, ответил за двоих:

— Это неважно.

— Если это на самом деле неважно, тогда тебе не за что её прощать. Если это неважно, она ничего не должна делать, чтобы добиться прощения. Если это неважно, вам следует решить всё между собой и не втягивать в личные проблемы посторонних людей, — Гермиона в запале привстала, но затем снова плюхнулась на диван. — Но вы захотели преодолеть свои трудности, в прямом смысле используя меня, поэтому я хочу знать: для чего всё затевалось.

— Чья бы корова мычала, малышка, — холодно ответил Маркус, поднимаясь из кресла. — Ты ведь не делишься с нами своими секретами, так почему мы должны говорить тебе правду?

Он вышел из комнаты, и Дафна последовала за ним.

Повернувшись к Блейзу, Гермиона спросила:

— О чём он?

— Ты умираешь?

Её рот сложился в идеальную букву «о». Гермиона не смогла ответить на вопрос, потому что почувствовала, как грудь резко сдавило, словно кто-то скинул на неё тяжёлый свинцовый груз, а на глаза мгновенно накатили слёзы. Потупившись, она попыталась сглотнуть перехваченным горлом.

Блейз тоже некоторое время молчал, потому что понял, каков будет ответ, но не мог его принять.

— Кто об этом знает?

— Гарри, Рон, все Уизли. Эдриан, конечно. Министр магии. Некоторые из целителей и хранителей секретов, ликвидаторов заклятий и так далее по списку, — шепнула она, уложив все слова в один рваный выдох.

— Я понимаю — целители… Но хранители секретов, ликвидаторы заклятий… Ты не просто больна… Ты… Что с тобой?

Только сейчас почувствовав, что по щекам бегут слёзы, Гермиона отёрла их ладонью.

— Послушай, я не хочу, чтобы кто-то знал… — она взглянула на него. — Откуда тебе стало известно об этом?

— Ты чем-то выдала себя перед Маркусом, когда была пьяна.

Гермиона расстроенно качнула головой. Сегодня всё шло совсем не так весело, как планировалось. Громко вздохнув, она устало откинулась на спинку дивана, чувствуя себя разбитой, выжатой досуха, и рассказала Забини всю историю без утайки. Закончив, она повторила:

— Я не хочу, чтобы остальные знали.

— Не знаю, удастся ли переубедить Маркуса, но я попробую. Попытаюсь что-нибудь придумать, — выдал в конце концов Блейз, втискивая трясущиеся ладони между бёдрами и крепко их сжимая.

Ему просто необходимо было как-то зафиксировать руки. Потому он до чёртиков хотел садануть кулаком по чему-нибудь. Сломать. Разорвать на части. Уничтожить. Он чувствовал, что может вот-вот сорваться и натворить дел.

— Я собираюсь рассказать тебе немного о том, что произошло с Маркусом. Только то, что необходимо для понимания ситуации.

С Блейзом что-то происходило: его так и подмывало поднять Гермиону с дивана, крепко обнять и попытаться утешить, но он откуда-то знал, что прямо сейчас Гермиона не приняла бы его сочувствия.

Всё ещё с трудом сглотнув, она сняла туфлю и, поджав под себя ноги, повернулась к Забини. Тот начал рассказ:

— У Дафны была сестра. Астория Гринграсс. Моложе на пять лет, красивее и популярнее. По соглашению семей, Астория и Малфой были обручены ещё с младенчества. Так сказать, с нежного пелёночно-чепчикового возраста.

Гермиона улыбнулась.

— Пелёночно-чепчикового? Ты только что придумал новое слово.

— Ну, я молодец, правда же? — придвинувшись, Блейз взял её за руку. — Малфой никогда не любил Асторию. Думаю потому, что они были слишком похожи. Во всяком случае, он сказал, что никогда, ни за какие коврижки не женится на ней. В отличии от них Дафна и Маркус встречались ещё со времён Хогвартса. И при всём при том он никогда не предлагал ей обручиться или выйти за него замуж.

— Он не любит её? — спросила Гермиона.

— Жить без неё не может.

Забини подвинулся и лёг, положив голову Гермионе на колени, свесил ноги через ручку дивана.

Мягко поглаживая его короткие волосы, она спросила:

— В чём же тогда проблема?

— Вы с Маркусом похожи. Он тоже считает, что должен быть идеальным. Думает, что обязан предотвращать все беды мира. Он не может себе позволить предложить Дафне руку и сердце, пока не приведёт дела в порядок. Маркус считает себя неудачником. Он не унаследовал богатство и достаток, подобно Малфою, Нотту, Пьюси или мне, а заработал сам, потому что его отец очень рано потерял все деньги семьи. По этой причине Маркус чувствует себя… ущербным… в некотором роде…

Гермиона оглядела большой, красивый дом.

— Чьи это хоромы? Кто оплатил здесь всё?

— Прямо в корень зришь, — ответил Блез. — Но попробуй объяснить это ему. Так или иначе, каждый раз он находит работу всё тяжелей и тяжелей. Трудится всё усердней, чтобы отдавать близким всё больше… Ожидая, ожидая, ожидая… Маркус уже наверное и сам не понимает, чего продолжает ждать. Он заботится обо всех, а кто позаботится о нём?.. Так вот, Дафна всё это время жила в тени младшей сестры, которая была светом очей родительских. Правда, все остальные понимали, что Астория тщеславна, мелочна, без особых талантов и к тому же пустоголова.

Гермиона прекратила поглаживать его волосы, ухватила прядь и чувствительно потянула за неё.

— Прозвучало так, словно она тебе не нравилась.

— Я её ненавидел, — Забини вскочил и снова уселся. — Она разорвала наше братство. Сломала нас. Растерзала на куски. Тео влюбился в неё, что, в свою очередь, подтолкнуло Драко всё-таки дать ей второй шанс. Из-за этого Маркус обозлился на Малфоя, потому что всегда очень переживал за Теодора, да к тому же Астория была младшей сестрой его девушки… Всё это почти отдаёт инцестом, но наши линии жизни настолько переплелись…

— Я, кажется, припоминаю… Говорили, она умерла. Что произошло?

Гермиона подтянула к себе колени и положила на них голову. Задавая вопрос, она, с одной стороны, вовсе не была уверена, что хочет услышать ответ, но, с другой стороны, ждала его с нетерпением.

Осторожно погладив её по макушке, Блейз ответил:

— Она умерла. Я не стану вдаваться в подробности, но она… умерла. Трагедия состояла в том, что она причинила боль многим из тех, кого я любил… Потеряв сестру, Дафна попыталась найти утешение у Маркуса. Однако он обвинил Асторию в ужасных поступках, которые та совершила, желая навредить Тео. Маркус был разбит сам и не смог поддержать Дафну в тяжёлый для неё момент, а она в этом так сильно нуждалась…

Повернув голову, Гермиона долго смотрела на сидящего рядом Забини, и наконец её осенило.

— Дафну утешил другой человек… Малфой… У них был секс…

Блейз кивнул.

— Как ужасно.

— Считаешь, что в праве судить её? — очень спокойно спросил он, всё ещё поглаживая её волосы.

— Я имела в виду ужасно для неё, для Малфоя и для Маркуса. Я никого не осуждаю. Я стараюсь больше ничего подобного не делать.

Как-то печально, почти скорбно улыбнувшись, она уткнулась лицом в колени.

Блейз обнял её и, прижав к себе, продолжил:

— Конечно, Маркус простил обоих. В основном потому, что его долго и упорно обрабатывал Эдриан, ну, и ещё потому, что не хотел разобщать нас ещё больше… Мне всё ещё не верится, что он попросил тебя переспать с ним в качестве оплаты за помощь с решением твоей задачи из списка.

Гермиона оттолкнула обнимавшие её руки и грустно взглянула на собеседника.

— Вообще-то ТЫ попросил то же самое!

— Ну да… Но я пошёл на это из благородных побуждений! И наше соитие было полно красоты, света и любви, — заявил он, озорно усмехнувшись, и приподнял бровь.

Несколько секунд после столь высокопарной речи Гермиона неподвижно смотрела на него, а потом, нагнувшись, начала что-то искать взглядом возле дивана.

— Где моя вторая туфелька? Я прямо сейчас тебя ею стукну! Ты такой бессовестный наглец!

Блейз схватил её в объятья, оттаскивая подальше от «орудия» мести, и рассмеялся.

— Звучит почти как похвала.

В дверном проёме появился Маркус.

— Могу пожертвовать на благое дело оба своих ботинка, — сказал он, а когда спорщики обернулись и отодвинулись друг от друга, добавил: — Забини, как ты смеешь осуждать меня, если сам уже занимался сексом с нашей малышкой?

Гермиона тут же протянула к нему руку.

— Ботинок, пожалуйста.

Приблизившись, Маркус снял его с ноги и с выражением глубочайшего удовлетворения, подал Гермионе. Блейз в ожидании расправы съёжился на диване, прикрывшись руками, но оказалось, что ему как раз бояться было нечего. Только Маркус повернулся в его сторону, как ощутил, что собственная обувь довольно сильно стукнула его по спине. Развернувшись к Гермионе, он возмущённо спросил:

— За что? Это Забини должно было прилететь, а не мне!

— За то, что посмел осуждать его при «вашей малышке»! И не вздумай ещё когда-нибудь разговаривать со мной тоном заносчивого засранца! А теперь подойди ко мне.

— Может не стоит? Я тебя побаиваюсь, — улыбнулся Маркус. — Покажи руки. Почём я знаю, вдруг у тебя там ещё чья-нибудь обувь припрятана.

— Подойди ко мне, — строго повторила Гермиона.

Он медленно побрёл к дивану, на ходу сбрасывая второй ботинок, и остановился прямо перед ней.

— Помнишь наш сегодняшний разговор? Я была пьяна и рассуждала об эгоизме и бескорыстии?

Он кивнул, и Гермиона, попытавшись стать одного с ним роста, поднялась на сиденье дивана. Глядя ему прямо в глаза, она продолжила:

— Маркус Флинт, ты любящий, отдающий всего себя без остатка, неизлечимо замечательный человек, но ты не умеешь прощать.

— Мне до чёртиков надоели разговоры о том, что я должен простить Дафну и Драко! — выкрикнул он, всплеснув руками.

Блейз, поднявшись с дивана, отошёл в сторонку и оттуда с интересом стал наблюдать за ними.

Гермиона положила руки Маркусу на плечи.

— Ты упёртая бестолочь… Я не имела в виду, что тебе следует простить Драко и Дафну. Я говорю о том, что ты должен простить самого себя. Если бы мне предложили угадать, кто из змеёнышей ближе всех ко мне по характеру, голову бы дала на отсечение, что это ты. Не Эдриан. Ты. Поэтому я могу тебя понять: ты всё пропускаешь через себя. Все тяготы, беды, заботы и ответственность. Ты винишь себя в том, что не уберёг друзей от той боли, что им причинила Астория… Мне неизвестны подробности, но знаешь… Ты лишь попусту тратишь жизнь на бесполезные сожаления… Да, Тео получил тяжёлую душевную травму, но ты просто не в силах всё время оберегать друзей от боли. Пойми это, как я поняла.

— Кроме того, — продолжила Гермиона, усаживая Маркуса на диван и устраиваясь рядом, — так же как и я, ты живёшь, стараясь сделать других людей счастливыми, но своего счастья так и не достиг, хотя на лице твоём всегда играет улыбка. Внутри, — она погладила его по груди, — внутри у тебя тоскливо и муторно, а снаружи ты этакий беспечный повеса. Тебе кажется, что ты недостаточно хорош для окружающих, потому что не обладаешь теми же самыми материальными благами, что и они. Но, Маркус, в желании обеспечить Дафну и себя ты добился гораздо большего, чем все змеёныши. И должен гордиться этим. Им преподнесли богатство на блюдечке, ты же сам добился всего, что имеешь. Это похоже на меня и мою магию. Всю жизнь люди пытались внушить мне, что я недостаточно хороша и недостойна магического общества, потому что моя магия не перешла ко мне по наследству. Тем не менее она слушается меня также как и их. Магия принадлежит мне по праву первородства**. И я считаю себя лучше этих с детства обеспеченных всем снобов. А они просто завидуют мне…

Тут встрял Блейз:

— У меня все гиперболы и сравнения начинают сливаться в единое целое. Но, может быть, это потому, что уже три часа ночи…

— Мы не с тобой разговариваем, — напомнила ему Гермиона. — Так на чём я остановилась?

Маркус улыбнулся. Он ни в чём пока не был уверен, но неожиданно понял, что чувствует себя лучше.

— Гермиона, неважно. Я понимаю, что ты пытаешься мне втолковать, и это уже помогает. Честно. Можно, я спрошу?

— Конечно.

— Ты умираешь?

— Вот уж спросил, так спросил! Вы отвлеклись от темы, — вновь перебил Блейз из своего угла. Желая отвлечь Флинта и увести в сторону от тяжёлой для Гермионы темы, он добавил: — Я всё разузнал: она совсем не это имела в виду, когда пьяная болтала всякую чепуху. Почему бы тебе не спросить у неё о том, что ты на самом деле хочешь узнать?

Маркус повернулся к другу.

— А что я на самом деле хочу узнать?

— Будет ли она спать с тобой?

У Гермионы, оглушённой словами Блейза, буквально отпала челюсть. Попытавшись улыбнуться развернувшемуся к ней Маркусу, она укоризненно покачала головой.

— Блейз иногда так раздражает своей простотой. Но мы же во всём разобрались, правда? Тебе совсем не надо делать это со мной. Тебе нет нужды мстить Дафне, потому что ты по-прежнему любишь её. Теперь, когда ты понял, что простить нужно себя, а не её…

Больше она не успела сказать ни слова, потому что Флинт неожиданно наклонился и, поймав её губы своими, начал целовать. Властный и тёплый рот дарил ей вкус кофе с мятой. Должно быть, Маркус пил его, когда они с Дафной выходили из комнаты. У Гермионы закружилась голова, когда он поцеловал её. Она могла думать лишь о его губах, потому что у него были красивые, умелые губы, и он определённо знал, как свести девушку с ума. Гермиона чувствовала себя как-то странно. С одной стороны, ей казалось, что всё это происходит будто бы не с ней. С другой стороны, она ощущала, как между ног накапливалось тягучее, пульсирующее напряжение, как от накатившего горячей волной желания отяжелели груди, а руки будто сами собой взметнулись и обняли мощную шею, и губы двигались в одном ритме с его губами.

«Ой… Как всё запуталось…», — ещё успела промелькнуть у неё в голове последняя связная мысль.

Видимо, Блейз тоже так подумал, потому что, очнувшись от впечатления, произведённого этим поцелуем, подошёл к ним и сказал:

— Я просто пошутил. Я думал, ты не собираешь делать это.

Вернувшаяся в комнату Дафна положила руку на плечо Забини.

— Оставь их в покое, Блейз. Я и Маркус всё обсудили, пока были в другой комнате. Речь больше не идёт о мести. Он считает её очаровательной. Его влечёт к ней. Он сказал, что растерян и чувствует себя виноватым от того, что уже некоторое время вожделеет её. Но я не хочу, чтобы он чувствовал вину. Поэтому разрешила ему: причина изменилась, но если ты хочешь её, я не против.

Блейз был потрясён. Указав на целующуюся на диване парочку, он возмутился:

— И ты так спокойно реагируешь на этот разврат!

Услышав его заявление, Дафна рассмеялась.

— Вот уж от кого не ожидала подобного ханжества, так это от тебя. Но, да, я спокойна. Иногда физическая близость — единственный способ показать, насколько ты любишь кого-то. И я действительно думаю, Маркус по-своему любит её.

Блейз нахмурился.

— Мне это совсем не нравится. Она не предназначена для него.

— Конечно, нет, — согласилась Дафна. — Он мой. Но для кого тогда она предназначена, Блейз?

На секунду он задумался, хотя и знал ответ совершенно точно, и этот ответ пугал его до глубины души.

Маркус и Гермиона продолжали целоваться. Ласки их становились всё горячей, и мрачный, как туча, Забини, не выдержав, спросил:

— Мы, что, так и будем стоять и смотреть?

Дафна, насмешливо приподняв бровь, сказала:

— Полагаю, до тех пор, пока нам позволят, мы будем смотреть. Потом они отправятся в другую комнату. А уж в том, что там будет происходить, Маркус тебе точно не позволит участвовать.

Блейз нахмурился ещё сильнее.

— Проклятье…



______________________________________________________________________
*Разовый случай — любовь втроём, секс втроём.
В долговременном плане переводится как «шведская семья».

**Из Библии.
Как сказано в Ветхом Завете (Бытие, гл. 25, ст. 31-34), проголодавшийся Исав, старший из сыновей-близнецов патриарха Исаака, за чечевичную похлёбку продал младшему брату Иакову своё право первородства. То есть особые права (в частности, право наследования родительского имущества), которые по старинному обычаю получал мальчик-первенец в семье.
В настоящее время выражение используется в значении преимущественного права человека, сделавшего, создавшего что-либо первым.


Глава 15. Да, она любит тебя...

Ты решил, что потерял любовь.
Что ж, я видел её вчера.
Ты — тот, о ком она думает,
И она попросила передать это тебе.
Она сказала, что любит тебя,
И ты знаешь, что это не плохо.
Да, она любит тебя,
И ты знаешь, что должен быть счастлив.
(«She loves you», «The Beatles)».


Спальня, в которой оказались Маркус и Гермиона, явно была подготовлена для чего-то романтичного: в приглушённом сумраке шелковисто мерцали свечи, а в большом, сложенном из грубого камня камине мягко свивались языки огня. Массивная кровать с балдахином была разобрана. Флинт, держа Гермиону в объятьях, практически внёс её в комнату. Как ни странно, Дафна и Блейз последовали за ними. Правда, стоило им войти, Дафна тут же подтолкнула Забини к креслу, стоящему в дальнем, укрытом тенью углу, и поднесла палец к губам, приказывая сидеть тихо и не мешать.

Впрочем, Гермиона даже не заметила их присутствия. Маркус же если и обратил внимание, не подал вида, поскольку весь сосредоточился на желанной гостье. И правильно сделал, потому что после нескромных поцелуев она не знала, куда себя деть.

Стоило им поговорить честно, и Гермиона почувствовала себя лучше. Откуда-то пришло понимание: всё нормально, ничего такого уж страшного не происходит. Хотя некоторая неловкость всё же осталась. Положив руки Флинту на грудь, она предупредила:

— Просто чтобы ты знал: для меня это всего лишь секс, — и немного нервно рассмеялась. — Всегда хотелось сказать кому-нибудь что-то подобное.

— А это правда? — спросил Маркус несколько бесцеремонно, но с очаровательной усмешкой на лице. — Я тебе не нравлюсь? Совсем-совсем? Вот я сейчас чётко осознаю, что в какой-то мере люблю тебя.

Это заявление потрясло её, хотя Гермиона и понимала, что Флинт имел в виду: он полюбил её, как друга. Она не питала иллюзий на его счёт, да и не желала чего-то подобного. Честно сказать, стоило ей подумать над его словами чуть дольше, и она готова была ответить ему «да».

— Ну… Нет… Я не верю в пустой животный трах. Мне кажется, любой секс должен иметь цель и причины. Я рада, что мы не делаем это из желания отомстить или наказать, и какая-то часть меня оценила, что вы выбрали именно меня, — Гермиона уткнулась лицом в его грудь. — Однако… Я всё-таки не скажу, что люблю тебя. Даже как друга. Может быть, так и есть на самом деле… Но если я произнесу это вслух, вся ситуация станет для меня несколько… неприглядной. Прямо сейчас я не могу любить кого-то… Не могу себе этого позволить…

Обняв Гермиону ещё крепче, Маркус ласково отвёл пряди волос, скрывавшие залитое смущением лицо:

— Ты — чудо, гриффиндорская малышка. Ты — сама любовь, — повернувшись к тёмному углу, он спросил: — Разве она не чудо?

Гермиона ошарашенно подняла голову.

— Постой… С кем ты разговариваешь? — и оглянувшись через плечо, ахнула: — Что она здесь делает?

— Я говорил тебе, Дафна хотела бы посмотреть.

— Вообще-то я… Я думала, что всё это говорилось несерьёзно, под действием выпивки… К тому же ваша теория «секс из мести» уже неактуальна. Я не готова к подобному, — Гермиона отпрянула от него, с головой накрытая внезапным и мучительным стыдом. — Целоваться перед ней — это одно, а понимать, что она находится здесь же, наблюдает за тем, что происходит — это совсем… совсем другое… Я не могу… В конце концов, я не… не распутница какая-то…

Блейз во весь голос расхохотался в своём тёмном уголке, и Гермиона, услышав этот смех, стремительно развернулась в его сторону.

— Что он здесь делает?!

— Я не разрешал ему глазеть! — Маркус, многозначительно улыбаясь другу, указал на дверь. — На выход, Забини.

— Распутница… Ой, я не могу… — Забини продолжал заливаться смехом, держась за бок, но, отдышавшись, возразил: — Я ведь нужен Дафне — для моральной поддержки.

— Лжец, — улыбнулась та. — Он сам сюда притащился. Без приглашения.

— Это в некоторой степени преувеличение, — надменно выразил несогласие Блейз, плюхаясь обратно в кресло у камина. — Кроме того, Грейнджер у нас, конечно, слишком распутна и не понимает, что нет ни одной веской причины скрывать от меня насколько она заинтересована происходящим. В конце концов, она на себе ощутила мою сексуальную мощь.

— Зато достаточно причин скрывать насколько заинтересован я! — взревел Маркус. — Вон!

— Боишься, что я буду оценивать предвзято, и ты провалишь испытание? — лениво протянул Забини, даже не собираясь покидать комнату. — К тому же, мне кажется, я уже видел всё, что ты можешь ей предложить, или ты забыл?

— Вон! — скомандовала Гермиона, в свою очередь указывая на дверь.

— Не волнуйтесь, я не собираюсь давать вам ценные указания по поводу того, что, куда и как засовывать. Вдобавок ты больше не мой типаж, Флинт, так что можешь быть спокоен, — отрезал Блейз.

Неизменная усмешка Маркуса сошла на нет.

— Что он хочет этим сказать?

Гермиона сделала вид, будто ничего не поняла, а Дафна спокойно пояснила:

— Полагаю, любимый, Блейз пытается сказать нам, что он бисексул.

— Именно! Будто ты не знал об этом, — подтвердил Забини прежде, чем понял, в чём признался только что, однако его потрясение тут же сменилось широкой улыбкой.

Маркус выглядел смущенным.

Гермиона опешила.

Дафна находилась в замешательстве.

— Ну и ну… Я и не думал, что признание пройдёт так легко, — воскликнул Забини радостно. — Теперь малышка знает, Малфой знает, Флинт знает… Подожди, а откуда, во имя Мерлина, об этом известно тебе? — Блейз, а следом за ним и Гермиона с Маркусом повернулись к Дафне.

У неё хватило совести изобразить пристыжённый вид.

— Астория рассказала. Давным-давно.

Забини хотел отпустить пару ласковых в адрес её покойной сестры, но из уважения к самой Дафне, не стал продолжать эту тему. Помолчав, он произнёс:

— А знаете, что-то я не в настроении оставаться здесь дольше. Прелестного вечера.

Подойдя к Гермионе, он наклонился и поцеловал её в щёку.

— Получи удовольствие. Будь распутницей. В твоей жизни этого так не хватает. Это совсем не означает, что ты должна любить его. Хочешь ты этого или нет, иногда секс — это просто секс. Не со мной и не с… кем-то ещё, но с ним — несомненно.
Затем похлопал Флинта по спине.

— Я и впрямь сначала собирался оценить твой «растущий потенциал», да и лицезреть весь процесс был не против… Ой, совсем забыл сказать: у неё очень чувствительные кожа под правой коленкой и мочка левого уха.

Величаво продефилировав мимо Дафны, он проронил:

— Теперь я совсем не уверен, что ты заслуживаешь Маркуса.

— Эй, не нападай на неё за то, что она раскрыла твой секрет! — возмутился Флинт вслед уходящему другу.

— Я его обидела? — расстроилась Дафна.

Забини покинул спальню, и Гермиона, облегчённо выдохнув среди воцарившегося молчания, спросила:

— Ну что, похоже, ничего у нас сегодня не получится, правда же? Это хорошо. Уже почти утро, и, думаю, мне тоже пора оставить вас.

— Нет! — хором воскликнули Дафна и Маркус.

Дафна села в ещё тёплое после Блейза кресло возле камина и сказала:

— Я больше не произнесу ни слова, чтобы не мешать вам. Мне жаль, что ты не можешь понять, но мне это действительно необходимо. Я должна увидеть. Клянусь, я хочу этого, чтобы убедиться: он меня на самом деле прощает. Я не лесбиянка. И не вуайеристка… Хотя, ну, может, только самую малость… Я не собираюсь смотреть на вас, чтобы потом вспоминать и наказывать Маркуса за это. Я на самом деле хочу увидеть вас вместе.

Положив ногу на ногу, она сказала:

— Продолжайте. Не обращайте на меня внимания.

Гермиона беспомощно оглянулась на Флинта.

— Я не могу… Мне жаль, но я не могу!

Сидящая за их спинами Дафна спросила:

— Ты хочешь его, Гермиона?

Маркус приподнял бровь, и на лице его заиграла улыбка.

— Хочешь?

— Вы меня раньше положенного в гроб загоните, — пробормотала Гермиона, уткнувшись ему в грудь.

Тогда Дафна задала ещё один вопрос, который (она была уверена) должен был сработать наверняка:

— Ты боишься?

Гермиона оглянулась.

— Я слишком умна, чтобы попасться на твои уловки. И я почти ничего не боюсь… Или делаю вид, что не боюсь, — отвернувшись от них она начала складывать на прикроватную тумбочку украшения и палочку, шепча: — Ничего… Кроме собственной смерти, — затем повернулась к Маркусу. — Так. Ладно. Давай сделаем это. Но учти: мне уже пора вернуться домой, к моему котёнку, так что мы должны сделать это быстро.

Флинт, услышав такие слова, расхохотался, закинув голову назад. Он снова обнял её, на этот раз так крепко, так нежно, что Гермионе показалось: он обволакивает её собственным телом.

— Ты — настоящее сокровище, малышка. Я уже говорил тебе это и готов повторить снова.

Гермионе в этот момент было совсем не до шуток, но она невольно улыбнулась в ответ и… потерялась в его тихом смехе, искренней улыбке, завораживающем мерцании глаз… Она вдруг ощутила необычайную лёгкость, ей больше не хотелось плакать (как она плакала в гостиной перед Блейзом, говоря о скорой смерти). Если бы сейчас кто-нибудь спросил её, что она чувствует, Гермиона призналась бы, что счастлива!

— Ты тоже сокровище, но к тому же ещё и хитрый, большой змей, — ответила она, усмехнувшись.

— Ты рассказал ей о прозвище, которым я называю твой…? — поразилась Дафна, по-прежнему сидя в кресле.

Гермиона и Маркус одновременно обернулись к ней, глядя растерянно и удивлённо. А потом вся троица дружно расхохоталась.

Гермиона снова повернулась к Флинту и, когда он подмигнул, наконец почувствовала, что не против всего происходящего, оно ей даже начинает нравиться. Она не понимала почему, но ощущала себя именно так. Бережно обхватив ладонями её лицо, Маркус одними глазами спросил: «Всё хорошо?» Она сразу поняла его и кивнула в ответ.

— Ты такая красивая, Гермиона, — признался он искренне.

Осыпая её шею поцелуями, поглаживая волосы, он всё тянул её за руки на себя, чтобы она перестала оглядываться на сидящую в сумраке Дафну.

— Здесь только мы с тобой, Гермиона. Только ты и я.

Шаг навстречу друг другу, и она покорилась силе и мягкости его губ. Гермиону трясло — от нервов или от возбуждения, она сама не понимала. Осторожные, ласковые поцелуи постепенно становились всё более настойчивыми, более страстными, а нежный и гладкий, словно шёлк, язык проникал всё глубже, исследовал, овладевал, лишал воли. Руки Гермионы, будто сами собой поднимались всё выше, поглаживая широкие плечи Маркуса, лаская затылок, путаясь в глянцевых тёмных волосах.

Незаметно оба оказались на большой кровати. Обнажёнными. Всё получилось так просто: он снял одежду с неё, она — с него… Это произошло как-то само собой, естественно и даже почти… изысканно. И пока они занимались друг другом: касались и поглаживали, целовали и ласкали, Гермиона временами слышала томные стоны сидящей в кресле Дафны, но почему-то боялась смотреть на неё и только радовалась, что Забини всё-таки ушёл.

Оказалось, что тело у Маркуса Флинта крепкое и мощное. Невольно Гермиона стала сравнивать его с Блейзом. Забини телосложением напоминал Архангела: стройный, изящный торс с сухими, но сильными, чётко очерченными мышцами и сухожилиями. Флинт был полной его противоположностью — более широкий в плечах, он имел атлетическое, словно высеченное из камня тело греческого бога с рельефными массивными мускулами.

И если Блейз обладал действительно талантливым ртом (хотя Гермиона отдавала должное и его длинным, красивым пальцам), то прикосновения Маркуса заставляли изнемогать от мучительно острого возбуждения, хотя его руки были грубее, а пальцы двигались более резко и жёстко. Когда он наконец обхватил её груди ладонями, сжимая их и поглаживая, очерчивая требовательными губами, Гермиона застонала так же громко, как и Дафна.

Напряжённые соски отозвались волной болезненного возбуждения на жаркие ласки и откровенные слова. Маркус шептал:

— Они прекрасны, — и улыбался, прижимался щекой к нежной коже, любовно потираясь еле заметной щетиной, щекоча горячим дыханием — словом, делая то, чего она от него никак не ожидала.

Весь он был такой большой, по сравнению с Гермионой, такой горячий… В изнеможении она закрыла глаза, потому что с каждой минутой в ней нарастало чувство, что вот-вот закипающая под его прикосновениями кровь, разорвав артерии и вены, выплеснется, а заходящееся в бешеном ритме сердце выскочит из груди.
Всё происходило будто бы не с ней. Гермиона никогда не вела себя подобным образом.

«Смогу ли я, после всего происходящего между нами, вновь посмотреть в глаза этим двум людям?.. М-м-м… Какая разница?..»

Сейчас Маркус вытворял языком что-то настолько умопомрачительное, что все мысли о Блейзе и его талантливом рте моментально испарились из головы. Дафна, покинув кресло, уселась на краю кровати и начала поглаживать руки и плечи Гермионы. И та не возражала! Ей отчего-то казалось, что действия Дафны… уместны… Но она всё же стыдливо прикрыла веки, потому что, даже несмотря на уместность, всё, что творилось в этой комнате казалось ей таким нереальным, таким… развратным!

Гермиона опомнилась, лишь когда Флинт устроился между её ног. Именно в этот момент решила посмотреть в глаза его девушке. Она опасалась обнаружить в них ненависть или ревность, но с изумлением увидела, что Дафна улыбается Маркусу, поглаживая ему спину, словно разрисовывая её замысловатыми кругами.

«Если бы только я могла почувствовать что-то подобное этой безоговорочной, всепрощающей и на всё готовой ради кого-то любви… Если бы только могла… Если бы… только… Ну же… давай… »

Она на самом деле чувствовала себя отлично, просто здорово!

Гермиона посчитала, что очень глупо изображать из себя «бревно», раз всё происходящее не оставило её равнодушной: она отнюдь не была «скромной фиалкой». И даже припомнила один-два приёмчика, вполне способных доказать это девушке Флинта, но в конце концов поняла, что ничего и никому не должна доказывать. Она здесь не для этого.

Маркус всё быстрей и глубже двигался внутри неё, но смотрел в это время в глаза Дафны, по-прежнему сидящей на краю кровати. И когда Гермиона обнаружила, что это возбуждает её гораздо сильней, чем всё, что произошло этой ночью… Именно в этот момент её и накрыл сумасшедший оргазм. Финальным толчком входя в Гермиону и кончая, Маркус выдохнул:

— Я люблю тебя, Дафна, — а затем, отдышавшись и поцеловав лежавшую под ним без сил девушку, добавил: — И тебя я тоже люблю, малышка.

Когда Флинт сказал это впервые, до того, как они начали заниматься любовью, Гермионе показалось, что он говорит по-дружески, имея в виду обычную симпатию. Теперь же, после того, что произошло между ними, она ощущала что-то совершенно иное, какую-то близость, причастность к чему-то светлому. Ей хотелось удержать это чувство и нежно хранить глубоко в сердце до конца своей короткой жизни.
Когда они окончательно пришли в себя, Маркус поцеловал Гермиону ещё раз и сказал:

— Спасибо.

Затем таким же образом выразил признательность Дафне. А та, словно палочку в эстафете, передала своё «Спасибо» Гермионе.

Как будто это странного ритуала с благодарностями было недостаточно, Дафна, полностью обнажившись, устроилась рядом с Маркусом, и они вдвоём занялись любовью.

Тут Гермиона поняла, что самое время как можно быстрей убраться из этого дома. Но прежде чем уйти, не заботясь о том, услышат её или нет, сказала:

— Я тоже люблю тебя.

Второпях натянув одежду, она поспешила покинуть комнату и направилась в гостиную, надеясь, что камин открыт, потому что внутри до сих пор ещё всё дрожало, и она была слишком слаба, чтобы самостоятельно дизаппарировать домой.

В гостиной Гермиона неожиданно для себя обнаружила Забини, который, откинувшись на спинку дивана и закинув руки за голову, ждал её.

— Вы уже закончили? Я думал, это продлится дольше. Хотя, возможно, процесс занял больше времени, чем мне бы хотелось. Ну и как он? Хорош? У него большой? Я слышал, что довольно крупный. У него больше, чем у меня?

Гермиона вдохнула и понимающе улыбнулась.

Блейз подумал:

«Блин, снова я…»

Поднявшись, он протянул ей руку.

— На самом деле я просто ждал тебя, чтобы проводить домой.

Гермиона кивнула, подавшись вперёд, обняла его и крепко поцеловала в щёку.

— Спасибо, и тебя я тоже люблю.

Он замер, одной рукой придерживая её возле себя.

«Что она имела в виду под этим «тоже»?»

Стараясь не выдать замешательства, Блейз решил аппарировать их в квартиру Гермионы. А ещё он подумал:

«Промолчу-ка я лучше в ответ на её заявление, иначе выставлю себя большущим дураком. Не пришло ещё время признаваться. Пока нет… «Тоже», наверное, означало, что она сказала Маркусу, что любит его! Да она каждому встречному-поперечному, независимо от пола, готова в любви признаться! Глупышка с огромным неравнодушным сердцем».

И попытался свести всё к шутке:

— Я тебе не верю. Ты же у нас самозванка-развратница. Ты, наверное, каждому человеку говоришь, что любишь его.


Глава 16. Я влюблён в неё и рад

Ей так хорошо со мной,
Счастлива вполне со мной.
Говорит она мне так,
И я влюблён в неё и рад.

Говорит: всегда согласна
Быть моей, хоть ежечасно.
Говорит она мне так,
И я влюблён в неё и рад.
(«I feel fine», «The Beatles»)


На следующий день Гермиона в одиночестве сидела в своей квартире с котёнком Джорджем (это была его «дежурная» кличка) на коленях и думала о предыдущей ночи и последовавшем за ней утре. Она действительно ощущала себя развратницей, правда, это нисколько не мешало ей прекрасно себя чувствовать. Можно сказать, ей даже нравилось это слово. Оно не несло в себе негативного оттенка. Гермиона стала безнравственной, испорченной, совершенно невменяемой и замечательно развратной.

По крайней мере, на какое-то время.

Прикусив нижнюю губу, она поднесла котёнка к самому носу и сказала:

— Ну, Джорджи-Порджи*, что ты думаешь о женщине, которая занималась сексом с двумя мужчинами, ни в одного из которых она не влюблена? К тому же один из них практически женат, а второй… как это… бисексуал. Ой, и я почти занималась сексом с женщиной, хотя в действительности она всего лишь касалась меня то там, то здесь и делала приятные мелочи, но если бы я записала в списке пункт: «получить опыт общения с лесбиянкой»… Джорджи, Джорджи, думаю, сегодня я могла бы поставить напротив него галку!

Когда котёнок просто стукнул её лапой по носу, Гермиона поставила его на пол, но лёгкая улыбка, которая блуждала по её лицу с тех пор, как Маркус овладел ею в спальне собственного дома, подарив умопомрачительный оргазм, а Блейз утром привёл домой, всё ещё не сходила с её лица.

Она пожала плечами.

— Ну вот, теперь я — распутница. И не переживаю по этому поводу. Тем более что жить мне осталось с этим званием что-то около пяти месяцев и десяти дней.

Она подняла потрёпанную копию «Убить пересмешника», вытащила список с четырьмя недостижимыми пунктами, полюбовалась на него, как делала ежедневно, положила обратно между страницами книги и вновь улыбнулась.

Лучи солнца перечерчивали пол то там, то тут, и котёнок был занят тем, что прыгал с одного на другой, но он остановился, когда Гермиона задумчиво произнесла:

— А ведь книга лежала не там, где я её оставила вчера, Джордж.

Котёнок внимательно смотрел на неё.

— Точно не там, — она, играя, легонько щёлкнула его по голове книжкой и добавила: — Я нашла её на полу. Почти под кроватью.

Бросив книгу на дорожный сундук, стоящий возле дивана, Гермиона поднялась и направилась в кухню.

— Как она туда попала?

Открыв ящик стола, она достала нож, чтобы почистить яблоко для быстрого перекуса. Держа в руке и то, и другое, она снова обратилась к котёнку:

— У меня такое ощущение, что мистер Нотт, притворившись Эдрианом Пьюси (а я теперь подозреваю, что именно так и было), возможно, залез своим довольно привлекательным носом в мои дела. Но с какой целью? Самое смешное то, что человек, у которого больше секретов, чем у всех остальных, кого я знаю, хочет выведать мои тайны. Хорошо, что вчера вечером я изменила охранные заклинания, иначе он мог бы обнаружить слишком много того, что ему знать не надо. Плохо, что мои секреты известны Блейзу. Я не могу допустить, чтобы о них узнали все.

Если бы Эдриан не оставил записку с извинениями в моей двери прошлой ночью, я никогда бы не догадалась, что со мной на кровати сидел Теодор Нотт, а не он... Смешно. Если вдуматься, я, действительно, распутница. Так или иначе, я побывала в постели практически с каждым из змеёнышей. Я — воплощение распутства. Это всё так интересно, ты не согласен?

— На самом деле, нет, — раздался ответ от входной двери.

Гермиона стремительно обернулась и, промахнувшись мимо яблока, полоснула поперёк ладони ножом. Кровь тут же закапала на пол.

Тео бросился к ней. Действуя чисто инстинктивно, он отобрал у неё нож, бросил его в раковину и, схватив полотенце, обмотал им кровоточащую ладонь. Потом потянул Гермиону за руку, включил холодную воду и, уложив её ладонь в свою, словно в колыбель, сунул под кран.

Оглядывая небольшую квартирку, Теодор основательно устроился у мисс Грейнджер за спиной, прижимая её к раковине.

— С кем ты разговаривала, когда я вошёл? — спросил Нотт.

Одновременно с ним Гермиона поинтересовалась:

— Что ты услышал, когда нагрянул без предупреждения?

Они посмотрели друг на друга и хором спросили:

— Что?

Тео покачал головой.

— Забудь.

Он убрал раненую руку из-под воды, а это значило, что пора было и самому отодвинуться от Гермионы. Наблюдая, как кровь скапливается в лужицу на ладони, Теодор признал маггловские средства остановки кровотечения безнадёжными, вытащил палочку, прикоснулся её кончиком к порезу и сказал:

— Ну, вот, пожалуйста, мисс Грейнджер, теперь рука как новенькая. Итак… Ты разговаривала сама с собой?

— Какое супер-пупер удобное невербальное излечивающее заклинание, мистер Нотт. И, нет, я разговаривала с Джорджем, когда ты ворвался без стука, — ответила Гермиона.

Они одновременно наклонились: она — подобрать яблоко, он — очистить пол от капель воды и крови.

— Скажи, пожалуйста, что ты не переименовала бедного кота снова. Я не вынесу, если ты это сделала, — Тео поморщился.

В ответ Гермиона лишь улыбнулась.

— Теперь твоя очередь признаваться, — сказала она. — Так что ты слышал?

— Я слышал, как ранее умная и вполне здравомыслящая женщина разговаривает с котёнком, — ответил Теодор, облокотившись на стойку.

Он вытащил из стола чистый нож и начал чистить новое яблоко. Закончив, протянул его Гермионе.

— Нет, нет и нет! Я имела в виду: слышал ли ты, о чём я говорила с котёнком? — спросила она, откусывая от яблока и вытаскивая кухонный стул, чтобы сесть.

— Нет, — Тео подцепил носком ботинка стул по соседству с ней, вытащил его и тоже сел. — Но если ты имеешь в виду ту часть, где ты называла себя воплощением распутства, тогда да, я это слышал. Однако, не думаю, что согласен с тобой. Ну, то есть пока ты не представишь лично мне надлежащие доказательства этого.

Гермиона улыбнулась и почувствовала огромное желание кинуть в него яблоком, но не стала этого делать, потому что очень хотела это яблоко доесть.

— И больше ничего?

Гермиона хотела знать, не услышал ли Тео что-то из того, что она говорила о нём…

— Ничего. Не говори мне, что я пропустил что-то стоящее. А то я ещё подумаю, что распутное поведение — это здорово, — он взглянул на кота и добавил: — Данте расскажет мне обо всём позже, без тебя.

— Ну, и кто из нас теперь не в себе? — спросила она, выбрасывая огрызок яблока в мусорное ведро.

Нотт прижал руки к груди.

— Ты думаешь, я сошел с ума, потому что всем сердцем верю, что твой котёнок будет со мной разговаривать?

— Ты бредишь, если считаешь, что мой котенок выдаст мои секреты. Он слишком умён, чтобы разговаривать с тобой о чём-то, и, в отличие от меня, его не получится одурачить, выдавая себя за Эдриана Пьюси.

Гермиона встала, бросила ему «извинительную записку» Эдриана и, рассмеявшись, направилась в спальню.

Прочитав записку, Теодор последовал за ней.

— Это только доказывает, что Эдриан Пьюси — зануда, и что у него большие проблемы с грамматикой. Вот это слово он использовал в отрыве от контекста, а вон то неверно написал.

И он указал на две, по его мнению, ошибки.

Гермиона пожала плечами.

— Это доказывает только то, что у Эдриана ужасный почерк. К твоему сведению, он использовал первое слово правильно, а второе можно написать и так, и эдак. И он хотя бы не притворялся кем-то другим, когда сочинял эту записку.

— Что же я мог поделать, если ты приняла меня за него? Было бы невежливо поправлять тебя. Ты бы почувствовала себя ещё хуже. Я помню, когда мы были моложе, ты никогда не любила тех, кто исправлял твои ошибки.

Гермиона недоверчиво уставилась на него, а затем рассмеялась.

— Ты точно сумасшедший. По какой причине ты находишься здесь?

Тео хотел признаться, что он здесь потому, что желает убедиться: с ней всё в порядке после проведённой с Маркусом ночи, но у него язык не повернулся сказать об этом. Кроме того, Теодор хотел выяснить, что там произошло, хотя он чувствовал, что уже знает…

«Маркус говорил о том, что собирается переспать с ней в качестве оплаты… Но это было до того, как он узнал её лучше. Конечно, он этого не сделал… Он бы не стал… Он же не… Не так ли?..»

— Ты выглядишь так, словно страдаешь запором, — поддела его Гермиона.

— Я себя именно так и чувствую, — ответил Тео.

«Разговаривая с котом, она назвала себя РАСПУТНИЦЕЙ. А это значит, что грёбаный ублюдок Маркус Флинт спал с ней… Хотя, он же не знал, почему не стоило этого делать».

По крайней мере, Нотт очень надеялся, что из всех змеёнышей именно Маркус точно не стал бы спать с мисс Грейнджер, если бы знал, что Тео начал испытывать к ней чувства.

Ему стало дурно. Он чувствовал, как его переполняет слишком много всего! Слишком много вины и зависти, слишком сильные желание и потребность. Ощущал, как его захлёстывают беспокойство и тоска. Как Теодор Нотт мог рассказать друзьям, что хотел сделать её своей, если не мог признаться в этом даже самому себе? Он не имел права! Кроме того, он не хотел ее. Нет, не хотел...

— Жизнь — дерьмо, — заключил Теодор, шлёпнувшись на кровать и прикрывая лицо ладонью.

— Особенно, когда у тебя что-то вроде эмоционального запора, да? — пошутила она. — А теперь скажи тётушке Гермионе, зачем ты здесь?

— Ты, что, проявляешь ко мне снисходительность? Я ненавижу снисхождение.

Тео отвёл руку от лица и хмуро взглянул на неё.

— А я ненавижу тех, кто подслушивает, но это тот крест, который мы должны нести. Так что относись к своим «эмоциональным запорам» снисходительно, — рассмеялась Гермиона.

Он сердито посмотрел на неё.

— Ну, признай, что самую чуточку, но это было смешно, — потребовала она весело.

Теодор продолжал хмуриться.

— Ладно… Но я проснулась с улыбкой на лице и отличным настроением, и тебе не удастся лишить меня этого. Так зачем ты пришёл? Чтобы испортить моё хорошее настроение?

— Нет, он пришел, чтобы рассказать тебе о следующем задании, — произнёс Драко, стоявший в дверях спальни.

Гермиона изумлённо вскрикнула, увидев его:

— Ах!.. Вы, змеёныши, определённо умеете проскальзывать в комнату без предупреждения… О следующем задании… Подожди! Почему именно вы решаете, каким будет моё следующее задание? И когда вы успели?

— Рано утром прошло совещание клуба змеёнышей… Это раздражает, честное слово. Я никогда не просыпаюсь так рано, — пожаловался Драко, плюхаясь на кровать рядом с Тео.

Тот стукнул его подушкой.

Гермиона сказала:

— Сейчас три часа дня.

— Знаю, чертовски грубо, что они даже не приняли во внимание, что созывают экстренное заседание так рано.

Гермиона ахнула.

— Кто созвал его?

— Блейз и Маркус, — ответил Теодор и наклонился, быстро заглядывая под кровать.

Гермиона подумала:

«Не мою ли книгу он ищет?»

— Её там больше нет… — сказала она. — А почему Блейз и Маркус созвали экстренное заседание клуба?

Нотт встал и, присев на корточки, осмотрел под кроватью всё пространство. Он не обратил внимания на слова Гермионы, потому что был уверен: ей неизвестно, зачем он заглядывает туда.

«Её книга исчезла».

Повернувшись, Тео взглянул ей в лицо.

— Твоя книга исчезла.

— Она на журнальном столике. Стоило большого труда найти её после того, как ты спрятал под кроватью… И давай не будем менять тему, — потребовала Гермиона.

Драко, заинтересовавшись, приподнялся и сел.

— Нет, давайте сменим тему, — он внимательно взглянул на Теодора. — Когда ты успел побывать в её спальне и что ты спрятал под её кроватью?

— Я сейчас нахожусь в её спальне, придурок, — вывернулся тот.

— А под кроватью он спрятал мой любимый коричневый джемпер, — поддержала его Гермиона.

— Вы упомянули какую-то книгу… Ай, ладно, кого это волнует… Отвечаю на твой вопрос, Грейнджер: Блейз и Флинт созвали экстренное совещание, чтобы обсудить прогресс в выполнении списка. Видимо Блейз считает, что дело продвигается слишком медленно… О, а Флинт хотел рассказать о твоём буйном поведении прошлой ночью, когда ты была пьяна.

Нотт улыбнулся.

— Мы слышали, ты ударила Грега Гойла. Блестяще.

— Да, ладно тебе, — отмахнулась Гермиона, но улыбки сдержать не смогла. — Ничего нового.

— Да, она уже много лет так делает, — пояснил Драко. — Грег называет её грязнокровкой при каждой встрече. В ответ Грейнджер бьёт его (вместо смертельного заклятия, посланного Поттером), Гойл делает вид, что ему больно, и в следующий раз всё повторяется.

Гермиона казалась ошеломлённой.

— Он каждый раз притворяется? Ему действительно не больно? И он обзывает меня нарочно?..

Она опустилась на кровать и нахмурилась, разочарованно вздохнув.

Теодор сел рядом с ней с одной стороны, а Драко придвинулся, чтобы оказаться с другой.

— Всё ради веселья, Грейнджер, — объяснил Малфой. — Я это говорю всем и всегда. Для Гойла эти маленькие дрязги с тобой — главное событие недели. Он наслаждается ими. Ты приносишь людям счастье.

Тео рассмеялся.

— В данном конкретном случае ты приносишь счастье низшему виду приматов.

Гермиона ткнула его в бок.

— Я не хочу приносить ему счастье! Я хочу причинить ему сильную боль и страдания, дурачок ты!

— Тогда следующее задание как раз по этой части, — объявил Нотт, перетягивая её внимание с Малфоя на себя. — Пришло время выполнить пункт номер десять. Магическая дуэль. Я собираюсь официально взять тебя в ученицы и, хоть это и делает меня жутким занудой, гонять тебя так же, как меня гоняли с детства.

Драко рассмеялся.

— Как и меня. И большую часть чистокровных. Но это даже интересно. Получается, тебе придётся выбирать, с кем из нас ты захочешь сразиться на дуэли в конце занятия.

Гермиона, улыбнувшись, расправила плечи и всплеснула руками.

— О, это будет невероятно весело! Кого же из вас я захочу ранить или покалечить больше всего?

— Наша «распутница» теперь ещё и садо-мазо увлекается, видимо, — сказал Тео Малфою за спиной у Гермионы.

Драко иронично поиграл бровями.

— Неужели?

— О, заткнитесь, — улыбнулась она, вставая с кровати. — Вы понимаете, что я могла бы победить любого из вас, с тренировками или без них — неважно?

Тео опустил глаза и почесал бровь, а Драко ответил:

— Да, мы обсудили это. И признали, что подобный исход вполне вероятен (несмотря на то, что некоторых из нас осознание этого сделало почти импотентами). Но тебя никогда толком не учили правильной технике или стойкам. Для этого у нас имеется Тео. Он всегда был прекрасной версией инструктора из влажных девчоночьих снов. Лучший студент нашего потока.

— Я люблю учиться у лучших! Когда же мы начнем? — спросила Гермиона, широко улыбаясь.

— Сейчас, — ответил Тео и, вытащив палочку, поклонился. — Бери свою волшебную палочку.

__________________________________________________________________
* Georgie Porgie — Джорджи-Порджи, имя маленького трусливого мальчика-хулигана в детском стишке:

Georgie Porgie, pudding and pie;
Kissed the girls and made them cry.
When the boys came out to play,
Georgie Porgie ran away.

Лично мне нравится вот этот перевод (он, на мой взгляд, очень точно передаёт суть стишка, да и просто хорош):

Пай-мальчик наш Джорджи
С фамилией Порджи.
Поймает девчонку — и ну целовать.
Заплачет девчонка — смеется мальчонка,
Другую поймает — целует опять.
Но только появится Джон или Джерри —
Проказник тотчас исчезает за двери.(©)

В отличие от этого, по форме хотя и подходящего, но по содержанию более неточного):

Джорджи Порджи - ну и нахал!
Всех девчонок целовал.
А девчонки - обижаться!
Да за Джорджи не угнаться! (©)

Думаю, теперь понятно, отчего маленький, трусоватый, но хулиганистый котёнок Гермионы заимел такую кличку.


Глава 17. Туристка-однодневка

Вот и причина по-лёгкому соскочить…
Ведь это поездка с билетом в один конец,
Быстрый забег туристки-однодневки.
Я долго не мог поверить, но наконец прозрел.

(«Day Tripper», «The Beatles»)


Тео объявил, что пора всерьёз заняться дуэльным обучением Гермионы, и вся троица перебазировалась из спальни в гостиную. Малфой быстренько плюхнулся на диван, а котёнок устроился рядом с ним. Небрежно потрепав его по ушам, Драко протянул:

— Ставлю пять сиклей на растрёпу, Неро.

Бесцеремонность и насмешка, прозвучавшие в его словах, заставили Гермиону презрительно задрать подбородок и сообщить:

— Теперь его зовут Джордж, в честь Джорджа Харрисона из «Битлз», и волосы у меня вовсе не растрёпанные, наглый трутень.

— Но ты всё же поняла, что я тебя имел в виду, да, Грейнджер? — рассмеялся довольный Малфой. — А кто такие эти «Битлз»?

— Честно, иногда эти чистокровки могут быть такими ограниченными занудами, — словно бы вскользь заметила Гермиона себе под нос.

Драко ухмыльнулся.

— А лохматые магглорождённые могут быть такими всезнайками… Ой, подожди… Нет! Грейнджер, это же только ты такая!

— Зачем ты здесь, а? — вздохнула она жалобно.

— Я пришёл, чтобы убедиться, что вы сразитесь честно и не поубиваете друг друга, — криво усмехнулся Малфой.

— Как ты собираешься добиться этого, если уже довёл меня до того, что я хочу твоей смерти?

Тео щёлкнул пальцами, вынуждая Гермиону, Драко и Джорджа повернуться к нему.

— Всё внимание на меня, пожалуйста. Игнорируйте кретина, сидящего на диване.

Малфой рассмеялся.

— Ну, ты, Грейнджер, попала! Этот учитель тебе спуска не даст! Лиши её баллов, Тео! Проучи её, — он поднял котёнка и провозгласил: — Вот увидишь, Неро, сегодня это произойдёт: Нотт лишит нашу растрёпу пяти баллов.

Гермиона медленно выдохнула.

— Мерлин мне в помощь, Драко Малфой! Если ты не заткнёшься и не начнёшь себя вести прилично, я в десять секунд на тебе продемонстрирую все свои знания о магических дуэлях.

— Повторяю: пожалуйста, не обращайте на него внимания. Сосредоточьтесь и расскажите, что вы знаете о дуэлях, — попросил её Тео и тут же снисходительно поправился, сделав ударение: — Магических дуэлях, то есть.

Борясь с желанием закатить глаза, Гермиона тихо вздохнула и посмотрела этому надменному красавцу в лицо. Не успела она и слова произнести, как с дивана раздался стон Малфоя:

— Ты сделал это, Нотт! Никогда не проси Грейнджер рассказать что-нибудь! Ты ходил все эти годы в школу вместе с ней и ничего не понял? Она жить не может без того, чтобы не замучить кого-нибудь цифрами, фактами или ещё какой-нибудь разнообразной, но никому не нужной информацией!

— Драко, ты можешь нас покинуть, — любезно проронил Тео. — Мы не нуждаемся в зрителях.

Гермиона хихикнула.

"Так странно! Ничего не могу с собой поделать. Никогда раньше я не хихикала, а тут нате вам! И всё потому, что Тео поддержал меня… Но это так приятно!"

Подскочив с дивана, Драко стукнул Гермиону по голове подушкой и, довольно расхохотавшись, выскочил из квартиры прежде, чем она успела продемонстрировать на нём свои дуэльные умения. Захлопнув дверь, он весело крикнул с той стороны:

— Удачи, Нотт! Она тебе точно понадобится!

Тео, по-прежнему невозмутимый, снова попросил:

— Теперь расскажите мне, что вы знаете о магических дуэлях, мисс Грейнджер.

И Гермиона начала:

— С удовольствием. Магическая дуэль — это схватка между магами, ведьмами или пара на пару. Дуэлянты становятся напротив и приветствуют друг друга поклоном. После этого каждый из них пытается обезоружить, ранить, искалечить или убить своего оппонента серией выпадов и заклинаний. Побеждает сильнейший. Победителем объявляется тот, кто последний остался стоять на ногах.

В магической дуэли противники имеют право использовать только магические средства борьбы: любые известные и разрешённые заклинания, но ни в коем случае не физическую силу. Любой физический контакт между ними запрещён… Хотя, помню, когда мы соревновались в школе, Миллисента Булстроуд удерживала мою голову захватом шеи, противная корова.

Нотт рассмеялся.

— Помню, помню. В дуэльном клубе Локонса. Это было выдающееся зрелище.

— Ну, я несказанно счастлива, что развеселила тебя, — саркастически ответила Гермиона. — Можно продолжать?

Теодор кивнул.

— Существуют правила и обычаи, которые регламентируют честный поединок. Большинство магов (например, подобные вам, змеёнышам, чистокровки) постигают их в раннем возрасте. Рон и его братья тоже обучались, но не столько на практике, сколько в теории, слушая рассказы о подобных схватках или, иногда, упражняясь друг с другом.

Правила магических дуэлей очень схожи с правилами маггловского фехтования. В них, как и в маггловских поединках в стародавние времена, назначаются секунданты. Так же как и маггловские, магические дуэли запрещены, и, если в Министерстве узнают о смертельном исходе подобной схватки или даже просто о магическом поединке, произошедшем за пределами дуэльного клуба, люди, участвовавшие в подобном действе, могут быть арестованы. Суть любой дуэли — перехитрить противника, а не убить его.

— Если только он не хочет убить тебя, — серьёзно добавил Тео.

— Во время битвы за Хогвартс… Да и раньше… Я видела немало настоящих поединков… Многие из них оказались смертельными, так что, да, я знаю об этом, — ответила Гермиона так же серьёзно и, прикусив нижнюю губу, положила палочку на стоящий справа журнальный столик. — Знаешь, я передумала: не хочу больше никаких дуэлей.

Заметив внезапную перемену её настроения, Нотт некоторое время молчал, но всё же спросил:

— Почему? — положив палочку на столик рядом с её, он подошёл ближе. — Слишком устала после вчерашнего ночного приключения с Маркусом? Или для тебя, как и для Малфоя, сейчас ещё слишком раннее утро?

— Ничего такого, поверь. Просто поняла, что в дуэлях, даже магических, нет ничего забавного, — заявила Гермиона. — Одна лишь мысль о них вызывает у меня жуткие воспоминания и заставляет съеживаться. Мне не нужно учиться правильной технике магических дуэлей и хорошим манерам, и тем более я не хочу использовать полученные знания ни на ком из моих новых друзей. Не знаю, о чём я думала, когда вносила этот пункт в список, — присев на стол рядом с палочками, она добавила: — Видимо, с каждым прожитым днём характер у меня становится всё мягче.

Основательно обдумав её слова, Теодор предложил:

— Мы всё ещё можем подраться на дуэли, только давайте превратим её в игру… Что-то вроде маггловской «Правды или действия». Вы когда-нибудь занимались маггловским фехтованием?

Подняв голову, Гермиона удивлённо вздёрнула бровь.

— Нет… И я не уверена, что понимаю, какое отношение имеют фехтование или магическая дуэль к маггловской игре, — помолчав секунду, она спросила: — Ты умеешь фехтовать?

Нотт кивнул.

— Наш преподаватель считал, что мы обязательно должны учиться этому виду спорта. Говорил, что оно поможет нам поддерживать себя в форме… А как играть в «Правду или действие» и так все знают, даже в магическом мире. Ну же! Я бросаю вам вызов! Пойдёмте! — он протянул ей руку.

— Куда? — спросила Гермиона, с сомнением глядя на его ладонь.

Но Теодор не ответил. Вместо этого он схватил её за руку, попутно умудрившись сгрести со стола их палочки, и аппарировал.

Несколько секунд спустя они очутились в обшитой панелями зале, одна стена которой состояла сплошь из зеркал. Пока Гермиона разглядывала эту странную комнату, Тео осмотрел её с ног до головы и заметил:

— Ваш наряд не соответствует тому, чем мы будем заниматься, мисс Грейнджер. Фехтование требует соответствующей экипировки.

В ту же секунду ловким взмахом палочки он преобразил её одежду во что-то, по своему виду напоминающее маггловский костюм фехтовальщика за минусом маски. Вернув Гермионе её палочку, он подобным же образом транформировал и собственный наряд.

— Ну вот, — улыбнулся Теодор, — вместо рапир воспользуемся палочками, но бросаться в друг друга заклинаниями и проклятьями не будем. Мы станем наносить удары и отбивать контрудары жалящим заклинанием. Каждое попадание приравнивается к одному баллу. Пять баллов приносит победу. Победитель получает право задать проигравшему вопрос или попросить его сделать что-либо.

Улыбаясь и возбуждённо сверкая глазами, Тео обошёл вокруг неё ещё раз, держа палочку в опущенной руке.

— Вы можете защищаться, выставляя обычный магический щит, либо попытаться поразить меня жалящим заклинанием, но не более того. Никаких опасных проклятий. Вам понятны условия?

— Звучит достаточно просто. Думаю, я вполне способна победить тебя.

Теодор отсалютовал палочкой, Гермиона повторила жест за ним. Он поклонился, она сделала то же самое. Оба развернулись, чтобы разойтись в противоположные углы зала, и Гермиона тут же почувствовала, как что-то обожгло её пониже поясницы. Быстро обернувшись, она потёрла пострадавшую ягодицу и спросила:

— Ой! Что это было?

— Правило первое: никогда нельзя поворачиваться к противнику спиной.

Он выглядел таким довольным! Гермиона не могла вспомнить случая, чтобы Теодор Нотт когда-нибудь вот так сиял улыбкой.

— Но я не знала, что дуэль уже началась! — возмутилась она. — Мы не сказали «к бою»… Мы вообще ничего не сказали!

Нахально улыбнувшись, Нотт отчеканил:

— К бою! Дуэль началась. Счёт: один — ноль.

Пусть первое очко пошло и не в её пользу, Гермиона была счастлива уже только тем, что Тео весел.

Он принял стойку, подняв полусогнутую руку вверх, а вторую вытягивая перед собой с палочкой наперевес, Гермиона сделала то же самое. Тео напал, посылая жалящее заклинание, она легко блокировала его выпад. Так они и продолжали танцевать, то наступая, то уклоняясь, то прорываясь вперёд, то отступая, пока Нотт снова не ужалил её, на этот раз в правое плечо.

Опустив руку с палочкой вдоль туловища, Гермиона потёрла пострадавшее место.

— Два — ноль, — заявил он.

— Да. Я умею считать, — прошипела она раздражённо.

Гермиона наставила на него палочку, и они вновь медленно закружили друг напротив друга. Вскоре жалящие заклинания заполнили всё пространство вокруг них. Теодору снова удалось поразить её, на этот раз в левую руку, что только ещё сильней разозлило Гермиону, особенно когда он громогласно объявил:

— Три — ноль. Вы хотя бы один балл собираетесь сегодня заработать, мисс Грейнджер?

Она достала его сразу после этих слов! Послала заклятье, которое ударило его прямо в грудь! Ударило так сильно, что отшвырнуло его к стене.

С трудом поднявшись с пола, Тео потёр больное место ладонью и оторопело уставился на неё.

— Какого черта, мисс Грейнджер? Готов поклясться, вы использовали на мне что-то посильней жалящего заклинания.

Гермиона расстроенно ахнула, бросилась к нему, торопливо извиняясь за то, что не сдержалась, а Теодор тут же воспользовался возможностью, ужалив её заклятьем точно в солнечное сплетение. Она, как подкошенная, рухнула на спину.

Оглушенная, она лежала, уставившись в потолок, и моргала, как ненормальная, пытаясь переждать мелькающие в глазах «звёздочки», когда в поле зрения наконец появилось его лицо. Всё-таки сострадание оказалось Нотту не чуждо, так как черты его лица были искажены тревогой, но, увидев, что с Гермионой всё в порядке, он тут же заулыбался. Желая оказать помощь, Тео предложил ей руку. Гермиона уже потянулась к ней, когда вдруг подумала:

"Можно же получить ещё балл!" — направила на него палочку и нанесла самое сильное жалящее заклинание, какое только смогла сотворить.

Теодор выругался, затряс рукой, выронив палочку, и шлёпнулся на пол рядом с ней.

— Это было очень по-гриффиндорски, мисс Грейнджер, — поморщился он, по-прежнему баюкая пострадавшую руку здоровой.

Гермиона подползла к нему и удовлетворённо парировала:

— Я тоже так думаю. Теперь результат четыре — два, правда, всё ещё в твою пользу.

С усилием поднявшись, она протянула Тео руку.

— Без обид?

Он лишь улыбнулся, подумав:

«Неужели она так никогда ничему и научится?..»

А затем, потянувшись к её руке, быстро перекинул палочку и ужалил в правую ладонь. Когда она запрыгала на месте от боли, Нотт откинулся на спину и довольно рассмеялся.

— Пять баллов мои! Я выиграл!

— Это было подло! — закричала Гермиона, придерживая ноющую руку.

— Нет, это было по-слизерински! Или вы с чем-то не согласны?

Теодор поднялся, а она опустилась на пол. Быстро превратив фехтовальные костюмы в их прежние наряды, он остановился рядом с ней, удивлённо наблюдая, как Гермиона продолжает баюкать пострадавшую руку, которая, очевидно, до сих пор продолжала болеть.

— Да ладно! Не будьте ребёнком, не настолько уж вам и больно, как изображаете, — сказал Тео, подходя совсем близко. — Вы ужалили меня заклинанием на гораздо более близком расстоянии, но я уже и забыл об этом. А теперь, дайте-ка подумать… Что же от вас потребовать? Ответ на вопрос или исполнение желания?

На несколько мгновений Нотт погрузился в размышления, медленно постукивая пальцем по подбородку, затем снова взглянул на Гермиону.

Она всё ещё бережно покачивала руку, пытаясь успокоить боль.

— Да что с вами такое?

Гермиона посмотрела на него, и Тео подумал:

«Выглядит она так, словно рука и в самом деле сильно болит».

— Вставайте, мисс Грейнджер, я не куплюсь на ваши уловки. Поединок закончился. Хотите, чтобы я пожалел вас, наклонился, а вы снова могли бы ужалить меня, да?

Она помотала головой в знак отрицания.

— Поднимайтесь с грязного пола, — приказал Теодор. — Иначе вся ваша одежда помнётся.

Гермиона ещё раз мотнула головой.

— Да я гораздо сильней ужалил вас в грудь, чем в руку! — недоумённо признался он.

— Знаю, — простонала Гермиона, — но там у меня всё было целёхонько, а ладонь я поранила сегодня, не помнишь? Ножом. Ты без предупреждения заявился ко мне в квартиру и напугал, когда я резала яблоко. Теперь рана открылась.

Она подняла руку, показывая ему тонкую ломаную линию, из которой сочилась красная кровь.

Теодор чувствовал себя таким ослом!

Нахмурившись, он шумно вздохнул, опустился на колени рядом с ней и спросил:

— Почему вы сразу не сказали?

— Я сделала это только что.

Он придвинулся совсем близко и, положив её руку себе на колени, внимательно осмотрел её. Нежными прикосновениями пальцев пробежавшись вокруг раны, он поднёс палочку, снова залечил порез и произнёс обезболивающее заклинание.

Тео сидел совсем рядом и держал её ладонь на своих коленях, склонив голову так низко, что Гермионе была видна только его макушка.

— Откуда ты знаешь исцеляющие заклинания?

Пожав плечами, он ответил:

— Я мечтал стать целителем.

— Почему же не стал?

— Не сложилось, — проронил он, а Гермиона подумала, что это и не ответ вовсе.

Теодор склонил голову ещё ниже и, прижав большой палец к её ладони, медленно начал водить по центру, словно рисуя круги.

— Тео? — позвала она тихонько.

Он держал её руку в своей, и, хотя Гермионе это нравилось, она всё же спрашивала себя:

«Должна ли я отнять у него ладонь?»

Она столько всего хотела выспросить у этого мужчины. Так мечтала разобраться: какой же он на самом деле…

«Но у меня уже не осталось времени. Я так и не успела узнать его поближе, пообщаться с ним, стать ему… кем-нибудь. У меня совсем нет времени на то, чтобы выяснить все его секреты. Или влюбиться…»

Эта последняя мысль пробудила в Гермионе нестерпимую, мучительную тоску.

Быстро выдернув ладонь из его руки (это судорожное движение вынудило Теодора внимательно взглянуть в её лицо), она резко поднялась и спросила:

— Так ты собираешься задавать вопрос? Или мне придётся выполнять желание?

— Верно, — он встал и отряхнул брюки. — Думаю, раз я выиграл, то сначала задам вопрос. Но если вы не ответите, тогда придётся выполнять моё желание.

— Вопрос или желание, — почти раздражённо повторила Гермиона и, почувствовав страшную усталость, отступила к стене, почти без сил привалившись к ней. — Решай уже.

— Хорошо, мисс Грейнджер, — Нотт подошел совсем близко и взял её за руку, из-за чего Гермиона вскинула голову, удивлённо уставившись на него. — Скажи мне, почему ты составила список из двадцати пунктов, а нам показала всего шестнадцать?

— Ты видел оставшуюся часть списка? Ту, что спрятана в книге? Я так и думала! Вот почему я изменила охранные заклинания! — вскрикнула она, тщетно пытаясь выдернуть ладонь из его хватки.

Он лишь ещё крепче сжал пальцы.

— Сознаюсь: я пытался… Но не успел прочесть ни слова, заметил только пропущенные номера, — честно признался Тео. — Что там в продолжении списка, мисс Грейнджер? — спросил он почти шепотом, отрывая её от стены и притягивая к себе.

У Гермионы совсем не осталось сил, поэтому она оперлась на него и, не поднимая головы, пробормотала:

 — Спроси меня о чём угодно другом, и я почти на всё отвечу. Спроси, почему я составила этот список… И я скажу: потому что устала ждать, когда же смогу жить для себя… А сейчас чувствую: моё ожидание наконец закончилось, я живу и получаю удовольствие от этого…

Она взглянула на него и поняла: Теодор до сих пор держит её за руку, ей это нравится, и совершенно не хочется, чтобы он отпускал её… Стоило только это осознать, и Гермиону охватила паника, заставившая сменить тему.

— Спроси меня, почему я не отказалась от помощи мужчин, с которыми бы никогда раньше не решилась связаться, и я отвечу, что только от вас я и могла принять эту помощь. Хочу признаться, что за последнюю пару недель, общаясь с клубком «змеёнышей», я получила больше удовольствия, чем за всю прошедшую жизнь.

Спроси, почему мне необходимо выполнить все пункты до дня рождения, и я отвечу: для меня это жизненно важно… Но никогда, никогда больше не спрашивай, что написано на втором листе списка! Не спрашивай, что за желания стоят под номерами от семнадцатого до двадцатого, потому что они касаются только меня! Предназначены только для моих глаз и... не столь уж важны, потому что я вообще не собираюсь их выполнять!

Гермиона снова попыталась вытянуть ладонь из его руки, но Тео держал её крепко. Тогда она попросила:

— Задайте любой вопрос, но только не этот, мистер Нотт!

— Хорошо, мисс Грейнджер, — он говорил мягким, успокаивающим голосом, одной ладонью всё ещё сжимая её пальцы, а второй плавно ведя по её щеке. — Мерлин свидетель: у меня у самого достаточно секретов, так что я не в праве покушаться на ваши.

Тео поднёс её руку к губам и поцеловал, а затем, развернув, так же нежно коснулся ладошки. Кожей ощутив его лёгкое дыхание и тёплые губы, Гермиона почувствовала головокружение.

— Раз на мой вопрос нет ответа, как насчёт желания? — тихо поинтересовался он.

Гермиона молча кивнула, наблюдая из-под полуприкрытых век за тем, как его лицо склоняется всё ниже и ниже, рот почти касается её рта, а с губ, замерших совсем близко, срывается:

— Я хочу, чтобы ты поцеловала меня.


Глава 18. Я хочу держать тебя за руку

...А когда я касаюсь тебя,
Сердце счастьем моё наполняется.
И чувство это, любовь моя,
Скрывать не получается…

(«I Want To Hold Your Hand», « The Beatles»)




«Я, Теодор Нотт, посмел вот так запросто потребовать, чтобы Гермиона Грейнджер поцеловала меня? Я точно сошёл с ума…

Не хотел я говорить этого вслух! Вообще не понимаю, что заставило меня сказать это!

Может быть, вместе с последним жалящим заклинанием она заодно наслала на меня Империо? А может, я слишком сильно ударился головой, когда врезался в стену? Нет, скорей всего, я наконец-то чокнулся!

Потому что не хотел я целовать её!.. Так ведь?»


Нет. Теодор не хотел этого. Верней хотел не только этого. Он мечтал о гораздо большем… Мечтал уже довольно давно, но подавлял подобные желания, потому что в глубине души понимал: он недостаточно хорош для мисс Грейнджер... Недостаточно хорош для любой девушки. Трагическая развязка в отношениях с Асторией подтвердила это.

Однако даже осознание собственной ущербности не позволяло Нотту игнорировать тот факт, что ему хотелось держать Гермиону Грейнджер в объятьях, крепко прижимать её к себе, целовать до бесчувствия. Тео безумно желал изучить губами каждый квадратный миллиметр нежной кожи, языком провести рваную линию от первой до последней веснушки на её теле. Он мечтал, запустив пальцы в роскошные волосы, запрокинуть её голову и насладиться всеми тайными местечками и укромными уголками её рта. Хотел распробовать пухлые, мягкие, алые губы. Сгорал от желания видеть дрожащие и слабеющие колени Гермионы в тот миг, когда будет вжиматься между её бёдер и слушать, слушать, как она взволнованно и нетерпеливо зовёт его по имени…

— Тео?

Пытаясь вернуться в действительность, Теодор тряхнул головой.

— Что ты сказал? — переспросила Гермиона, уставившись на него ясными, огромными от удивления карими глазами.

«Салазар мой! Кого я пытаюсь обмануть? Она так красива! Я хотел её поцеловать и хотел ещё много всего, что обычно следует за поцелуями… Потому что люблю её».

В этот момент Теодор Нотт понял, что обречён.

Он держал Гермиону Грейнджер в объятьях. Одной рукой обвивая стройную талию, второй Тео всё ещё придерживал её раненую ладонь возле своего лица (он только что поцеловал эту ладошку, причём не единожды, но дважды: тыльную сторону и чуть интимней – в самый центр).

Он не хотел! Честно!.. Но Гермионе было больно, и он просто пытался отвлечь её, забрать хотя бы часть этой боли себе, поэтому и поцеловал... Однако эти невинные, казалось бы, прикосновения разожгли огонь, сокрушивший в его душе все преграды, что он выстраивал. Огонь настолько сильный, что Теодор понял: он хочет большего!..

Рты их почти соприкасались, поэтому, когда секунду назад Гермиона назвала его имя, дыхание её коснулось губ Тео трепещущим шёпотом, робким предвестником того счастья, что ожидало впереди, обещанием…

Поцелуя…

Поцелуя, о котором Нотт мечтал денно и нощно с тех пор, как влюбился в бывшую гриффиндорскую принцессу: с того вечера в прошлом году, когда они праздновали день рождения Эдриана...

Одетая в белое платье со скромным декольте, достаточно короткое для того, чтобы прекрасно продемонстрировать загорелые ноги, в тот день Гермиона выглядела как настоящий ангел. Стоило Теодору увидеть её, и в голове у него сразу возникли строки стихотворения «Она идет во всей красе…»* — настолько она была неотразима.

Он понял сразу: Гермиона Грейнджер слишком хороша, слишком чиста, слишком невинна и слишком прекрасна для него… Он уже разрушил жизнь одной достойной девушки. Разрушил столь жестоко, что она лишила себя этой жизни! Поэтому не собирался снова погружаться в эту затягивающую бездну. Тем более в компании мисс Грейнджер! Даже несмотря на то, что каждая частичка его тела протестовала против подобного решения.

Однако в ту ночь Гермиону, казалось, влекло к Теодору так же непреодолимо, как и его к ней. Она сама подошла к нему, и Тео, прикрыв глаза и затаив дыхание, подумал:

«Вот она… Здесь…»

Нотт не смог сдержать удивления, когда мисс Грейнджер подошла к дереву, под которым он сидел. И даже не попытался ответить на её приветствие.

Она, как обычно, обратилась к нему «мистер Нотт» (что всегда казалось ему милым) и спросила, занято ли место рядом с ним. Поболтав о том о сём и ни о чём, Гермиона наконец поднялась, намереваясь покинуть его, и Тео с удивлением обнаружил, что рука его крепко сжимает её ладонь (так же крепко, как сжимала и сейчас: видимо, и в тот день он совершенно потерял над собой контроль). Он буквально силой усадил её обратно на стул и сказал:

— Останьтесь, мисс Грейнджер.

Это была не просьба. Приказ. Страстное желание того, чтобы Гермиона оставалась рядом с ним. Ибо только в её присутствии Теодор обрёл умиротворение и покой впервые с тех пор, как умерла Астория. Впервые (как подсказывала ему память) вина, которую он чувствовал, боль, тоска — всё это отодвинулось в тень, и его согрело счастье. Яркой искрой, путеводной звездой засияла Гермиона в тусклом сумраке его безрадостной жизни.

Стискивая её ладонь под тем деревом, Тео подумал:

«Обычно я терпеть не могу прикасаться к людям, не говоря уже о том, чтобы держать кого-то за руку. Но вот он я: вцепился в руку девушки, которую едва знаю, мы сидим под тисовым деревом, она что-то рассеянно говорит, а я слушаю, лишь изредка вставляя несколько слов.

Не хочу её отпускать… Никогда…»


В тот день он понял, что хочет держать Гермиону Грейнджер за руку вечно, потому что влюбился в неё.

А сейчас… Сейчас Теодор чувствовал себя совсем по-другому…

«Осёл! Дурак! Признался в том, что хочу поцеловать её!.. Нет! Ещё хуже: посмел потребовать, чтобы она меня поцеловала! Я спятил! Сошёл с ума! Окончательно потерял рассудок!»

Разгадка сумасшествия крылась в том, что Теодор Нотт ревновал. Его мучили зависть и жадность! Он был оскорблён вопиющей несправедливостью!

Он уже понял, что Маркус несомненно переспал с Гермионой прошлой ночью. Малфой даже не скрывал, что хотел её. У Эдриана однажды уже был секс с ней (Тео знал, но Гермиона была не в курсе его осведомлённости). Ему не было известно, обломилось ли что-то Блейзу. Теодор даже не был уверен, хотел ли её Забини… Но зная друга (а уж он-то его знал!), подозревал, что и тот не остался в стороне.

«Но ведь они относятся к ней совсем не так как я!»

Он-то испытывал к этой девушке настоящие, глубокие, искренние чувства и не собирался опошлять их связью с этим чёртовым списком или с оплатой за помощь с заданиями! Тео не хотел, чтобы она ставила его в один ряд со всеми, он мечтал об особенном отношении к себе. Более того, другие змеёныши, помогая с выполнением заданий, может быть, и использовали мисс Грейнджер в своих интересах, но Теодор не хотел… не мог поступить с ней подобным образом…

«Если я и поцелую её, то только после завершения списка! Пусть сейчас я и желаю этого очень, очень сильно! Настолько сильно, что, кажется, моя голова… Ну, хорошо-хорошо, обе мои головы вот-вот взорвутся от напряжения!»

Нотт вспомнил о том, что произошло с Асторией (как несправедливо они обошлись с ней, и как ей было больно, когда она узнала правду), и это помогло ему отпустить мисс Грейнджер. Удерживая её в объятьях, он знал, конечно, что Гермиона сильней Астории, что она никогда не покончит с собой, что она отчаянно хочет жить (и, несомненно, проживёт ещё очень долго), но всё-таки… Всё-таки он не хотел рисковать. Не мог он причинить боль ещё одной девушке, добиваясь цели обманом и уловками.

Ведь для него этот кажущийся обычным поцелуй значил намного больше…

Поэтому Тео выпустил её ладонь из своей. А убирая руку с тонкой талии, намеренно скользнул ею по округлой попке Гермионы, потому что он ведь, в конце концов, не был святым и безумно желал эту девушку.

Попятившись, Теодор пробормотал:

— Это была шутка. На самом деле я собирался задать вам вопрос, мисс Грейнджер, а не требовать выполнения желания… — он перевёл дыхание и продолжил: — И вы должны ответить правдиво.

Повернувшись к Гермионе спиной, он, на секунду прикрыв глаза, выровнял дыхание, натянул на лицо маску обычной сдержанности и осторожными движениями попытался унять некстати поднявшее голову вожделение.

Когда Тео развернулся обратно, ему показалось, что на лице мисс Грейнджер мелькнула тень разочарования, и понял, каким идиотом, болваном чёртовым оказался: у него появился шанс поцеловать её, но он всё испортил! Вместо того чтобы проявить слизеринский характер, он попытался изобразить из себя галантного гриффиндорца и что получил в итоге? Мучительную, не желающую затихать эрекцию и красивую девушку, стоявшую перед ним с разочарованным лицом! Если бы всё это не навевало кошмарных воспоминаний об Астории, возможно, Теодор всё-таки решился бы и поцеловал мисс Грейнджер.

***


Гермиона почувствовала, что пульс её зачастил в таком темпе, в котором не сумела бы сыграть даже вся группа ударных инструментов Лондонского симфонического оркестра!

Теодор обнял её и склонился так близко, что волосы на висках почти касались её щеки. Всё ещё придерживая раненую ладонь возле лица, он поднёс её ко рту, по-рыцарски целомудренно поцеловал тыльную сторону, затем, приоткрыв губы и согрев кожу тёплым дыханием, более интимно коснулся самого центра.

Поцелуй этот, словно электрический разряд, пронзил её с головы до ног!

Почувствовав головокружение, Гермиона непроизвольно сжала пальцы, вцепившись в его широкую ладонь. Она заметила, что Теодор напряжённо стиснул челюсти, заметила, что по-прежнему непроницаемые светло-карие глаза дерзко блеснули, но оказалась совершенно не готова к его вопросу:

— Раз ответа нет, как насчёт желания?

В растерянности она лишь молча кивнула, наблюдая из-под полуприкрытых век за тем, как его лицо склоняется всё ниже и ниже, а рот почти касается её рта.

«О, пожалуйста! — подумала Гермиона. — Пожалуйста, пусть он решится поцеловать меня! Я так долго об этом мечтала! Так долго мучилась вопросом: на что это будет похоже! И, кажется, наконец-то дождалась».

С губ, замерших совсем близко, сорвались слова, которые она столь сильно желала услышать от него:

— Я хочу, чтобы ты поцеловала меня.

Гермиона замерла.

Она ведь только что думала об этом, и то, что Тео озвучил её мысли, потрясло её! Она не смогла скрыть изумления. Судя по выражению лица, Теодор был ошарашен своими словами не меньше.

Гермиона уже давно мечтала поцеловать этого мужчину (задолго до того, как на неё пало смертельное проклятие), потому что любила его. И вот сейчас это должно было случиться!

Впервые Гермиона поняла, что испытывает какие-то чувства к Теодору Нотту, когда начала работать в Министерстве с Эдрианом Пьюси. Эдриан часто рассказывал ей о друзьях, вот только Нотта Гермиона помнила очень смутно, хотя они и ходили в одну и ту же школу.

Она знала, что Тео учился на Слизерине, был одного с ней возраста, считался лучшим другом Драко и Блейза Забини. Знала, что он был красив. Остальные воспоминания словно туманом заволокло. Так что, по сути, Теодор Нотт оставался для неё загадкой.

Как бы то ни было, Эдриан отзывался о друге с особой теплотой. И столько рассказывал о нём, что постепенно Гермионе начало казаться, что она знает этого мужчину. Ну, или, по крайней мере, хочет познакомиться с ним поближе.

После того как умерла Астория Гринграсс, Тео начал чаще появляться в Министерстве, хотя и не работал там, а владел собственным бизнесом. Иногда он целый день просиживал в приёмной рядом с их кабинетом (у него не было допуска) только ради того, чтобы поговорить с Эдрианом. А порой подолгу мерял шагами просторный Атриум, ожидая возвращения Маркуса Флинта с судейства матча по квиддичу.

Гермионе случалось увидеть его в столовой Министерства, иногда в одиночку, а когда и в компании кого-нибудь из змеёнышей.

Она знала, что смерть Астории окружена какой-то тайной, и что Гринграссы, будучи богатой и уважаемой чистокровной семьёй, скрывали скорбные подробности от посторонних. Эдриан как-то проговорился, что Теодор тоже замешан в этой трагедии, и она ужасно на него повлияла. Но это и всё, что он смог рассказать, не нарушая данного обета.

Гермиона попыталась выспросить подробности у Гарри (зная, что как аврор, он должен был участвовать в расследовании), но впервые за время их знакомства друг ответил на просьбу отказом. Её это просто взбесило!

Гермионе оставалось лишь предположить, что Пьюси вынужден молчать из-за строгого соблюдения неофициальных правил клуба «Змеиное логово». И всё же она чувствовала сострадание и ещё что-то к тихому и печальному другу Эдриана. Это «что-то» не было жалостью. Но сразу она не смогла определить, что же за чувство поселилось в ней, а потом и вовсе прекратила бесплодные попытки разобраться. Просто позволила ему расти и созреть… Видимо, это была любовь, потому что чем чаще Гермиона сталкивалась с Теодором Ноттом, тем ясней понимала, что влюблена в него.

Как-то раз в прошлом году Пьюси организовал пикник в честь своего дня рождения и пригласил туда Гермиону. Она не собиралась идти, но, как раз расставшись со своим парнем, в последний момент решилась. Если честно, она согласилась, потому что знала: Тео будет там. Весь последний год он постоянно присутствовал рядом с Эдрианом и хотя почти не обращал внимания на Гермиону, редко разговаривал с ней, неизменно обращаясь «мисс Грейнджер», она всё-таки обнаружила, что ей очень нравится, когда Теодор Нотт находится рядом.

Заметив тем вечером, что он устроился в саду на одном из двух стоящих под деревом стульев, она с трудом, но поборола инстинктивное желание подойти к нему. Вместо этого она некоторое время изучала его. Вечеринка шла полным ходом, но Тео казался всё таким же тихим и замкнутым. Когда Гермиона поинтересовалась его самочувствием, Эдриан ответил, что Теодор по-прежнему печален, но ему уже становится легче.

Гермиона ненавидела, когда он грустил. Оптимистка по жизни, она была стопроцентно убеждена, что смогла бы сделать его счастливым когда-нибудь.
Поэтому всё-таки подошла к нему.

— Здравствуйте, мистер Нотт. Место рядом с вами занято?

Он взглянул на свободный стул, потом на Гермиону.

— Вы серьёзно, мисс Грейнджер? Разве похоже, что на нём кто-то сидит?

Гермиона рассмеялась, потому что ответила бы так же. Присев рядом, она осталась с ним до конца вечеринки. Они не болтали взахлёб, просто время от времени разговаривали о том о сём. И просто сидели вдвоём под деревом, в то время как остальные ели и развлекались.

В какой-то момент Гермиона начала вставать, чтобы пойти в ванную, но Тео, схватив за руку, усадил её обратно на стул и предложил:

— Останьтесь, мисс Грейнджер.

Догадавшись, что он отчаянно нуждается в её компании, она послушалась. И не пожалела, потому что Тео так и держал её за руку всё оставшееся время.

Когда Гермиона поёжилась и посетовала на вечернюю прохладу, он высвободил её ладошку и накинул ей на плечи пиджак, который оказался тёплым и к тому же чудесно пах Теодором. Она кивнула в знак благодарности и услышала в ответ подчёркнуто вежливое бормотание:

— Пожалуйста.

Минуту спустя, когда он прикончил сливочное пиво, Гермиона протянула ему свой стакан, и он запросто, без пререканий, взял его.

Подали торт, и Нотт поднялся, отправившись за положенной порцией лакомства. Гермиона не двинулась с места. Он принёс два куска: один для себя и второй — для неё. Она улыбнулась, вновь благодарно кивнула, и он так же молча вернул ей кивок.

Потом запускали фейерверки, и пока все остальные собрались полюбоваться распускающимися в небе яркими огненными фигурами, они остались на своих местах.

Лишь раз Тео указал пальцем вверх, привлекая её внимание к взорвавшемуся над их головой красному дракону. Гермиона улыбнулась. После этого вместо фейерверка Тео смотрел только на неё. Она знала, что он не отрывает от неё взгляда, но делала вид, что ничего не замечает.

Когда празднование дня рождения закончилось, и большинство гостей разъехались, Гермиона повернулась к Теодору.

— Ну, спокойной ночи, мистер Нотт. Я сегодня весело провела время.

Она встала, пригладила белое платье и, ожидая ответа, заглянула в его карие глаза.

— Да… Ну, спокойной ночи, мисс Грейнджер. Спасибо, — отозвался он, потянувшись за накинутой ей на плечи курткой.

Гермиона собиралась спросить, за что он благодарит, когда Тео наклонился и поцеловал её в щёку. Он не предупредил её об этом: никакой прелюдии, даже вздоха не было перед поцелуем. Просто короткое, тёплое, влажное прикосновение к щеке и всё.

Она окончательно и бесповоротно влюбилась в него в ту ночь…

«А теперь он решился потребовать, чтобы я поцеловала его. На самом деле поцеловала, по-настоящему!»

После той вечеринки Гермиона часто думала вот о чём:

«Что бы произошло, если бы я в тот вечер взяла инициативу в свои руки? Что могло бы случиться, если бы я не попятилась после того целомудренного поцелуя в щёку? Что если бы я, встав на цыпочки, положила бы ладонь на его плечо, поцеловала бы в ответ так же в щёку, а затем обвила бы его шею руками, прижав к себе крепко-крепко?..»

Однако теперь всё это не имело значения, ведь он только что потребовал с неё выигранный поцелуй, а Гермиона Грейнджер никогда не оставляла долгов… Она уже давно мечтала об этом, горела желанием поцеловать его. И сейчас наступил тот самый долгожданный момент: Тео держал ее в своих объятиях, лицо его склонялось всё ближе, губы почти касались её губ, когда он произнёс:

— Я хочу, чтобы ты поцеловала меня.

А потом… ничего не произошло…

Теодор по-прежнему стоял очень близко, но ничего, ничего не происходило!

— Тео? — позвала его Гермиона.

Он тряхнул головой.

— Что ты сказал?

Она переспросила не потому, что не расслышала. Гермиона хотела, чтобы Теодор повторил свои слова, потому что боялась, что он может передумать.

Нотт медленно выпустил её из объятий и так же медленно произнёс:
— Это была шутка. На самом деле я собирался задать вам вопрос, мисс Грейнджер, а не требовать выполнения желания… — сглотнув, он продолжил: — Вы должны ответить правдиво, — и отвернулся.

Гермионе от негодования хотелось кричать!

«Да что с ним такое? Почему бы ему не поцеловать меня наконец? Что со мной не так? Почему он не хочет этого?!»

Теодор снова повернулся к ней, и Гермиона, хотя и была разочарована, изо всех сил постаралась скрыть это своё чувство.

«Ну и славно! Раз он не желает поцеловать меня, тогда и я не хочу целовать его. В моём распоряжении осталось чуть больше пяти месяцев. Слишком мало для того, чтобы влюбляться. У меня есть целый список того, что я должна успеть сделать за этот срок, и ни в одном пункте этого списка (по крайней мере, с первого по шестнадцатый) любовь не значится. Она только всё усложнила бы. Отняла бы слишком много времени. Потребовала бы слишком много усилий. Не считая того, что у этого мужчины слишком много тайн и слишком много скелетов в шкафу!

Да и не так уж здорово, наверное, целовать Теодора Нотта! В последнее время я и так занималась этим с несколькими великолепными мужчинами. Не нужен мне его поцелуй, и в список мужчин, которых я целовала, добавлять его тоже не собираюсь!»


Вскинув на него взгляд и ткнув пальцем правой руки почти ему в лицо, Гермиона выпалила:

— Я отказываюсь участвовать в ваших глупых играх! Кроме того, не собираюсь отвечать на ваши вопросы, мистер Нотт. Признаюсь честно: я очень рада, что вы забрали свой фант, не использовав, потому что я лучше ежа расцелую, чем такого… такого, как вы!

Склонив голову набок, Тео недоверчиво изучал её краешком глаза.

— Серьёзно? — он схватил её за палец, крепко удерживая.

— Конечно!

— Никогда не считал тебя лгуньей, но должен признаться, не верю ни единому слову, — съязвил он и, резко дёрнув Гермиону на себя, впился в её губы властным поцелуем.

______________________________________________________________
* Стихотворение Джорджа Гордона Байрона (Лорда Байрона) «Она идёт во всей красе» в переводе С.Я. Маршака.

"Она идет во всей красе
Светла, как ночь ее страны.
Вся глубь небес и звезды все
В ее очах заключены,
Как солнце в утренней росе,
Но только мраком смягчены.

Прибавить луч иль тень отнять -
И будет уж совсем не та
Волос агатовая прядь,
Не те глаза, не те уста
И лоб, где помыслов печать
Так безупречна, так чиста.

А этот взгляд, и цвет ланит,
И легкий смех, как всплеск морской, -
Все в ней о мире говорит.
Она в душе хранит покой
И если счастье подарит,
То самой щедрою рукой!"




Глава 19. Она покидает дом


Среда. Пять часов. Занимается день…
Неслышно прикроет она спальни дверь.
Оставив записку, что всё объяснит,
Сжимая платок, на кухню спешит.
Тихо откроет заднюю дверь:
Шаг за порог — и свободна теперь.

(«Sheʼs leaving home», «The Beatles»)


У Гермионы сердце пустилось вскачь, когда Тео втянул её в объятья. Частое, неровное дыхание — единственное, что она успела расслышать, почувствовать кожей прежде, чем он без предупреждения накрыл её губы своими. Руки словно сами собой взметнулись к его крепким плечам, обласкали сильную шею и запутались в густых, длинных, тёмных прядях. С каким-то яростным, безумным возбуждением влюблённые вжимались телами, впивались друг в друга жадными ртами. Гермиону словно затягивало в водоворот. Сознание её погружалось во тьму, и лишь единственная, неясная, ускользающая мысль ещё кружила где-то рядом безумной, отчаянной птицей:

«Люби меня… Спаси, помоги мне… Люблю тебя!.. Не хочу умирать!..»

Теодор чувствовал, что растворяется, тает в новых, необыкновенных ощущениях, что дарила ему Гермиона. Целовать её наяву оказалось намного лучше того, что он успел нафантазировать (а он представлял себе этот поцелуй бесчисленное количество раз, в абсолютно различных вариациях — от самых скромных, до самых интимных). Её сладкое дыхание и тёплый, влажный рот сводили Тео с ума. Судорожно стискивая пальцы в его волосах, Гермиона сама прижималась всё ближе и тесней. Он застонал и, ещё крепче стиснув в объятьях, практически поднял её на руки, словно драгоценный дар, принимая всё, что она только могла предложить ему.

Их языки скользили, ласкали друг друга нежной, шелковистой гладкостью. Гермионе казалось, она стала невесомой и парит над землёй так высоко, что дух замирает, в то время как у Теодора каждая мышца в теле наливалась сладкой тяжестью возбуждения. Пока их руки, лихорадочно цепляясь, сжимали, ласкали тела, обоих объединяло ощущение того, что они тонут, задыхаются в объятьях друг друга. Но стоило Нотту разорвать поцелуй и, мазнув губами по щеке, спуститься к шее, как Гермиона тут же прерывисто вздохнула и прошептала:

— Тео

А потом заплакала!

Слёзы эти в одно мгновение выдернули Теодора из страстного, горячечного забытья. Вместо того чтобы спросить, почему она плачет, он тут же решил, что просто ошеломил её своим натиском, и теперь, придя в себя, она обижена его поступком.

«Это не должно было случиться».

Эта мысль ударила Нотта, словно пощёчина. Оттолкнув Гермиону от себя, он резко наклонился, согнувшись в талии, и несколько раз глубоко вдохнул.

— Я… сожалею. Этого не должно было произойти. Не знаю, почему мы позволили этому случиться, но… Нет. Больше подобное не повторится.

Гермиона в смятении вскинула дрожащую руку к губам, а потом заторможенно стёрла слёзы, катившиеся по щекам. Её хотелось крикнуть:

«Почему?! — но раненое достоинство не позволило, и она решила: — Ладно. Раз он раскаивается в случившемся, что же… Пусть! Вот только я ни о чём жалеть не собираюсь: какой в этом толк? Я покончила с сожалениями на всю мою оставшуюся короткую жизнь!»

Отвернувшись от Теодора, она нагнулась за палочкой и проронила:

— Согласна. Этого поцелуя не следовало допускать, и подобное больше не повторится… Где мы находимся?

— У меня в подвале.

— Мы даже из дома не вышли? — недоверчиво спросила она, развернувшись.

Прислонясь к стене, Теодор теребил в руках палочку и вместо ответа лишь повторил:

— Мы не можем допустить… это снова, Гермиона.

— Да с чего ты взял, что я захочу когда-нибудь повторить «это»? Если уж на то пошло, я и сегодня желанием не горела! — солгала она, хотя сама поняла, что голос звучит неестественно напряжённо и пронзительно.

Видимо, Тео тоже услышал что-то странное, потому что, оттолкнувшись от стены, протянул:

— Врушка. Получается, мы оба солгали… Но это даже хорошо…

И потянулся дрожащей рукой к ее щеке, но Гермиона уклонилась от прикосновения. Тогда, отдёрнув руку, он продолжил:

— Мои слова не значат, что я не хочу тебя. Просто я не могу допустить, чтобы моё отношение к тебе смешивалось с выполнением этого проклятого списка. Это… неправильно. Если мы действительно питаем друг к другу какие-то чувства, пусть они будут настоящими, — Нотт помолчал и добавил: — Пусть останутся такими и после твоего дня рождения, когда все пункты окажутся выполнены. Тогда мы оба будем уверены, что наше влечение — не временное помрачение рассудка или плата за помощь с реализацией какого-то дурацкого списка.

Гермиона горько рассмеялась.

«Если бы он только знал… Но ведь он ни о чём не подозревает и никогда не узнает правды!»

— Хорошо, — согласилась она.

Воздух в комнате буквально переполнился странным чувством, очень похожим на нежность. Что-то невысказанное бродило между ними. Это ощущение не походило на взаимопонимание или обещание чего-либо, скорей это было своего рода прощание. Чем дольше они смотрели друг другу в глаза, тем отчётливей Гермиона чувствовала, что с каждой минутой тишина, словно острый нож, всё глубже вонзается ей в сердце. Она понимала, что Теодор поступил правильно, сказав «нет»: так было лучше для него, для неё, для всех.

Но кто сказал, что ей это нравилось?

Кто сказал, что ей не было больно?

И кто сказал, что Гермиона забыла, каково это — чувствовать прикосновение его губ, вкушать терпкую сладость рта, прижиматься к сильному, горячему телу и страстно желать его любви?

Её хотелось крикнуть:

«Забери назад свой бессердечный отказ и засунь его себе в задницу! У меня нет времени ждать! После дня рождения меня уже не будет в живых!»

Но потом она поняла, что если Тео действительно испытывает к ней искренние чувства, ожидание будет лучшим исходом. Возможно, оно избавит его от очередной невыносимой боли. Теодор и так почти всегда казался очень печальным. Стоило поберечь его хотя бы в этой ситуации.

Поэтому Гермиона молча кивнула и, не предупредив Нотта, аппарировала в свою квартирку на четвёртом этаже этого огромного дома. Там она быстро собрала чемодан, отправила Эдриану записку с совой и организовала международный портал в Южную Америку. Ей необходимо было на некоторое время уехать.

***


После дуэли Тео на несколько дней заперся у себя в комнате, где единственным его компаньоном стало фортепиано.

Теодор Нотт оказался талантливым самоучкой. Когда ему было всего четыре года, он научился играть на детском пианино. В возрасте десяти лет Теодор искусно, словно опытный виртуоз, исполнял на рояле произведения классиков и давал импровизированные концерты для родителей и друзей семьи.

Повзрослев, он стал играть на фортепиано всё реже и обычно занимался этим лишь в те моменты, когда из-за чего-нибудь слишком расстраивался или радовался.

В этот раз причиной его музицирования стало и то, и другое. За последние три дня Драко стучался в дверь спальни Нотта несколько раз, пытаясь вытащить друга из добровольного заточения, но Тео установил защиту таким образом, что никто не мог войти к нему. Только заглушающее заклинание не поставил. По правде сказать, он даже не вспомнил о нём.

Этим вечером, спустя трое суток после того, как Теодор поцеловал Гермиону, змеёныши как раз должны были, как обычно, собраться на очередную встречу в гостиной Нотта. Однако, вместо того, чтобы обсуждать успехи в реализации списка Гермионы Грейнджер, все они сидели без дела и слушали, как друг играет на фортепиано.

Змеёныши из собственного опыта знали: в счастливые моменты Тео предпочитал Баха или Мендельсона, когда же расстроен — Моцарта или Бетховена. Но сегодня они весь вечер слушали песни, большинство из которых были им незнакомы.

Комната Теодора находилась на втором этаже, но музыка, раскатисто отражаясь от стен и пола, гулко разносилась по всей квартире. Обычно, когда он играл классику, стройные звуки беспрепятственно разливались по дому, естественно вписываясь в интерьер, словно мебель в редко посещаемой комнате, картина на стене или ваза на каминной полке. Но ритмичная музыка казалась неуместной в застывшей, стерильно-чистой реальности обычного размеренного существования Теодора Нотта (особенно, навязчиво звучащий именно сейчас отрывок — отчаянный и даже несколько зловещий).

Драко явно не нравилась подобная, режущая слух разница. Он, как всегда, опоздал и, заявившись последним, громко хлопнул дверью.

— Он всё ещё там?

Маркус, вольготно развалившийся на белоснежном диване, ответил:

— Сегодня уже второй день, кажется?

— Третий, — поправил устроившийся на диване напротив Блейз.

Малфой уселся рядом с Забини и недовольно покачал головой.

Расположившийся на высоком приступке камина Эдриан протянул руку, чтобы погладить присоединившегося к их компании рыжего котёнка.

— Что тут делает малыш Нерон? — спросил Драко.

— Вообще-то его зовут Калигула, — поправил Блейз.

— Я полагал, мы отказались от прочих вариантов и решили назвать его Маркус, в мою честь, — посмеиваясь, подколол друзей Флинт.

Подобрав котёнка, Эдриан посадил его рядом с собой.

— Насколько я помню, Гермиона перестала звать его Бобом или Джорджем и сказала, что теперь его кличка — Джон, в честь парня по имени Джон Леннон. Несколько дней назад она попросила присмотреть за ним, потому что ей необходимо было кое-куда отправиться.

— И куда же отправилась наша гриффиндорская малышка? — моментально подобравшись, спросил Макус и, ожидая ответа, принял вертикальное положение.

— В Перу. Сказала, что ей нужно увидеться с Поттером и Уизли, — Эдриан опустил котёнка на пол.

— Зачем кому-то, если только он не сумасшедший, отправляться туда? — спросил Драко.

— После такого вопроса около тридцать миллионов перуанцев могли бы обидеться на тебя, Малфой, — с лёгкой ухмылкой поддел друга Эдриан.

Драко показал ему поднятый средний палец.

— Я от стыда просто дар речи потерял. Простите меня, перуанцы, и позвольте перефразировать: зачем кому-то, если только он не сумасшедший, отправляться к Поттеру и Уизли?

Сидящий рядом Блейз сдавленно хохотнул, а Эдриан ответил:

— Она написала, что запуталась и хочет повидаться с лучшими друзьями.

— А мы тогда кто? Чёрт-те что и сбоку бантик? — обиженно надулся Драко.

«Чёрт-те что и сбоку бантик?» — беззвучно проартикулировал Маркус, уставившись на Блейза.

Тот снова усмехнулся и пожал плечами.

Фортепиано по-прежнему продолжало играть. Драко нервно глянул на потолок и возмутился:

— Нет! Ну, серьёзно! Что за хрень он играет? Никогда ничего подобного у него не слышал. Я не любитель классической музыки и терпеть не могу маггловскую попсовую дребедень, но даже на мой взгляд это звучит чертовски мрачно! — уставившись на друзей, он продолжил: — Почему он заперся в комнате, а? Он не был в таком состоянии, даже когда умерла Астория… Они с Грейнджер не поладили на последнем задании? Поэтому она как сквозь землю провалилась?.. Кстати, никого не волнует, что котёнок запросто дерёт диван?

Опустив глаза, Маркус увидел, что маленький паршивец действительно с удовольствием дерёт когтями софу, поднял его с пола, заклинанием привёл в порядок обивку и унёс котёнка в ванную комнату. Вернувшись в гостиную, он предложил:

— Какой пункт они собирались выполнить? Думаю, нам следует всё-таки разобраться с этим на совещании.

— Магическая дуэль, — ответил Драко. — И, видимо, что-то пошло не так. Мне казалось, они собирались повеселиться. По крайней мере, когда я уходил, они вели себя так, словно собирались повеселиться! Но после этого Грейнджер умчалась за тридевять земель, а Нотт отсиживается в наглухо закрытой комнате и который день наигрывает мрачную музыку! — он поднялся с дивана и заявил: — Хочу, чтобы он сыграл что-нибудь другое. И вообще, что это за фиговая мелодия?

— Это одна из битловских песен, — ответил Блейз. — Тео попросил меня купить сборник песен группы «Битлз». Так я и сделал. И себе заодно приобрёл, пока ему искал. Потому что Гермионе они, похоже, нравятся. Должен сказать, звучат они не так уж и плохо.

— Кто эти грёбаные «Битлз», которых постоянно упоминает Грейнджер? — завёлся Драко.

— Ну, ты даёшь, Малфой! — снисходительно простонал Маркус.

— Как будто ты знаешь! — огрызнулся Драко на старшего товарища.

— Каждый англичанин… Да какое там… Весь свободный мир (маггловский и магический), как минимум, слышал о «Битлз», — поддел его Флинт.

Малфой издевательски покивал головой и самодовольно протянул:

— Я никогда не слышал о них, а ведь я англичанин и маг к тому же, так что в пролёте ты со своей теорией, — он уже направился к бару, налить себе что-нибудь, но, не выдержав, простонал: — Слушайте, эта песня ещё тоскливей чем та, что звучала до неё, а ведь мы слышим только музыку! С содроганием думаю, что со мной будет, если я ещё и слова прочитаю! Наверное, разрыдаюсь во весь голос!

— Это не битловская песня, — просветил его Эдриан. — И текст у неё действительно проникновенный, мягко говоря.

Тут мелодия стихла, и Драко облегчённо выдохнул:

— Чёрт побери, как он вовремя покончил с этой душераздирающей фигнёй.

Он приподнял бутылку и, показав друзьям, качнул ею в воздухе, предлагая облегчить душевные страдания выпивкой. Когда присутствующие отрицательно помотали головой, он лишь пожал плечами и налил порцию в свой бокал.

— И кто же написал эту музыку? Брамс? Дебюсси?

— Джон Леннон, — ответил Пьюси.

— Ты же сказал, он тоже был битлом, — возразил Блейз.

Эдриан кивнул.

— Да. Но я знаю, что эту песню он написал уже после того, как ушёл из группы. Я не очень-то разбираюсь в тонкостях, но точно помню одно: Грейнджер как-то сказала, что её отец очень любил эту песню. А ещё призналась, что часто напевает её про себя. Она даже слова распечатала и повесила в рамочке над столом.

— Как она называется? — спросил Маркус.

— Надеюсь, она называется «Конец близок», потому что сил слушать это унылое дерьмо у меня уже не осталось, — взвыл Драко.

Он в сердцах хлопнул бокал на стеклянный журнальный столик и ринулся по лестнице на второй этаж, однако успел услышать, как друзья хором крикнули ему вслед:

— А подставка?

— Ё-моё, да что ж такое! — метнувшись обратно в комнату, Малфой дотянулся до белого, словно мрамор, подноса, подсунул его под бокал и заорал: — Теперь довольны, сборище мудаков-любителей порядка? — и снова устремился вверх по лестнице.

Но остановился на полпути, когда услышал, что Эдриан, вспоминая текст песни, проговаривает его вслух.

— Какие там, говоришь, слова? — спросил Маркус. — Теперь, когда избалованный ребенок убежал, можешь прочесть их вслух.

— Я всё ещё на лестнице! И я прекрасно вас слышу! — крикнул Драко, чуть спустившись.

— Меня это не волнует. То же самое я могу повторить, глядя тебе в глаза, — усмехнувшись, парировал Флинт.

Пьюси рассмеялся.

— Песня называется «Представь». Я не вспомню сейчас весь текст, но там поётся что-то вроде:

Представь, что нету Рая,
И Ада тоже нет.
Есть только твердь земная
И в небе Солнца свет.
Представь себе, что больше
Загробной жизни нет…

Не делят Мир границы.
За что же убивать?
Религий нет на свете.
Зачем же умирать?
Представь, все люди в мире
Живут теперь без войн…

Ты скажешь, я — мечтатель.
Но я же не один.
Когда ты будешь с нами,
Станет мир един.*


— Это не дословно, конечно, и там был ещё куплет или два, но суть понять можно.

Со своего места на ступенях Драко вполголоса пробормотал самому себе:

— Как это похоже на Грейнджер: обожать песню, в которой говорится о мечтателях и всеобщем равенстве. Благородная идеалистка, маленькая грязнокровная глупышка.

— Что ты там бубнишь? — спросил Блейз со своего места.

— Не твоего ума дело! — отрезал Малфой. — И вообще, Тео уже играет другую мелодию! Песня о всеобщем равенстве и солнечном мире, слава Мерлину, закончилась! — Драко спустился с лестницы и вернулся к товарищам. — Всё это звучит слишком приторно. Цитируя Грейнджер: всё правильно в этом миленьком и счастливом мирке.

— Да что за муха тебя укусила? — удивился Блейз.

Малфой показал на потолок.

— Грейнджер что-то натворила, и Тео снова в дурном настроении! Мне плохо, когда он такой! Я просто не вынесу этого снова!

— Ну, конечно! Ведь это не ты довёл его в прошлый раз до такого же состояния, — саркастически поддел друга Маркус.

Драко обжёг его яростным взглядом, но выдавил подчёркнуто спокойно и сдержанно:

— Как-нибудь на днях, старина Флинт… Как-нибудь на днях разберёмся.

— Как насчет прямо сейчас? Я уже здесь, Малфой, — так же хладнокровно предложил Маркус.

— Прекратите, вы, оба! — закричал Блейз.

Никто не ожидал такого! Блейз никогда раньше не кричал. В этом просто не было смысла: ведь Малфой не повышал голоса на Флинта и наоборот. Даже когда они наезжали друг на друга, это не было ссорой. Подобная грызня стала неотъемлемой частью их обыденных отношений.

— Прошу прощенья, Флинт, — проронил Драко, хотя он никогда ни перед кем не извинялся.

Всегда и перед всеми извиняющийся Маркус кивнул.

— Само собой. И ты меня прости.

Они оглянулись на Блейза, которого уже какое-то время внимательно изучал взглядом Эдриан. Не выдержав всеобщего внимания, Забини поднялся с дивана и подошёл к окну. Отрешённо рассматривая улицу, он сказал:

— Мелодия, которую сейчас наигрывает Тео, из песни «Она покидает дом». Я слышал её раньше, а сегодня она напомнила мне о нашей гриффиндорской малышке. Она тоже грустная. Хотя, можете мне не верить, но у «Битлз», оказывается, весёлых, бодрых песен так же много, как и печальных баллад.

— Уверен, Нотт представления не имеет, что такое «бодрый», — подмигнул Маркус Эдриану.

Тот рассмеялся.

— Ну, наверняка, для него «Брандербургские концерты» Баха — как раз бодрая музыка.

— Или «Девятая симфония» Бетховена, — улыбаясь, добавил Флинт.

— Ну что сказать? Ритм у них, действительно, классный, но оторваться на танполе под такую музыку вряд ли получиться — с этим не поспоришь, — засмеявшись, добавил Драко. — Предлагаю всё же начать наше совещание. Не знаю, состоялась дуэль или нет, но предположим, что ничего между ними так и не произошло.

Друзья ухмыльнулись, и Малфой продолжил:

— Что у нас следующее по списку?

Пьюси хлопнул в ладоши.

— Должно быть, пришла очередь Блейза выбирать или, может быть, моя, потому что мы двое ещё ничего не присмотрели. У тебя есть какие-либо особые предпочтения, Блейз?

Со слабой улыбкой на лице Забини отошёл от окна и, усевшись рядом с Драко, заявил:

— На самом деле мне это совершенно не важно, старина… О, ребятки! Ну-ка, поднимите руки те, кто знал, что Гермиона Грейнджер должна умереть на свой двадцать седьмой день рождения? Что, Эдриан? Неужели только ты да я?

______________________________________________________________________
• «Imagine», John Lennon — эквиритмический перевод Юрия из Москвы


Глава 20. Революция № 9

Число 9,
Число 9,
Число 9…

«Revolution 9»*, «The Beatles», Yoko Ono


«Она выглядит такой вымотанной», — отметил Эдриан, как только подошёл к Гермионе, покинувшей бюро международных перемещений и портключей.

Она, правда, попыталась изобразить бледную, вымученную улыбку, но надолго её усилий не хватило.

Скинув саквояж Эдриану под ноги и безвольно свесив обе руки вдоль тела, она прильнула к его груди и пробормотала:

— До чего же приятно вернуться…

— Тебя не было всего три дня, — напомнил он и крепко обнял её.

— Всё равно. Прекрасно, что я вернулась, — пробубнила она, сонно вздохнув. — Я была рада повидаться с Гарри и Роном и в который раз попыталась убедить их бросить это бесполезное дело и уехать вместе со мной… Но всё же… Так приятно вернуться домой.

Эдриан улыбался, слушая её бессвязный лепет. Он догадывался, что Гермиона имела в виду. И прекрасно понимал намерение её друзей не сдаваться: им спасение жизни Гермионы Грейнджер не казалось «бесполезным делом». Для них это было чрезвычайно важно.

Желая поддержать, он ласково погладил её по спине, а затем поднял с пола саквояж. Подхватив Гермиону под руку, он свернул куда-то вбок и повлёк её за собой по лабиринтам коридоров и кабинетов Министерства.

Когда они вышли в огромный Атриум и двинулись мимо каминной сети, Гермиона спросила:

— Куда мы идём?

— Вон туда, — мотнул он головой, указывая на другой выход.

И они прошли к старой железной решётке, за которой находилась выцветшая красная телефонная будка, служившая одновременно и пропускным пунктом, и лифтом для посетителей Министерства. Гермиона не поинтересовалась, почему они вышли именно здесь, а Эдриан сам ничего объяснять не стал. Как только они выбрались наружу, он молча указал на маггловский мотоцикл.

Искренняя улыбка осветила её лицо.

— Серьёзно? — удивилась она.

— Ага. В городе поведу я, но как только покинем Лондон, попробую научить тебя вождению и дам порулить. Давай закрепим саквояж, а потом прыгай мне за спину, и тронемся в путь.

Пригладив волосы, Пьюси надел ей на голову шлем, приторочил к седлу сумку, а затем, усевшись на мотоцикл, знаком показал, чтобы она устраивалась позади него.

Примостившись за спиной Эдриана, она обхватила его руками за талию и, когда первый порыв воздуха ударил в лицо, закрыла глаза. Ей было хорошо. Гермиона чувствовала себя свободной. Ветер унёс с собой её печали, грехи и страхи.

Она ощутила, что неотвратимо движется навстречу чему-то пугающему и неизведанному. Чувство это преследовало её с тех самых пор, как она услышала о проклятии и узнала предначертанную ей судьбу. Да, Гермиона понимала, что обречена, но при этом чувствовала себя странно свободной. Как будто впервые в жизни была готова полностью и беспрекословно принять жизнь во всех её проявлениях. К тому же с тех пор, как узнала, чем всё закончится для неё, она не пожалела ни об одном из совершённых поступков: Гермиона не собиралась больше терять время даром, впустую раскаиваясь о чём-либо, совершённом в прошлом, настоящем или будущем.

Не время было тонуть в тревогах и сомнениях. Она не имела права и дальше игнорировать собственную жизнь. В тот момент, когда узнала, что её ждёт, Гермиона решила взять от жизни всё, что можно, и на время забыть о смерти. Надо сказать, что это отчаянное стремление смогли понять очень немногие люди…

Эдриан Пьюси, сидевший сейчас на мотоцикле перед ней, первым поддержал её и сказал, что всё понимает. На самом деле понимает отчаянно-страстное желание обрести свободу… Свободу любить, выбирать… И свободу умереть так, как у Гермионы Грейнджер никогда не хватало смелости жить…

Эти мысли вполне естественно потянули за собой воспоминания о том, как всё началось…

***

Её коллеги по экспедиции, Алекс и Элисон, умерли, когда каждому из них исполнилось двадцать семь лет.

Как такое могло случиться? Очень просто: все считали, что проклятие — это чепуха, бабкины сказки.

Когда экспедиция прибыла в Перу, никто не верил, что пещера на самом деле проклята. Однако, когда (как и было предсказано) один за другим в свой двадцать седьмой день рождения скончались два из трёх членов экспедиции, все сомнения были откинуты. Слухи оказались правдивыми: они умерли, потому что были магглорождёнными. Как и Гермиона, которая всё ещё была жива.

Несколько месяцев все посвящённые упорно старались разгадать тайну проклятья и древних рун, начертанных в той пещере, но в конце концов для Гермионы всё это уже не имело значения. Алекс и Эллисон всё-таки умерли, а она, несомненно, станет следующей в этой печальной очереди.

«Жизнь порой несправедлива к нам, но смерть ещё более груба и жестока — она лишает последнего шанса».

Эта трагедия сводила Эдриана Пьюси с ума. Он во всём винил только себя. Эдриан признался, что до него доходили слухи о проклятии, однако он, как и все вокруг, не поверил в них. Если бы он только мог предположить, чем закончится экспедиция, то никогда бы не послал магглорождённых, не достигших двадцатисемилетия, исследовать пещеру, в которой, как предполагалось, Воландеморт спрятал ряд опасных темномагических артефактов.

В конечном итоге пещера оказалась пуста, а единственное, что обнаружили в ней опасного и темномагического — проклятье, о котором, оказывается, было хорошо известно каждому члену волшебного общества Южной Америки. После нелепой, ужасной смерти двух членов экспедиции Эдриан не просто оказался в опале у Министерства, но и подпал под серьёзные подозрения. Каких только вопросов ему не задавали…

«Вы знали о том, что угроза реальна? Были ли вы (как ваш дед) сторонником Воландеморта? Как вы относитесь к магглорождённым? Хотели ли вы причинить им какой-либо вред? Может, вы желали смерти Гермионе Грейнджер?»

Гермиона знала, что Эдриан никому зла не желал. И жалела его почти так же сильно, как и себя. Однажды, после допроса в Министерстве, он заявился к ней в квартиру пьяный, практически раздавленный чувством вины и, мечась туда-сюда по комнате, с горечью признался:

— Помимо того, что, вероятней всего, я лишусь работы, против меня могут выдвинуть обвинения, могут осудить в Визенгамоте и даже оправить в Азкабан… Гарри Поттер и Рон Уизли угрожали убить меня… А мне жаль, ужасно жаль!.. И я совсем не желал тебе смерти… Потому что люблю тебя… Очень сильно… Я знаю о существовании анти-заклятья, но никто… никто даже слушать меня не хочет! Существует один древний текст (я его видел однажды в Запретной секции Хогвартса), который, насколько я помню, как-то связан с той пещерой и проклятьем… Но мне же теперь никто не позволит отыскать его. Ведь я больше не глава отдела. Меня отправили в административный отпуск…

Гермиона хотела сказать, что ей, конечно, жаль его, но у неё своих неприятностей полный набор: например, всего восемь месяцев, которые ей осталось жить… Но все-таки она затащила его на диван, почти силой напоила горячим кофе и внимательно выслушала.

Пьюси несвязно бормотал что-то о том, что анти-заклятье каким-то образом завязано на группе из трёх человек (ведь «три» — это само по себе сильное магическое число!).

Некоторое время Гермиона слушала его теорию, отвлечённо наблюдая за рождественскими огнями, мерцающими на елке в углу гостиной, и пыталась постигнуть смысл того, о чём он рассказывал, но, по правде сказать, слова его больше всего напоминали пьяный бред.

По словам Эдриана, то, что её день рождения приходился на девятый месяц, было чрезвычайно важно: ведь число «девять» получается, если три умножить на три… Когда Гермионе останется всего шесть месяцев жизни, ей необходимо сменить работу и место жительства… А самое главное, повторил он несколько раз — чтобы разрушить проклятие, три человека должны почувствовать истинную любовь друг к другу.

Она невольно засмеялась и попросила:

— Повтори-ка.

Устало склонив голову ей на колени, Пьюси подтвердил:

— Истинную любовь, Гермиона. Истинную любовь между тремя людьми. Нужны не просто двое мужчин, которые бы полюбили тебя, но которые к тому же очень любят друг друга, — он приоткрыл глаза, словно желая проверить: до конца ли ей понятно то, о чём сейчас идёт речь.

— Да… Я понимаю, Эдриан… — протянула Гермиона, всё ещё не понимая, к чему он ведёт, и погладила его по волосам, когда он завозился, поудобнее устраиваясь на боку.

— Может быть, змеёныши помогут, — пробормотал Пьюси, снова устало прикрывая веки. — Надо найти двух из них, кто влюбится в тебя, и чтобы они любили друг друга. Тебе надо попробовать, Гермиона.

— Хм, — рассеянно пробормотала она, всё ещё поглаживая его волосы.

Гермиона понятия не имела, о чём он говорил.

«Что за «змеёныши» такие?»

Тут Эдриан открыл глаза, потянулся к ней и, ухватив её запястье, снова замер, бормоча:

— Ты должна попробовать…. Двое мужчин, которые любят тебя и друг друга одинаково сильно. Ты поняла? Чтобы снять проклятье… Я уверен, это должно сработать! Ты — третья по счёту из проклятых. С первыми двумя ничего не вышло бы, но с тобой всё получится! Я читал предсказание, написанное рунами в старинных фолиантах. Езжай в Хогвартс, и увидишь сама…

Веки его медленно опустились, и, погрузившись в сон, он умолк.

Гермиона задумалась над словами Эдриана, и до неё постепенно начало доходить, что именно он пытался ей втолковать.

На следующее утро она встретилась с Гарри и Роном и, трепеща от волнения, попросила у лучших друзей помощи в самом трудном деле: она спросила Гарри, не против ли он заняться с ней любовью? Оправдывая теорию Пьюси тем, что она и сама видела ту же самую древнюю рукопись, написанную рунами, Гермиона добавила, что это, может быть, единственный способ спасти её жизнь… Ведь она… уже занималась раньше сексом с Роном… А Рон и Гарри — словно родные братья и по-настоящему любят друг друга…

Гарри выполнил её просьбу (о чём они сразу же оба пожалели!).

Однако теория Эдриана не сработала, как бы сильно все посвящённые на неё не надеялись…

Ну что же, Гермиона должна была предполагать, что этим всё и кончится.

На следующий день Билл Уизли просканировал её специальными заклинаниями, чтобы убедиться, что проклятие исчезло. Но всё осталось по-прежнему.

Гермиона была полна стыда и раскаяния. Она поверить не могла, что настолько неточно истолковала руны, непоправимо исказив их смысл. И решила, что теперь заслуживает лишь презрения, навсегда потеряв уважение Гарри. Утешало только одно: по крайней мере, её позорное «навсегда» через восемь месяцев закончится.

Однако Гарри Поттер остался Гарри Поттером. Он и не собирался её презирать. Ему была вполне понятна её просьба, он даже поддержал подругу, сказав, что согласен на что угодно, лишь бы появился шанс спасти её жизнь. И она по-прежнему может рассчитывать на любую его помощь.

На следующий день, встретив Пьюси в Министерстве, Гермиона сообщила, что его теория на практике не сработала.

Эдриан был в ярости! Он запретил ей заниматься самодеятельностью и заорал, что она совершенно ничего не поняла! Опешив от подобной реакции, Гермиона сначала согласилась, но в процессе разбирательства они ужасно поспорили, а в самый напряжённый момент даже воспользовались палочками. Закончилось всё настолько плохо, что кто-то даже вызвал авроров… И Гарри Поттера с Роном Уизли — в том числе… В итоге было решено, что Гермиона бросит работу, а остальные заинтересованные лица направят все усилия на поиски анти-заклятья.

Однако, оказалось, что у Пьюси существовали собственные планы на её счёт. Которые он и начал продвигать без ведома Гермионы. Он стал упоминать о ней на каждом заседании клуба змеёнышей. Ненавязчиво, между делом: фраза там, слово здесь. Как бы невзначай навёл Нотта на мысль, что пустующее чердачное помещение можно превратить в красивую жилую квартиру. Как ни странно, Тео ни разу не спросил: с чего вдруг Грейнджер должна жить на чердаке именно его дома? Вместо этого, он всё обустроил там для неё, только потому что Эдриан попросил его об этом.

Однажды поздно вечером, накануне того дня, когда Гермиона должна была переехать в новую квартиру, Пьюси вновь пришёл к ней в гости. Она только что выписалась из госпиталя Святого Мунго и как раз упаковывала последние вещи.

Эдриан постучал в приоткрытую дверь и, застряв на пороге, словно на незримой огненной черте, опасной для жизни, спросил:

— Готова перебраться на новое место жительства?

Гермиона окинула комнату взглядом и ответила:

— Думаю, сегодня я останусь ночевать здесь. Уже слишком поздно, а я так устала. Отправлюсь туда утром.

Она присела на краешек разобранной постели. Эдриан только сейчас заметил, что на ней надета лишь ночнушка, да ещё тапочки. Скинув обувь, Гермиона спрятала ноги под одеяло.

Пьюси промолчал и коротко кивнул. С тех пор как она призналась, что занималась любовью с Гарри Поттером (как будто больше не с кем было!), напряжённость между ним лишь нарастала с каждым днём.

«Неужели она действительно настолько бестолковая? Неужели она действительно подумала, что я именно ЭТО имел в виду, когда рассказывал об анти-проклятии?»

Хотя, возможно, напряжённость была вызвана его словами о том, что он питает к ней глубокие чувства? Он не знал точно.

— Ну, — выдавил Эдриан как-то неестественно медленно, словно через силу, — тогда я пойду… И вернусь завтра, чтобы помочь тебе с переездом.

— Тебе не обязательно уходить, — уверила она, протягивая руку. — Можешь остаться.

Кое-как растянув губы в издевательской усмешке, он поинтересовался:

— Остаться? С какой целью?

— Просто так… Разве ты не этого хочешь? Эдриан, у меня всего лишь шесть месяцев жизни. Я не знаю, чего ты ждёшь от меня. Оставайся, если желаешь остаться. Уходи, если захочешь уйти. Решение за тобой.

Он медленно подошел к кровати и сел рядом.

— Думаю, я мог бы остаться… Ненадолго…

Тишина между ними загустела и наполнилась жаром, когда Гермиона, опёршись на руку, потянулась к нему и поцеловала в щёку. Она попыталась отодвинуться, но почувствовала, как тёплые ладони легли ей на спину и слегка придержали, не позволяя вернуться на место. Эдриан медленно откинулся на кровать, по-прежнему не отпуская её из рук, увлёк за собой, бережно укладывая поверх собственного тела и крепко прижимая. Пытаясь удержать равновесие, Гермиона скользнула по его колену ногой и, удобно пристроив её между сильными бёдрами, отчётливо ощутила под собой внушительную выпуклость.

— Гермиона, я здесь, чтобы помочь… Просто убедиться, что всё идёт как надо… Искупить собственные глупые ошибки… Прости за то, что поставил тебя в неловкое положение, выдав собственные чувства. Не думай, что я жду от тебя любви или … ещё чего-то взамен, — сдавленно бормотал он, ласково поглаживая её по спине дрожащими руками.

— Не знаю, что тебе сказать… — прошептала Гермиона и, склонив голову ему на грудь, где гулко бухало сердце, добавила: — Я не хочу умирать, Эдриан.

— Я тоже не хочу твоей смерти, — горько отозвался он. — И должен честно предупредить: занятия любовью со мной (или с Гарри Поттером) не спасут тебя. Однако это не значит, что тебе не сможет помочь ещё кто-то.

Вскинув на Эдриана взгляд, она коснулась его нижней губы и, чуть надавливая, нежно провела по ней большим пальцем.

— Я не стала бы заниматься с тобой любовью ради того, чтобы спасти МОЮ жизнь. Может быть, я хочу заняться с тобой любовью, чтобы спасти ТВОЮ…

Вспышка какого-то чувства мелькнула на его лице. Возможно, это было удивление. Или обманутые надежды. Или… Что бы это ни было, Гермиона могла понять Эдриана, поэтому тут же поправилась:

— Я займусь с тобой любовью, потому что действительно хочу этого, а я так устала отказываться от того, чего на самом деле желаю… У меня осталось не так уж и много времени, так почему бы мне не заняться именно сейчас тем, чего я хочу?

Придвинувшись ближе, Гермиона склонилась над ним и снова поцеловала, на этот раз в губы. Дыхание у Пьюси сбилось окончательно, и она, поёрзав так, чтобы удобней расположиться на его теле, отчаянно и безоглядно начала целовать его.

Эдриану казалось, что он видит сон, прекрасный сон… Или просто валяется в обмороке, и у него начались видения… Потому что не могло на самом деле свершиться то, что происходило с ним сейчас!

Когда Пьюси шёл к ней сегодня вечером пьяный, он, конечно, фантазировал о том, что это может случиться… когда-нибудь… Но даже не предполагал, что мечта сбудется сегодня! Однако вот они: на её кровати вместе, Гермиона лежит на нём и они неистово, лихорадочно целуются… И это чудесно!

Эдриан всё ещё не принимал активного участия в происходящем, потому что наслаждался тем, что она сейчас творила с ним. Он не загадывал, как далеко Гермиона собиралась зайти, но надеялся, что они всё-таки займутся любовью.

Правая рука словно сама собой скользнула ниже и крепко сжала её ягодицу, сминая ночную рубашку, комкая её на талии, открывая взгляду шёлковые трусики, и Эдриан снова подумал, что это всё-таки сон: то, что происходит, слишком прекрасно, и он не заслужил подобного в реальности.

Он шумно выдохнул, потому что Гермиона начала нетерпеливо ёрзать на нём и бедром задела ноющую от напряжения плоть. Она тут же приподнялась и уселась между его ног. В этом положении она не могла больше целовать Эдриана в губы, зато принялась раздевать его, быстро расстёгивая длинную вереницу пуговиц. Распахнув рубашку, она склонилась над ним и начала целовать его широкую грудь и затвердевшие соски. Пальцы поглаживали мягкую гладкую кожу, губы невесомыми, обжигающими поцелуями спустились к животу и вернулись обратно, обласкали шею, оставив розовую отметину в ложбинке над ключицей.

Потом Гермиона снова отстранилась, ненадолго, лишь для того чтобы расстегнуть его брюки. Рука потянула вниз язычок молнии, высвобождая на волю болезненно напряжённый член. Чтобы удержать рвущийся наружу вскрик, Эдриану, словно какому-то зелёному юнцу, пришлось с силой прикусить нижнюю губу.

Лишённый одежды, он больше не мог оставаться безмолвным и недвижимым соучастником этого сладкого безумия, поэтому крутанулся так, чтобы оказаться сверху, скользнул рукой от её колена вверх, по мягкой коже бедра к тазовой косточке, и ещё выше, позволив дрожащим от сдерживаемого желания пальцам чуть расслабиться на плоском животе. Покрывая поцелуями шею и плечи Гермионы, он быстрым движением стянул с неё трусики и, продолжая ласку, провёл ладонью выше, бережно, словно драгоценную чашу, обхватил ею грудь, скользнул ещё выше, потянув ночную рубашку вверх. Гермиона помогла, сняв её через голову и отбросив на пол.

Некоторое время Эдриан просто любовался её телом, омываемым тёплым струящимся светом лампы, стоящей на прикроватной тумбочке. Гермиона Грейнджер была прекрасна, но ни единым словом он не смог бы передать то, что чувствовал сейчас, любуясь ей.

Мягко обхватив ладонью её грудь, он благоговейно замер и лишь спустя несколько секунд начал ласкать, нежно водя по розовому соску подрагивающим пальцем. Он хотел распробовать Гермиону, насладиться ей, но не раньше, чем доведёт её до безумного, головокружительного возбуждения. Самыми кончиками пальцев он коснулся её ступни и медленно, почти невесомо повёл по обнажённой коже незримую огненную линию от лодыжки к колену, поднялся по бедру, задержав руку на талии. Навис над ней и впился в губы жадным, голодным поцелуем.

Эдриан целовал её так крепко, так отчаянно, что был уверен: скорей всего своими действиями он причиняет Гермионе боль. Накрыв ладонью её грудь, он восхитился тем, насколько точно, насколько безупречно они соответствовали друг другу. И невольно задался вопросом:

«Совпадём ли мы во всём остальном столь же идеально?» — но тут же отбросил глупые мысли и продолжил целовать её шею.

Когда горячий, влажный рот Эдриана принялся ласкать вторую грудь и сомкнулся над сладким твёрдым от возбуждения соском, рука его скользнула по изящному подрагивающему телу вниз, к сомкнутым бёдрам.

Гермиона запустила ладонь в его волосы, массируя пальцами затылок, огладила мускулистое плечо, снова вернула руки на его затылок, провела по крепким мышцам груди, широким плечам, гладким бицепсам. Прильнув к нему, она вжалась затвердевшими сосками в его грудь, и он тут же обхватил руками её талию, прижал к себе ещё сильней, спустился ладонью ниже, смяв упругое полушарие ягодицы.

Вклинившись коленом между её ног, он опустился на Гермиону всем телом, легонько провёл по груди костяшкам пальцев, самыми кончиками очертил нежный холмик и прильнул к нему горячими губами. От его поцелуев, попеременно ласкавших то одну грудь, то другую, соски напряглись ещё сильней, и Эдриан с наслаждением втягивал их затвердевшие ягодки жаждущим ртом. Он облизывал их, перекатывая языком, оттягивал, прикусывал и сжимал, время от времени приподнимая голову, чтобы полюбоваться налившимися кровью тёмно-розовыми припухшими вершинками.

Пока он продолжал осыпать жаркими жалящими поцелуями её шею и груди, рука его скользнула ниже по влажному от испарины и поцелуев телу, словно изнутри мерцавшему в тусклом свете ночной лампы, и от его прикосновений шелковистая кожа покрылась мурашками. Сейчас Эдриану казалось, что он горит заживо, и погасить терзающее изнутри пламя может только Гермиона Грейнджер.

Он чуть приподнялся, слегка прижав её левую ногу собственным телом, правую же согнул в колене и осыпал поцелуями внутреннюю часть бедра. Но вскоре выпустил из рук, судорожно переводя дыхание. Эдриан изо всех сил пытался сдерживать себя и не торопить события. Он сполз ещё ниже и, прильнув щекой к самому низу живота, обнял Гермиону за талию. Он чувствовал непреодолимую потребность узнать её, на собственном опыте испытать: какова на вкус Гермиона Грейнджер. Целуя нежную кожу подрагивающих бёдер, он скользнул ладонью между ними. Палец закружил по напряжённому комочку плоти, тело её потянулось навстречу ласкающей руке, и Эдриан наконец накрыл губами вожделенную цель.

Гермиона ахнула и, судорожно вцепившись пальцами в его волосы, раскрылась ещё шире. Он остановился лишь на мгновение, чтобы взглянуть на её лицо. Она была так прекрасна, что у Эдриана перехватило дыхание, и всё, на что он оказался способен — желать её ещё сильней, ласкать ещё более страстно и требовательно.

Он подвёл Гермиону к самому краю, но в последний момент прижал к постели, подминая под себя, и осторожно вошёл в неё, проникая всего лишь наполовину, пытаясь сдержать накатывающую волнами страсть. Эдриан весь внутренне сжался, хмурясь от напряжения, когда услышал тихий всхлип, а затем решительно толкнулся, погрузившись до конца, начиная двигаться впёред-назад, скользить и вторгаться всё глубже. Два тела слились в идеальном ритме: его, нависающее над Гермионой, и её, с готовностью принимающее Эдриана.

Словно утопая в охвативших эмоциях, она вцепилась в его плечи, крепко обняла за шею и потянула к себе для ещё одного поцелуя. Эдриан восторженно ответил ей и, ощущая накатывающее блаженство, уткнулся в ложбинку возле ключицы, пытаясь заглушить громкий стон. Гермиона же, стараясь сдержать рвущийся наружу вскрик, прикусила кожу на его плече. Они кончили практически одновременно: Эдриан первым, она — спустя один удар сердца.

Он прижал всё ещё вздрагивающую, задыхающуюся Гермиону к себе и потянулся за одеялом. Накрыв обоих, заключил её в объятья, словно маленького ребёнка, поцеловал в макушку и, нежно, успокаивающе поглаживая по спине, тихо спросил:

— Это больше никогда не повторится, не так ли?

И Гермиона вдруг разрыдалась.

Потому что понимала, о чём спрашивает Эдриан. Потому что знала, что он прав. Не имело значения по какой причине этого не произойдёт: из-за того ли, что у неё почти совсем не оставалось времени или из-за того, что она не любит его… Неважно. Он был абсолютно прав: их близость никогда больше не повторится. И Гермионе стало бесконечно, невыносимо грустно.

Эдриан тоже прекрасно понимал это, поэтому лишь ещё крепче обнял её.

«Я хочу всё сделать правильно, потому что просто не могу поступить иначе. Я должен ей».

***

Он вернул Гермиону в действительность, окликнув по имени, когда остановил мотоцикл на обочине проезжей части. К этому времени они уже выбрались за город. Сидя верхом, Эдриан пнул боковой упор, чтобы мотоцикл не свалился, соскользнул с сиденья и помог Гермионе сойти на землю.

Не выпуская её ладони из своей, он признался:

— Блейз рассказал всем, кроме Тео, что ты скоро умрёшь.

Гермиона замерла от охватившего её ужаса и, словно не поверив собственным ушам, в замешательстве уставилась на него.


__________________________________________________________________
— «Revolution 9» — на мой неискушённый взгляд чистая психоделика, не зря же там поучаствовала Йоко Оно, да и период был такой, когда Леннон, не шутя, увлекался наркотиками. Каждый, несомненно, найдёт для себя что-то своё, подходящее к ситуации, описываемой в главе (лично я несколько строк нашла))).
Ссылка: http://www.amalgama-lab.com/songs/b/beatles/revolution_9.html


Глава 21. Хочешь, ты шофёр будешь мой?

Хочешь, ты шофер будешь мой?
Все равно ты станешь звездой,
Хочешь, ты шофер будешь мой?
И, может, я тебя полюблю.

(«Baby you can drive my car», «The Beatles»)


— Гермиона! — крикнул Эдриан.

Увязая ботинками в грязи и траве, вывороченной колёсами потерпевшего аварию мотоцикла, он изо всех сил рванул мимо разрушенного деревянного забора к девушке, безжизненно валяющейся на земле в нескольких метрах от огромного дерева.

Эдриан буквально дышать перестал, когда Гермиона свернула с дороги в открытое поле и врезалась в ограждение. Время, казалось, замедлило бег, а сердце судорожно сжалось, пока он наблюдал, как мотоцикл, буксуя колёсами, скользит по грязи и, проломив забор, замирает по ту его сторону. Наездницу выбросило из седла ещё до полной остановки, и обломки маггловского мотоцикла, словно камешки из сказки братьев Гримм, указывали Эдриану путь к тому месту, где на земле невнятной кучей валялась Гермиона. Подбежав к ней, он бросился на колени, проехав ими по грязи, и завопил:

— Гермиона! Гермиона! Ты в порядке? Не пытайся двигаться! Не шевелись. Я здесь. Я с тобой, милая.

Трясущимися руками Эдриан осторожно снял с неё шлем, отвёл кудри с бледного, пепельно-серого лица и увидел, что глаза её закрыты.

— Гермиона? — отчаянным шёпотом позвал он.

«Дьявол! Если она умрёт, я себя никогда не прощу! Никогда! Ведь я столько сил угробил на то, чтобы помочь ей выжить!»

Приподняв с земли обмякшее тело, он прижал девушку к груди, и в этот момент она открыла глаза. Ресницы её затрепетали, веки медленно приоткрылись, и Гермиона невнятно пробормотала:

— Не следует перемещать жертву аварии, Эдриан Пьюси. Это азы первой помощи. Неужели я, пострадавшая, должна тебе объяснять настолько простые вещи? Ты меня разочаровал.

— А я не менее разочарован тем, что ты смогла устроить аварию. Предполагалось, что у тебя это априори не получится: я наложил на мотоцикл заклинание равновесия, которое должно было удерживать его в вертикальном положении.

Эдриан говорил, а сам в это время суетливо ощупывал её плечи, руки, ноги.

«С ней действительно всё в порядке?.. Пока ясно только одно: функция „Гермиона Грейнджер — всезнайка“ до сих пор работает безотказно».

— Я сняла его. После того, как ты столько времени потратил на то, чтобы показать мне сцепление и тормоз, как правильно держать руль и всё остальное, я подумала, что заклинание — это розыгрыш, проверка или что-то подобное. И решила: раз уж меня обучили таким подробностям, я могла бы и на практике применить полученные знания… — попытавшись приподняться, Гермиона невольно вздрогнула. — Ой! Я… всё-таки пострадала. Как больно-то. Задницу и рёбра отшибла.

Эдриан пригладил её волосы и, приподнявшись, остался стоять перед ней на коленях.

— Задницу и рёбра? Ты уверена, что пострадали только они?

Кивнув, она добавила:

— Ну, ещё моё достоинство.

— Мерлин подтвердит, ты ещё легко отделалась, — улыбнулся он. — А могла и головой удариться. Хотя… Это ведь самая непрошибаемая часть тебя.

Она даже не улыбнулась этим жалким потугам на юмор. В основном потому, что не заметила в его словах ничего смешного. Ну и отчасти потому, что ей действительно было немного больно.

— Пожалуйста, помоги мне встать.

Однако, вместо того, чтобы помочь подняться, Эдриан притянул Гермиону ближе и, прислонившись к дереву, уложил её спиной себе на грудь. Понимание того, что она жива и даже серьёзно не пострадала, возвращало его пульс к нормальным семидесяти двум ударам в минуту, но вид разбитого мотоцикла, отдельными мятыми запчастями раскиданного по полю, снова повышал сердцебиение до критической отметки.

— Бедный мой байк. Я владел им, кажется, целую вечность. Даже научил всех змеёнышей кататься, но только тебе удалось разбить его.

— Значит, я теперь тоже вхожу в ваш клуб? Если это так, разве не выполнила я ещё один пункт списка, одиннадцатый, и не стала «змеюкой» наравне с вами?

Его раскатистый смех, зародившись где-то в глубине тела, приятной вибрацией прошёлся по спине и плечам Гермионы. Так ничего и не ответив, Эдриан отряхнул от грязи и травы сначала собственные руки и джинсы, потом её, и только после этого пояснил:

— В списке говорилось, что тебе хочется узнать, чем мы занимаемся на собраниях клуба. Так что, нет, ты всё ещё не «змеюка»… — обхватив её лицо ладонями, он возмутился: — Ну, серьёзно! Посмотри, во что ты превратила мой мотоцикл.

— Я не могу. Ты слишком крепко стиснул мои щёки. Но подумай о хорошем: я-то в порядке. Разве это не главное? — легкомысленно спросила Гермиона и попыталась оттолкнуться от него, чтобы встать, но в конце концов решила, что останется сидеть на земле. — Где мы?

Эдриан, ухватив за предплечья, подтащил её ближе и практически усадил себе на колени. Заглянув в лицо, которое оказалось так близко, что при желании он смог бы сосчитать каждую веснушку, проникновенно сказал:

— Счастливица — вот ты кто. Тебе чертовски повезло.

— Ну да, счастливица — это как раз про меня, — саркастически подтвердила она. — Я умру через четыре с половиной месяца — это же просто обалдеть можно, какое везение! — с силой оттолкнув от себя руки Эдриана, она снова сползла с его коленей на землю.

— Что я слышу? Наша бедная, несчастная маленькая Гермиона добивается жалости? — поразился он.

— Боже сохрани, конечно, нет, — огрызнулась она. — Просто не желаю, чтобы ты переступал через самого себя. Ты не жалел меня до сих пор, и сейчас я не хочу этой жалости.

Переведя дыхание, она спокойно вытерла грязные ладони о его джинсы. Кинув на неё странный взгляд, Эдриан заклинанием удалил грязь и заметил:

— Ты так и не рассказала мне, как провела время с Поттером и Уизли.

— А ты так и не ответил, где мы. Судя по всему, эта территория — чья-то частная собственность, потому что просёлочные дороги, которыми мы воспользовались, оказались на удивление пустынны.

Эдриану не хотелось сознаваться, что они во владениях Малфоя. Почему-то ему казалось, что Гермиона будет не в восторге от этой новости.

— Неважно, где мы. Сейчас главный вопрос: где остальные фрагменты моего мотоцикла? Я вижу какие-то обломки вон там, — он указал пальцем, — и там, и там… О! И даже вон там!

Уцепившись за его руку и хмурясь от неприятных ощущений, Гермиона осторожно опустилась на траву, стараясь не причинить отшибленному копчику ещё больше неприятностей. Расслабленно затихнув, она вглядывалась в солнечный свет, украдкой пробивавшийся сквозь густой навес из веток и листьев, и некоторое время думала о чём-то своём, а потом вздохнула:

— Я отвечу на твой вопрос, пусть ты и не ответил на мой. Я лишь попусту потеряла время с Роном и Гарри. Не стоило и пытаться.

Встав на колени, Эдриан посмотрел ей в глаза и заявил:

— Я и сам могу рассказать, как всё прошло. Ты отправилась туда в надежде убедить их вернуться домой, не так ли? Но они отказались и продолжат поиски до тех пор, пока не найдут то, что покажется им антизаклятьем. Что же тебя мучает?

Он протянул руку, чтобы помочь встать, но Гермиона раздражённо откинула её и осталась лежать на траве. Хотелось, чтобы Эдриан сам догадался.

«Что меня мучает! Ничего себе… Может, я просто не хочу умирать в одиночестве? Он-то об этом точно не подумал».

Некоторое время она молча продолжала наблюдать, как солнечные лучи просачиваются сквозь переплетение ветвей и листьев, а потом спросила:

— Как думаешь, было бы мне легче, если бы смерть наступила внезапно? Например, сегодня?

И услышала раздавшийся рядом стон:

— Знаешь, всё это так жалко звучит! — резко прикрикнул на неё Эдриан. — Да Мерлина ради, Гермиона! Это просто авария, ты не справилась с управлением мотоцикла. Сама же сказала, что всего лишь отшибла задницу и бок!

Игнорируя его недовольство, она упорно продолжала:

— Я имела в виду не сегодняшний несчастный случай, а собственную смерть и проклятие. С одной стороны, я рада, что не страдаю, например, изо дня в день от боли (как мой копчик и всё остальное сейчас), поэтому благодарна, что у меня нет рака, как у моих родителей. Но иногда я задаюсь вопросом: может, быстрая смерть была бы лучше и легче этого выматывающего ожидания?

— Ты хотела сказать «вместо этой жизни»? — серьёзно поправил Эдриан.

— Вместо жизни, в которой до смерти рукой подать и известна её точная дата, — уточнила она, переводя пристальный взгляд с веток дерева на него. — Что лучше? Жить как я или погибнуть, скажем, во время войны, как Фред Уизли или Люпин? Ночью, одна, лёжа в постели, я часто думаю об этом… Ненавижу одинокие ночи, — она вдруг повернулась на бок и, свернувшись в клубок, заплакала. — Боюсь их.

Ласково поглаживая её руку, Эдриан спросил:

— Чего ты боишься, Гермиона?

— Умереть в одиночестве, — она издала дрожащий смешок, а потом судорожно всхлипнула. — Глупо, правда? Вот только… Одной жить плохо… ужасно… Но хуже всего одной встречать смерть… — она продолжала плакать, всё также лёжа на боку в траве под деревом. — Мама угасала в больнице, но мы с отцом были рядом до самого конца. Папа… Папа умер в своей постели, и я проводила его в последний путь вместе с Гарри с Роном. А кто будет держать за руку меня, Эдриан?

Он усадил её на колени и начал раскачиваться, баюкая в объятьях словно в колыбели.

— А тебе никогда не приходило в голову, что Гарри и Рон не отпустят тебя, не попрощавшись? — мягко укорил Эдриан. — К тому же какие бы ни были, у тебя есть мы. Пусть не настолько близкие, как семья, но мы любим тебя.

— Но вы же «змеёныши»! — всхлипнула она.

Эдриан тихо засмеялся, потому что точно не знал, что именно Гермиона хотела этим сказать, но подозревал, что она и сама толком не понимает этого.

— Не смейся надо мной! Я не знаю, чего ожидать: умру ли я в мучениях, или тихо отойду в мир иной во сне. А мне это знать просто необходимо! Я не хочу умирать… И не хочу встречать смерть в одиночку.

Гермиона попыталась отстраниться, встав на колени.

— Почему ты решила, что мы позволим этому произойти? — поинтересовался он, снова усаживая её рядом.

Эдриан имел в виду, что он не только не мог допустить её смерти, но и позволить ей пройти весь путь в одиночку тоже не мог.

— Я предупредил об этом во время твоей первой встречи со змеёнышами. Когда они решили помочь тебе с реализацией списка. Когда ты узнала, что я тоже член «Змеиного логова» (хотя, на самом деле, тебе уже давно следовало догадаться, что я тоже буду там). Мы вдвоём пришли в кабинет Тео, и я пообещал, что не позволю тебе умереть и не расскажу друзьям о твоей тайне.

Гермиона вытерла слезы и насмешливо отмахнулась в знак того, что он слишком много болтает.

— Твоё намерение не позволить мне умереть совершенно невыполнимо. И это совсем не то же самое, что не дать мне умереть в одиночестве, Пьюси!

Эдриан в сердцах схватил её за руку.

— О чём ты?

— Как будто ты в силах уберечь меня от смерти! В высшей степени несерьёзная теория Эдриана Пьюси о том, что занятия любовью с парочкой его друзей спасут меня от гибели, — это полная чепуха. В Перу Билл Уизли подтвердил мои предположения. Тот самый Билл Уизли, который (напоминаю!) является экспертом по взламыванию заклятий. И этот эксперт уверенно сообщил, что твоя теория не сработает, в чём я и без него была уверена! Кроме того, если ты сам до сих пор не заметил, открою тебе глаза: Маркус любит свою девушку, Блейз бисексуален, Драко влюблён исключительно и навсегда только в человека по имени «Драко», а Тео настолько разбит обстоятельствами, что и сам не знает, в состоянии он жить или нет, что уж говорить о любви. Тебя даже и упоминать не стоит, потому что мы оба знаем, что никаких «нас» быть не может!.. Так что я уже всё равно что мертва!

— Это не моя теория, — спокойно возразил Эдриан. — Её создал кто-то до меня. Я отправлюсь в Хогвартс, найду ту книгу с древними рунами, в которой читал чёртово антизаклятие, и докажу свою правоту, — он смахнул с её щеки невысохшие слезы. — Ты права: Маркус любит Дафну, а Драко любит только самого себя, но Тео… В нём очень много любви. Просто он так глубоко её запрятал, что и сам забыл, где она ждёт своего часа.

Вытянув пальцы из его руки, Гермиона отвернулась.

— А… Блейз? — спросила она, подняв его ладонь к своему лицу и вытираясь рукавом.

Эдриан взглянул на неё недоверчиво, усмехнулся, и подтвердил:

— И Блейз. Он — тот самый клей, который будет удерживать вас вместе. Кстати, ты никак не отреагировала на мои слова о том, что Забини рассказал ребятам о твоём проклятии.

Она снова откинулась спиной на мягкую траву и рассеянно уставилась вверх.

— Меня уже не волнует, знает ли кто-то об этом.

Нагло усевшись на её бёдра, Эдриан сварливо глянул на Гермиону сверху вниз и упрекнул:

— А должно бы! Подобная новость меняет ситуацию в корне. А кто в этом виноват, Грейнджер? Ты разболтала Забини о проклятии, не я! Однако позволила мне остаться рядом, чтобы свести к минимуму все неприятные последствия, и теперь я только этим и занимаюсь!

— Ну, и кто из нас здесь полон жалости к себе? — презрительно пыхтела она, извиваясь под ним и взбрыкивая ногами в бесплодных попытках скинуть нахала. Вот только он оказался слишком большим и слишком сильным, поэтому Гермионе пришлось даже прикрикнуть: — Отвали!

— Заставь меня!

Ему определённо нравилось дразнить её, поэтому она решила сменить тему.

— Эй, что имелось в виду под этим «позволила остаться рядом, чтобы свести к минимуму неприятные последствия»? Неужели ты во всём признался змеёнышам, когда Блейз открыл им мою тайну? Ты так и не рассказал мне об этом.

— Я заверил их: Блейз окончательно спятил и лжёт, чтобы привлечь к себе внимание!

Он видел, что Гермиона возмущёна его словами, поэтому, нахмурившись, слез с неё и, усевшись рядом, прислонился спиной к дереву.

— Успокойся. Ничего такого я не сказал. Наверное, надо было заобливиэйтить воспоминания всех моих друзей: как невыразимец я имею на это полное право… Но я всего лишь очень убедительно попросил их ничего сейчас не рассказывать Тео.

Гермиона тихо вздохнула, приподнимаясь с земли.

— Как будто ему есть какое-то дело до меня…

Эдриан задумался.

«Должен ли я рассказать, что в её отсутствие Тео выучил песни Битлз и играл их каждый день только потому, что они нравятся ей? Что когда я попытался забрать к себе Джона, её котёнка, Тео не позволил унести этот маленький комок шерсти из своего дома?.. Нет. Я промолчу. Некоторые вещи ей придётся понять самой».

— Ты права. Вероятней всего, ему пофиг. Так… Если тебе полегчало, вставай. Пора ехать домой. Если желаешь хорошенько пореветь, там это делать гораздо удобней, чем здесь.

— Ненавижу тебя, Эдриан Пьюси, — прошептала она, не удержав последней слезы.

Он встал и философски изрёк:

— Как и все. Ну же, давай руку. Поднимайся, и поедем отсюда.

Вздохнув, Эдриан потянул её за руки и помог подняться. Убедившись, что Гермиона твёрдо стоит на ногах, он выпустил её ладошки и заклинаниями установил и отремонтировал мотоцикл. Байк выглядел… странновато, но на что-то лучшее Эдриан сейчас всё равно был неспособен.

— С твоей стороны это было довольно беспечно, — укорил он в очередной раз, указав на мотоцикл и наблюдая, как она, прихрамывая, ковыляет к забору и восстанавливает его.

— Кажется, сегодня беспечность — мое второе имя, — пробормотала Гермиона и, прислонившись к забору, пожаловалась: — Как-то всё не по плану идёт. И попойка, и дуэль, и катание на мотоцикле. Только и удалось, что Люциуса Малфоя волос лишить... Вероятно, мне следует потратить оставшиеся месяцы на вязание или что-то ещё подобное. Скучновато будет, зато безопасно.

Пьюси хмыкнул.

— Да уж… Так до сегодняшнего случая лишения Люциуса Малфоя волос казалось самым опасным заданием. Согласен, даже представить такое жутко... Хорошо, тогда приступим к вязанию. Можешь сотворить замену этому свитеру, — предложил Эдриан, проводя ладонью по закатанной коричневой шерсти.

— Я действительно не понимаю, чем он всем вам не нравится, — Гермиона недоумённо переводила взгляд с кофты на его лицо и обратно.

— Мой девиз: люблю девушку, ненавижу её свитер... — он внезапно затих, а потом, небрежно опёршись на забор рядом с Гермионой, решился спросить: — Почему ты ушла так быстро? Вы с Тео поссорились?

Отрицательно качнув головой, она ответила:

— Нет, мы целовались.

— Ага… Понятно… — кивнул Эдриан и повернулся к ней. — Нет, на самом деле совсем не понятно. Как так? Вы целовались — и это прекрасно, но потом разбежались — а это уже совсем не хорошо. Объясни, Гермиона.

— Он поцеловал меня, я поцеловала его, а потом мы вместе решили, что не стоило совершать подобной ошибки.

Эдриан всё ещё молчал, а когда Гермиона повернулась, увидела, что он садится на отремонтированный мотоцикл и, не проронив ни слова, уезжает. Один.

Оглядевшись вокруг, она спросила неизвестно кого:

— Что такого я сказала?

***


Стоило только мотоциклу скрыться за ближайшим поворотом, Эдриан затормозил и аппарировал в дом Нотта. Взбежав по лестнице так быстро, словно мечтал сломать себе шею, он заколотил в дверь спальни Тео, изображая страх, которого на самом деле не чувствовал.

«Они целовались, и это не было ошибкой, а стало началом чего-то большего! Простой поцелуй может оказаться настолько важным, что спасёт и Гермиону, и Тео, а это замечательно! И если ни один из этих напуганных зануд не собирается ничего предпринимать, кроме как сбегать в Перу или запираться в спальне и наигрывать песни «Битлз» день и ночь, что ж... тогда мне придётся брать всё в свои руки!»

Из размышлений его вырвал неожиданно раздавшийся за спиной голос:

— Чего тебе, Эдриан?

Обернувшись, он увидел в коридоре Теодора с котёнком в руке. Тяжело дыша не от усердия, с которым бежал наверх, а от страха, что его план может не сработать, Пьюси забормотал:

— Мы выполняли очередной пункт в списке… Я пытался научить её водить мотоцикл, а она разбилась… Мы были в пригороде Лондона… в поместье Малфоя… там, где я учил вас кататься на байке и... Она разбилась…

Эдриан искренне надеялся, что достаточно повторил слово «разбилась», чтобы изложить историю максимально ярко и убедительно, но засомневался:

«Следует ли сказать об этом ещё раз?»

И предпочёл перестраховаться:

— Она разбилась…

Тео швырнул котёнка в руки Эдриану и метнулся по коридору, мгновенно скрывшись из виду.

— Подожди! — крикнул Пьюси ему вслед.

На этот вопль из собственной спальни вышел Драко, глянул на часы и зевнул:

— Ещё только четыре часа долбаного пополудни. Слушайте, вы себя, наверное, преступниками посчитаете, если позволите кому-то выспаться хотя бы иногда?

Эдриан преспокойно сунул ему в руки котёнка и спустился по лестнице, тоже исчезнув из поля зрения.

***

Собираясь перелезть через ограждение, Гермиона встала на нижнюю ступеньку и оглядела просёлочную дорогу, поворачивая голову налево и направо. Ощутив в этот момент в кармане джемпера палочку, она уже хотела отправиться домой, когда услышала позади отчётливый хлопок аппарации.

Мгновенно обернувшись, она увидела стоящего за спиной Тео. Он тут же бросился к Гермионе, сильные пальцы пробежались по её щекам, нырнули в растрёпанные волосы, ощупывая голову.

— Ты ранена?

— Что?

Она не чувствовала боли от его прикосновений, только смущение.

— Эдриан аппарировал прямо ко мне, и первые его слова были: «Она разбилась». Он сказал, что ты попала в аварию, разбила мотоцикл… Ты ранена? — Теодор говорил, а сам, склоняясь над ней, продолжал тянуть за рукава, ощупывать ладони, пальцы, ворочать её туда-сюда, отыскивая предполагаемые раны.

— Как ты узнал, где я?

Эта мысль не приходила ему в голову, и от неожиданности Тео выпустил руки Гермионы и выпрямился.

— Не знаю… Он сказал, что ты ранена. Я схватила палочку и… Я… не знаю. Я вдруг оказался здесь.

— Правда?

Он кивнул и осторожно пригладил её растрёпанные волосы.

— Уверена, что с тобой всё хорошо?

Она кивнула в ответ, и тогда Теодор, схватившись за её коричневый свитер, притянул Гермиону к себе и обнял, правда, всего лишь на мгновение. А затем оттолкнул её и сам отпрянул, как если бы обжёгся или ужаснулся собственному поступку. Спотыкаясь, он медленно отступил к тому самому дереву, под которым всего несколько минут назад сидели Эдриан с Гермионой, и опустился на землю.

Пошатываясь, она подошла к нему. Нотт сидел, прислонившись затылком к стволу дерева и прикрыв глаза. Гермиона понимала: с ним что-то случилось, но не знала, что именно.

— Тео, ты в порядке?

«Он только что спрашивал, не больно ли мне, а теперь впору за него самого волноваться».

Теодор выглядел так, словно прямо сейчас страдал от боли, мучился эмоционально, а может быть, даже физически. Он медленно поднял дрожащую руку.

— До сегодняшнего дня мне лишь дважды удавалось так точно настроиться на человека, которому, казалось, я был нужен. И вот это случилось снова… Я не хотел, чтобы подобное повторилось.

— Правда? — не зная, что ещё сказать, Гермиона потихоньку подошла к нему и присела рядом. — Необычный дар. Никогда о таком не слышала.

— Я очень чувствителен к людям и их настроению, — хрипло пробормотал Тео, утирая ладонью влажный лоб. — Первый раз это случилось, когда умирала моя мать. Я даже не подозревал… Она хотела оградить меня от этого, но я вдруг почувствовал, как нестерпимо стянуло вот здесь… — он показал на живот. — Я был с друзьями в тот момент, но объявил им, что мне необходимо уйти. Отправился домой и нашёл её при смерти.

— А второй раз?

Уже тянуло прохладой, но Гермиона видела, что на его лбу всё ещё поблёскивает испарина. Поднявшись с земли и присев на корточки, она промокнула его лицо рукавом свитера.

Тео не хотел рассказывать о том случае. Не хотел и не мог. К тому же после подобных откровений Гермиона наверняка снова уйдёт, а этого Теодор допустить не мог. Ему нравилось ощущать, как она прикасалась к нему, поглаживала лихорадочно горящий лоб и сжимала его дрожащую ладонь. Слишком долго о нём никто не заботился, а Теодор сейчас так остро нуждался в этом.

— Это было очень давно.

«На самом деле не так уж и давно…» — как всегда некстати влез назойливый внутренний голос.

Теодор ненавидел лгать Гермионе.

Они оба молчали, сидя практически напротив друг друга. Его спина опиралась о дерево, её рука доверчиво покоилась на его бедре.

«Я же не хочу ничего знать об этом мужчине, правда? И в Перу уехала, потому что трусливо бежала от собственных чувств к нему…»

Словно читая её мысли, Тео спросил:

— Почему ты ушла?

— Меня не было всего несколько дней, — отрезала она.

— Я не об этом спрашивал, так что, пожалуй, твой ответ не засчитан.

Гермиона ответила так, как было удобно ей, Тео понял это и снова отметил, насколько они похожи друг с другом. Он внимательно рассматривал её, изучая так, словно видит первый или последний раз в жизни.

— Ты ушла, потому что я поцеловал тебя?

— Ты не хотел целовать меня, — сухо напомнила она.

— Я никогда не говорил этого, — нахмурился Теодор, но, помолчав некоторое время, устало кивнул и поправил: — Я лишь сказал, что нам лучше подождать.

— А я не могу ждать! — рявкнула она и попыталась встать, но Тео так сжал в кулаке край её коричневого свитера, что побелели костяшки пальцев.

Прислонившись затылком к стволу дерева, он зажмурился и попытался успокоиться, а когда снова открыл глаза, уставился на лоскутное одеяло солнечных бликов, пробивавшихся сквозь листву.

— Ты такая противоречивая, Гермиона Грейнджер.

— Беру пример с тебя, — тихо отозвалась она, разом успокоившись и склоняясь к нему.

Как-то само собой получилось, что удобно пристроив голову на бедре Теодора, она вместе с ним залюбовалась пронизанным солнечными лучами лиственным навесом.

— Чего ты боишься сильней всего, Тео?

— Я больше ничего не боюсь, — солгал он.

Теодор знал, что обманывает её сейчас. Понимал, что Гермиона чувствует его ложь. Но, Мерлин свидетель, он так хотел, чтобы слова эти стали правдой!

— Теперь тебе нечего бояться, Гермиона, ведь самое страшное, что могло случиться, ты уже пережила.

— Хм, как интересно… — она вдруг замолчала и тихо, слабым голосом продолжила: — Я всегда без особого волнения встречала страх лицом к лицу и была уверена, что способна преодолеть всё что угодно.

Гермионе показалось, что горло сжали невидимые тиски, а сердце забилось неровно, пропуская удар за ударом. Она села и, покачиваясь вперёд-назад, попыталась успокоиться.

— Теперь мне всё время страшно. Я ненавижу… ненавижу это чувство. Я была храброй гриффиндоркой, девушкой полной мужества. Смотрела страху в глаза. Брала других за руку и помогала в самые тяжёлые времена… А сейчас так переполнена страхом, что всё время чувствую себя пустоголовой слабой дурой.

Теодор погладил её по голове, а потом самыми кончиками пальцев начал массировать кожу от макушки до затылка, даря тепло и покой.

Он нашёл силы признаться:

— В следующий раз, когда я почувствовал, что кто-то нуждается во мне… очень сильно нуждается… я решил, что не хочу видеть этих людей. Проигнорировал свои ощущения. Закрылся прежде, чем узнал, что им было нужно. С тех пор я сожалею об этом каждый день своей жизни. Вот что стало моим самым худшим страхом. Я холодею от ужаса, когда думаю, что могу не придать должного значения собственному чувству и найду тебя раненой или ещё чего похуже… Что окажется слишком поздно…

Тео умолк. Ему хотелось, чтобы Гермиона смотрела куда угодно, только не на него. Он не смог бы выдержать её взгляд сейчас.

Она снова попыталась устроиться на траве, но на этот раз Теодор помог ей, поддержав и уложив головой к себе на колени.

— Тео, я боюсь, — вдруг внятно сказала Гермиона.

— Я тоже, Гермиона, я тоже.

— Думаю, мы боимся разных вещей, — уточнила она, поднимая руку, чтобы прикоснуться в его щеке и тут же отдёргивая её, словно ошпарилась.

— Хотел бы я, чтобы Гермиона Грейнджер хотя бы раз ошиблась, но, думаю, она и на этот раз права, — согласился Теодор.

Он потянулся кончиками пальцев к её шее, медленно повёл ими вниз, касаясь подрагивающей под кожей жилки, ныряя в открытый ворот рубашки и обводя изгиб ключицы. Выражение его лица, когда он смотрел на Гермиону сверху вниз, стало более мягким, почти интимным. Ему невыносимо хотелось поцеловать её, но она была права: Тео слишком боялся. Он не хотел влюбляться ещё раз.

«Слишком больно любить кого-то и постоянно бояться потерять его».

Подумав так, он оттолкнул Гермиону, встал и, потянув за руки, поднял её. Затем, не спрашивая разрешения, аппарировал их обоих во дворик позади собственного таунхауса.

Они оказались возле маленького палисадника, со стороны дома отделённого неширокой прогулочной дорожкой, а с улицы огороженного забором из кованного железа.

Малфой и Забини стояли у ворот, дожидаясь их.

— Мы не знали, то ли вы аппарируете, то ли приедете на мотоцикле, поэтому решили ждать здесь. Где Пьюси и что с тобой случилось? — спросил Драко у Гермионы, вытаскивая из её волос застрявший лист. — Ты, что, свалилась?

— Ага. С мотоцикла. Но один из пунктов списка всё же считается выполненным, — оправдалась она, почёсывая котёнка за ухом, пока тот извивался, стараясь выбраться из рук Драко.

Малфой выпустил кота на свободу. Тот сразу же засеменил к забору и, просочившись сквозь железные прутья, выбрался на улицу.

— Думаю, раз ты угробила байк, задачка всё ещё не решена, — поддразнил её Драко. — Возможно, если собственными глазами увижу, что ты научилась кататься на мотоцикле, я и засчитаю этот пункт, дорогая Грейнджер.

Малфой плутовато улыбнулся, и Блейз подтолкнул его плечом, а Гермиона, глядя на них, рассмеялась.

— Да ладно, уступи разочек-то. Ни один из пройденных пунктов не был выполнен по всем правилам, но ты же засчитал их.

В этот момент из дома вышел Маркус и остановился на крыльце, наблюдая за троицей.

Гермиона поочерёдно разглядывала змеёнышей, и в этот момент до неё дошло, что все они, за исключением Тео, теперь знают, что она скоро умрёт. Однако она не чувствовала перемены в отношении к ним, не считала, что их привязанности или симпатии — притворство или что-то подобное, и за это была благодарна им.

Гермиона улыбнулась.

Маркус начал спускаться по ступенькам, попутно распорядившись:

— Малфой, подбери кота. Он пролез сквозь забор и собирается выбежать на дорогу.

Они услышали звук мотора, и к дому подъехал Эдриан. По-видимому, он вовремя не заметил выскочившего на дорогу рыжего малыша, к которому были прикованы взгляды присутствующих…

Когда колесо мотоцикла зацепило котёнка, подбросив его в воздух, Гермиона закричала.


Глава 22. Все что-нибудь скрывают (кроме меня и моей обезьянки)

Стоя рядом с Тео, Гермиона Грейнджер в лицах и красках рассказывала опёршимся на калитку Драко и Блейзу о приключившейся с ней мотоциклетной аварии. И пока она продолжала говорить, бурно всплёскивая руками, тараторя и захлёбываясь словами, от волнения широко раскрывая глаза, Драко Малфой видел в них прежний живой и задорный огонь. Тот самый, которого он уже давным-давно не замечал во взгляде Гермионы. И, принимая во внимание тот факт, что она, по существу, умирает, искренне недоумевал:

«Как она может изображать вот это радостное возбуждение, дурачиться, отпускать шуточки о разбитом мотоцикле и его хозяине?.. С другой стороны, разве есть у меня право оценивать её поступки? Я ведь даже не заплакал, когда узнал о проклятии, хотя уверен, что влюблён в неё… Как я вообще дошёл до жизни такой, что начал волноваться о судьбе Гермионы Грейнджер?»

Большую часть прошлого вечера и почти весь сегодняшний день мысль о том, что она может умереть такой молодой, не оставляла Малфоя в покое, отравляя тоской и дурным настроением. Даже сейчас, растягивая губы в искусственной, фальшивой улыбке, он чувствовал себя так, будто шёл по острию ножа. Гермиона же улыбалась вполне искренне, совсем как та, прежняя Грейнджер, особенно, когда раз за разом повторяла, что всё-таки научилась водить маггловский мотоцикл.

Не желая портить атмосферу веселья, Драко нашёл в себе силы рассмеяться и поддеть её:

— Думаю, раз ты угробила байк, задачка всё ещё не решена. Возможно, если собственными глазами увижу, что ты научилась кататься на мотоцикле, я и засчитаю этот пункт, дорогая моя Грейнджер.

Малфой обожал дразнить её, провоцировать, жалить ядовитыми насмешками. Это была одна из его любимейших забав ещё с тех самых пор, когда он мальчишкой носил чёрную школьную мантию. Единственным отличием между «тогда» и «сейчас» стало то, что в Хогвартсе он наслаждался болью, которую причинял Грейнджер. Теперь же, повзрослев, Драко испытывал искреннее удовольствие от того, что в ответ на его издёвки Гермиона платила той же монетой: за словом в карман не лезла и чаще всего на любое язвительное замечание отвечала не менее язвительной ухмылкой.

Блейз, услышав, что друг в очередной раз подкалывает их подопечную, толкнул того плечом, намекая, что надо бы вести себя хорошо, но Малфой лишь плутовато улыбнулся Гермионе.

«Мерлин, она всех вокруг заражает своим смехом и этим живым огнём…» — подумал он, хотя не забыл, что когда-то считал её мерзкой грязнокровкой, которая заражала всё вокруг одним своим смрадным дыханием.

Драко захотелось вспомнить молодость и поддразнить её чем-то подобным. Он предполагал, что Грейнджер наверняка врежет ему, но знал так же, что, сначала оторвавшись на нём по полной, потом она от души посмеётся вместе с ним. Так же заразительно, как смеялась только что, нахально заявив:

— Да ладно, уступи разочек-то. Ни один из пройденных пунктов не был выполнен по всем правилам, но ты же засчитал их.

Из дома вышел Маркус Флинт и, недолго постояв на пороге, спустился по ступенькам, попутно распорядившись:

— Малфой, подбери кота. Он пролез сквозь забор и собирается выбежать на дорогу.

Честно говоря, Драко совсем забыл про маленький надоедливый комок шерсти, однако он вовсе не нуждался в указаниях Маркуса-Святого-Как-Никто-Другой-Флинта о том, что за котёнком нужен глаз да глаз.

«Кстати… Куда девался этот мелкий бестолковый стервец?»

Малфой окинул взглядом территорию возле Гермионы, и только успел краем глаза заметить мелькнувший в направлении улицы коричневый хвост, как к дому на отремонтированном мотоцикле подъехал Пьюси.

«Мерлин мой! Котёнок!»

Эдриан попросту не заметил малыша, а Драко не смог добраться до него вовремя, потому что находился во дворе, по другую сторону забора. С этого момента, по его ощущениям, всё происходило словно в замедленной съёмке. Малфой видел, как на обочине Гермиона что-то говорит стоящему рядом Тео. Видел, что они тоже не заметили котёнка и приближающийся мотоцикл, пока не стало слишком поздно, и столкновения было не избежать.

Маркус вскрикнул следом за Драко. Колесо ударило несчастное животное по задним лапам, подбросив его в воздух, и маленькое тельце с глухим влажным шлепком рухнуло на мостовую, а Эдриан наконец затормозил.

Похолодев, Драко Малфой понял, что пронзительный, отчаянный вопль, который издала Гренджер в тот момент, когда мотоцикл коснулся котёнка, навечно останется в его памяти. Казалось, кто-то ткнул раскалённым железным тавром из двух слов «Визг Гермионы» прямо в мозг и заклеймил его, словно осуждённого преступника! Лишь когда она следом за любимцем метнулась на середину улицы, а Тео, Блейз и Маркус ринулись вдогонку, Драко вздрогнул и отмер.

— Нет! — закричала она, выскакивая на дорогу и не обращая внимания ни на возгласы мужчин позади, ни на движение транспорта.

Мотоцикл Пьюси валялся на боку несколькими метрами далее, сам Эдриан был в порядке. Он, в общем-то, даже и не понял пока, что за события привели к столь резкому торможению.

— Что случилось? — спросил он, снимая шлем, и тут заметил котёнка, неподвижно лежащего на боку, вытянув перед собой лапки.

Гермиона к тому времени уже бросилась на колени и потянулась к малышу, но потом испуганно отдёрнула ладонь и, словно ища поддержку, оглянулась на Драко.

«Почему именно на меня она так смотрит? Чего ждёт? Я не силён в подобных вещах!» — в панике подумал он и услышал её восклицание:

— Он мёртв… Я знаю, он мёртв!.. Думаешь, он мёртв?..

Видимо, истерика набирала обороты: с каждым словом Грейнджер тараторила всё быстрей, по её лицу текли слёзы, а плечи, в такт сбитому дыханию, судорожно ходили вверх-вниз.

Опустившись на колени рядом с ней, Блейз протянул руку, коснулся головы котёнка и осторожно погладил по спинке до самого хвоста. Малыш не двигался. И не дышал.

Забини нервно оглянулся на друзей, затем снова повернулся к Гермионе. Малфой точно знал, что старый друг не хочет говорить правду, подтверждая худшие её опасения. Просто молчать дальше было нельзя, и, понимая, что Драко не в состоянии что-либо сказать, Блейз ответил:

— Да. Думаю, он мертв.

В этот момент Грейнджер не выдержала и сорвалась.

— Нет! Он не может умереть. Не может… Пожалуйста, боже, нет! Почему? Почему именно он? Чем провинился этот кроха? Пожалуйста, нет!.. Помогите!.. Кто-нибудь, сделайте хоть что-то!..

Захлёбываясь слезами в безутешных, горьких рыданиях, Гермиона монотонно покачивалась из стороны в сторону и всё старалась покрепче обнять себя за плечи. Казалось, она пытается удержать страдания глубоко в сердце, баюкает горе, словно беспокойного ребёнка.

Не выдержав, Драко подскочил к ней и, подняв с дороги, отвёл на обочину, чтобы не сбили проезжающие машины. Пристроившись на бордюре, он усадил её рядом, обнял и тихо приказал Маркусу:

— Найди в доме какую-нибудь тряпку, чтобы завернуть его.

Выбравшись из его объятий, Гермиона быстро стянула с себя коричневый свитер.

— Вот, — пробормотала она сквозь слезы. — Заверните его в это.

Мерлин свидетель: Драко Малфой очень хотел избавиться от этого убогой уизлевской ветоши, но не ценой чьей-то жизни, пусть даже и котёнка. Маркус расстелил свитер на земле, и вместе с Блейзом они укутали крошечное тельце в ткань, ещё хранящую тепло Гермионы.

— Почему? Ну, почему он умер, Драко? — сквозь слёзы спросила она, повернувшись к давнему врагу, ставшему близким другом, и без сил опустилась рядом на обочине.

«Потому что я не проследил за ним».

— Не знаю, Грейнджер, — проронил он чистосердечно.

— Не хочу, чтобы он умирал, — рыдала Гермиона.

«Я бы сделал всё, чтобы вернуть его… Если бы мог».

— Я тоже, Грейнджер, — отозвался Малфой.

— Что же делать? Что мне делать? — монотонно повторяла она, и слезы безостановочно катились по её щекам.

«Ударь меня. Обвини. Прокляни. Размажь заклинанием».

— Я бы и сам не прочь узнать ответ на этот вопрос, — пробормотал Драко.

— Почему всем приходится умирать такими молодыми? Так нечестно! Просто несправедливо! — воскликнула она.

«Жизнь — вообще несправедливая штука, иначе ты бы жила до глубокой старости. Если бы в мире царили честность и справедливость, умирал бы кто-то другой, плохой и злой, но не ты. Только не ты…»

— Справедливости нет, Грейнджер, — сказал Малфой то, что думал.

— Мне так грустно, так одиноко! Господи, благослови душу моего бедного котёнка! Я ведь даже имя ему не придумала… Из меня получилась ужасная хозяйка: я не хотела его любить, потому что боялась потерять, а теперь он всё равно умер… Как думаешь, он знал, что я любила его? Правда-правда, любила… Надеюсь, он знал это. Надеюсь, ему не было рядом со мной грустно или одиноко, и он чувствовал, что любим, — стонала Гермиона, не переставая заливаться слезами.

«Ты не одинока. Ты любима. Понимаешь ли ты это?»

— Он знал, Грейнджер, дорогая. Он знал…

Она плакала, а Драко держал её в объятьях.

В какой-то момент он посмотрел на лица друзей, и тут его как будто кто молотком по голове огрел, или в опасной близости от мозга, где-то прямо в барабанных перепонках оглушительно зазвонил колокол. Малфой впервые в жизни осознал суровый и безжалостный факт:

«Я — жалкая фальшивка, лицемерный обманщик! Ведь без особых на то причин скрывал от близких мне людей важную часть себя… Вот сидит передо мной Грейнджер — такая искренняя, всю себя отдающая без остатка другим — и так невыносимо страдает из-за какого-то умершего котёнка, льёт слёзы, настоящие, неподдельные слёзы! А я, когда узнал прошлой ночью, что она скоро умрёт, не проронил даже маленькой слезинки.

Почему? Почему я не смог заплакать? Блейз плакал. Вечно беззаботный Блейз плакал, когда рассказывал нам её историю. Маркус, казалось, вот-вот заплачет, но он всегда был настоящим стоиком, мужественно переносящим невзгоды. Тео так ничего и не узнал до сих пор (громкое исполнение песен „Битлз“ как-то не располагало к откровениям). Эдриан уже ушёл, хотя я на что угодно готов поспорить, что он выплакал уже целое ведро слёз, поскольку узнал о проклятии раньше всех нас. И только я, услышав эту новость, остался сидеть в кресле, невозмутимо покачивая в ладони высокий бокал с джин-тоником, и не проронил ни единой чёртовой слезы».


Он знал Гермиону Грейнджер на протяжении пятнадцати лет. Больше половины собственной жизни. Однако, когда лучший друг рассказал, что ей осталось всего лишь четыре с половиной месяца, Драко не заплакал.

«В кого я превратился? Каким чудовищем обернулся?.. Видимо, стал таким, каким меня всегда хотел видеть отец, вот так…»

Драко Малфой ненавидел грязнокровок, потому что его воспитали в этой ненависти, ему постоянно повторяли, что так надо, что он должен. Встретив грязнокровку Гермиону Грейнджер, он понял, что совершенно не может её терпеть, потому что она в довершение ко всему — всезнайка и мелкая стервозная зубрила. Последнюю каплю в чашу злобы и отвращения добавило то, что она стала лучшей подругой человека, которого Драко ненавидел больше всех на свете.

Позже, превратившись во взрослого, достаточно зрелого молодого человека, Малфой осознал, что никогда никого из этой троицы не ненавидел по-настоящему. Его отец и весь их чистокровный род — да, но только не Драко… Ни Поттера, ни Грейнджер, ни даже рыжего лицемера Уизли. Он не понимал их, но чтобы ненавидеть… Нет.

Следовало также признать: став мужчиной, Малфой почувствовал к ней некоторое влечение. Из Гермионы Грейнджер получилась вполне симпатичная девушка. Даже красавица. Этакая библиотечная зазнайка с нереализованной, сознательно подавляемой сексуальностью, которую, впрочем, невозможно было скрыть. Стоило ей переехать в квартиру на верхнем этаже их дома, и Драко почти каждую ночь начали мучать эротические сны с Грейнджер в главной роли.

Он понял, что Тео влюблён в неё (и мысленно воскликнул: «Кто-нибудь, убейте меня!»), затем заподозрил, что Блейз («Чёрт возьми, Блейз!») тоже испытывает к ней что-то подобное. Только вот Малфой ясно осознавал и то, что сам питает довольно сильные чувства к Гермионе.

Да, пусть в несколько извращенной манере, присущей лишь Драко Малфою, но он всё же любил ее… Однако, услышав, что она скоро умрёт, не заплакал.

Он не спал всю ночь, думая о ней, но глаза его остались сухими. Драко честно пытался заплакать, но не смог, хотя точно знал, что будет скучать, когда её не станет.

Он понимал: смерть Гермионы убьёт Тео. Возможно, даже буквально, что, в итоге, положит конец всей их дружбе. И хотя он не сомневался, что Эдриан (или Святой Поттер) явится и спасёт всех в последний момент, и Грейнджер проживёт лет до ста трёх минимум… На всякий случай, просто для перестраховки, Драко хотел быть уверен в том, что, сможет заплакать на похоронах, если она действительно умрёт 18 сентября.

«Потому что я буду скучать по ней. Так ведь?..»

Он не мог вспомнить, когда последний раз плакал. Скорей всего — в последний год учёбы в Хогвартсе, когда Тёмный Лорд был у власти. В тот год Драко действительно пришлось один или два раза по-настоящему плакать. Всегда непременно в тайне от отца, потому что Люциус Малфой терпеть не мог слёз на публике.

В итоге получилось, что в Драко Малфое словно сосуществовали одновременно два человека: публичная, известная обществу персона и тайная, скрытая от всех личность. Вот только последние лет десять или около того они настолько переплелись между собой, что Малфой уже не был уверен, кто из них и когда выиграет сражение и будет руководить его поступками.

Тайный Драко рисовал, и никто даже не подозревал об этом (за исключением Гермионы Грейнджер). Тайный Драко ненавидел всё, что связано с политикой и присущей ей нечистоплотностью. Тайный Драко устал притворяться и был прекрасен. Тайному Драко не нужно было много денег. Тайный Драко устал стыдиться хамского поведения и нелепых выходок Драко публичного.

Тайный Драко обязан был заплакать, когда узнал, что умирает девушка, с которой он был знаком большую часть своей жизни, от которой зависело его личное счастье и счастье его друзей, и которую к тому же он мог считать «настоящим другом». Но вчера вечером публичный Драко одержал победу над Драко тайным, защитил его в очередной раз от боли и не позволил проронить ни одной чёртовой слезы.

Однако, увидев Гермиону плачущей над погибшим котёнком (не имевшим никакого отношения к её смертельному проклятью), Драко Малфой вдруг почувствовал, что где внутри у него сорвало кран, не иначе. Да. Он начал плакать лишь потому, что умер какой-то чёртов котёнок!

«Чёрт побери! Провались моя чёрная душа в ад и вернись обратно!»


Глава 23. Плачь, детка, плачь

Маркус Флинт вышел из дома, принадлежащего Нотту и Малфою, и остался стоять на крыльце, опёршись на входную дверь. За забором Гермиона болтала с Тео и выглядела вполне счастливой, главным образом потому что почти не пострадала в аварии. Маркус не знал, вернулся ли Эдриан, но, когда решил направиться к друзьям, заметил, что подаренный им котёнок со всех лап несётся к любимой хозяйке, поэтому сразу же рявкнул:

— Малфой, подбери кота. Он пробрался сквозь забор и собирается выбежать на дорогу.

Флинт прекрасно знал, что Драко терпеть не может, когда ему указывают, что надо делать, но, если честно, Малфою всегда претило выполнять чьи-либо приказы. Однако на этот раз следовало отдать ему должное: «белокурый Адонис» всё же окинул взглядом улицу и пространство возле Гермионы в поисках маленького неслуха. Правда, его старания уже не имели никакого значения: слишком поздно было что-то предпринимать. Каким-то шестым чувством Маркус ясно понял это, когда услышал гул стремительно приближающегося мотоцикла.

«Сколько ещё страданий уготовано на долю Грейнджер? Её котёнок сейчас умрёт, и это всё — моя вина! Не стоило дарить его, а если уж подарил, следовало лучше следить за ним!» — промелькнуло в голове, пока он, оцепенев, наблюдал реакцию друзей.

Эдриан попросту не заметил, что пушистый клубок выскочил на дорогу прямо под колёса мотоцикла. Драко находился во дворе, так что, даже если бы попытался выбежать за ворота, всё равно не успел бы добраться до котёнка вовремя. Блейз видел его, но находился в каком-то ступоре и не мог сдвинуться с места.

Маркус бросился вниз по лестнице, но оказалось уже слишком поздно, и он лишь вскрикнул следом за Драко.

Колесо ударило несчастное животное по задним лапам, подбросив в воздух, и маленькое тельце с глухим влажным шлепком рухнуло на мостовую, а Эдриан наконец затормозил.

Гермиона завизжала и выскочила на дорогу, а змеёныши ринулись за ней.

— Нет! — закричала она и рухнула на колени, а мотоцикл Эдриана как раз в этот момент опрокинулся на бок.

— Что случилось? — спросил Пьюси, снимая шлем, и тут заметил котёнка, неподвижно лежащего на боку, вытянув перед собой лапки.

Гермиона потянулась к малышу, но тут же испуганно отдёрнула ладонь и оглянулась на Драко.

— Он мёртв… Я знаю, он мёртв!.. Думаешь, он мёртв?

Опустившись на колени рядом с ней, Блейз протянул руку, коснулся головы котёнка и осторожно погладил по спинке до самого хвоста. Малыш не двигался. И, кажется, не дышал.

Забини нервно оглянулся на друзей и встретился взглядом с Маркусом. Так уж сложилось в их компании, что Блейз всегда в первую очередь обращался за помощью именно к нему. Всегда. С тех самых пор, когда они были мальчишками.

Маркус понял, что в этот момент друзья (Гермиона, Тео и все остальные) остро нуждаются в его поддержке, и услышал, как Блейз бормочет:

— Да. Думаю, он мёртв.

В этот момент Грейнджер не выдержала и сорвалась.

— Нет! Он не может умереть. Не может… Пожалуйста, боже, нет! Почему? Почему именно он? Чем провинился этот кроха? Пожалуйста, нет!.. Помогите!.. Кто-нибудь, сделайте хоть что-то!..

Пристроившись на бордюре, Малфой усадил её рядом, обнял и тихо приказал Флинту:

— Найди в доме какую-нибудь тряпку, чтобы завернуть его.

Выбравшись из его объятий, Гермиона быстро стянула с себя коричневый свитер.

— Вот, — пробормотала она сквозь слезы. — Заверните в это.

Маркус расстелил свитер на земле, и вместе с Блейзом они укутали крошечное тельце в ткань, ещё хранящую тепло Грейнджер, а затем Флинт понёс его в дом. По пути друга перехватил Тео и забрал из трясущихся рук свёрток. Проскочив через чёрный ход на кухню, он уложил бедное искалеченное существо на разделочный стол и начал творить заклинание за заклинанием.

«Вся эта суета до ужаса напоминает тот день, когда мы нашли Асторию… — отстранённо подумал Маркус. — Тогда Тео тоже изо всех сил старался спасти её, но всё равно опоздал… Будем надеяться, что у котёнка Гермионы ещё остался хотя бы мизерный шанс выжить».

Флинт как раз старался выбросить горькие воспоминания из затуманенного мозга, когда почувствовал, что его талию обвила сильная рука. Чья она Маркус сообразил, когда увидел стоящего рядом Блейза и обнял друга за плечи.

«Я ведь знал! Знал, что не должен был позволять Гермионе Грейнджер вторгаться в жизни змеёнышей, но теперь слишком поздно что-то менять. Ущерб нанесён: друзья уже отравлены заботой о ней».

Маркус отчётливо понял это, когда привёл её в клуб, чтобы напоить.

Той ночью пьяная в стельку Гермиона призналась, что скоро умрёт. Правда, потом сама же и опровергла собственные слова, однако какая-то неугомонная часть Маркуса до сих пор не давала ему покоя, мучая вопросом:

«Что из того, что она сказала, на самом деле правда?»

В тот же вечер он прямо спросил о её скорой смерти Забини, и Блейз уверенно заявил, что этого быть не может, что друг, скорей всего, просто неправильно понял… Но Флинт чувствовал, что Гермиона не лгала. И вчера его подозрения подтвердились: Забини признался змеёнышам, что отважная маленькая гриффиндорка Гермиона Грейнджер, их «детёныш», умрёт в сентябре, в день своего собственного рождения.

Услышав новость, Маркус онемел. Он не был влюблён в Гермиону в полном смысле этого слова, но всё же любил её. За столь короткий промежуток времени она как-то незаметно пробралась в сердце каждого змеёныша и заняла там особенное место. Блейз, каким-то загадочным, не поддающимся объяснению образом, втрескался в неё той самой, им же самим придуманной и названной «любовью к человеку». Драко начал воспринимать Грейнджер как нечто большее, чем просто очередную «постельную победу» или бывшего врага. Эдриан всегда заботился о ней. А Тео… Ну… Тео был влюблён в неё. Неизлечимо влюблён. Любому дураку это становилось ясно с первого же взгляда, а Маркуса Флинта никто не назвал бы глупым.

Маркус был человеком простым. Если он кого-то любил, то любил от всей души. Правда, и ненавидел врагов столь же сильно и искренне. Оберегал тех, кому нужна была его защита, и готов был жизнь отдать за всех, кто входил в его немногочисленный близкий круг, который, по сути, являлся скорей семейным, чем дружеским. Потому что настоящая семья Маркуса Флинта была разбита и уничтожена давным-давно. Отца, идейного Пожирателя Смерти, убили в финальном сражении у Хогвартса. Мать превратила себя в добровольную затворницу, редко сама покидала дом, ещё реже принимая гостей и друзей у себя. Таким образом, четверо членов клуба «Змеиное логово» (Драко, Блейз, Тео и Эдриан) стали для него больше, чем просто друзьями. По сути они были его настоящей семьёй, практически братьями.

Флинт без тени сомнений отдал бы жизнь за каждого из них. В тесной компании змеёнышей ему отводилась роль старшего брата-защитника. Если Эдриан выполнял функции правой руки, без устали направлявшей членов клуба на путь истинный, то Маркус был рукой левой. Он собирал воедино то, что Пьюси, не доглядев, мог пропустить сквозь пальцы, и грозным тяжёлым кулаком карал тех, кто осмеливался хоть чем-то угрожать их «правой руке».

Ещё в самом начале проекта со списком Флинт посчитал Грейнджер опасной.

Он подозревал, что Гермиона станет ещё одной Асторией Гринграсс, которую когда-то в прошлом членам клуба невольно пришлось принять в свою компанию по нескольким причинам. Во-первых, она с младенчества была обручена с Драко Малфоем (к его огромному огорчению). Во-вторых, она являлась младшей сестрой невесты Маркуса. Однако, с того момента как Астория решила (сознательно и целенаправленно) пролезть в души и отношения змеёнышей, она полностью изменила атмосферу «Змеиного логова». В худшую сторону.

Словно больной щенок она таскалась за их компанией ещё в ту пору, когда они были детьми. Гринграсс безумно любила Малфоя, а он терпеть её не мог. Когда друзья подросли, она превратилась в красивую, жизнерадостную и чертовски сексуальную девушку, но Драко по-прежнему не хотел иметь с ней ничего общего. И оказался прав, потому что крылась в ней какая-то червоточина, дурная, нездоровая тоска, какая-то тьма, намного более мрачная чем обычная депрессия. Тьма, граничащая со злом. В то же время, несмотря на бездонную, засасывающую тоску, она отнюдь не напоминала тихую увядающую лилию и могла быть поразительно жестока, злопамятна, мелочна и завистлива.

Там, где Дафна проявляла лучшие качества милой, прекрасной девушки, Астория часто выказывала чёрствость и подлость. Со стороны могло показаться, что подобные качества превращали её кандидатуру в идеальную пару для Малфоя, что они — две горошины в одном стручке. Однако те, кто на самом деле знал, что из себя представляет Драко Малфой, понимали, что выказываемые им порой подлость, эгоизм, мелочность — всё это напускное, хорошо отрепетированное притворство. Вполне осознанное, обусловленное многолетним опытом, порождённое необходимостью справиться с диктатом Люциуса-отца. В настоящем Драко Малфое (Маркус точно знал это) было гораздо больше человечности. Он мог искренне заботиться о людях. Мог любить их и показывать свою любовь. Иногда ему не хватало уверенности в себе, иногда он боялся чего-нибудь (как и любой другой человек), но делил сомнения и страхи с верными друзьями-змеёнышами.

Астория Гринграсс, так же часто сомневаясь и страшась, напротив, скрывала подобное настроение от всех. Даже от собственной сестры. Когда Дафна, чувствуя неладное, пыталась достучаться, помочь выбраться из засасывающей мрачной бездны, Астория тут же нападала на неё и причиняла боль.

А стоило Гринграсс догадаться, что Тео неравнодушен к ней, она тут же начала грязно использовать его, играя чувствами, и всеми силами пыталась вынудить Драко ревновать.

Глупой безжалостной девкой, вот кем она была.

И, надо сказать, её подлянки чуть не раскололи их крепкое братство навсегда, в результате чего Тео едва не умер, дружба Маркуса и Драко готова была испустить дух, Блейз стал избегать общения, а Эдриан практически разочаровался в жизни.

Когда Пьюси предложил ввести Гермиону в их закрытое общество, Флинт поклялся, что никогда больше не позволит ни одной женщине разорвать хрупкую ткань их дружбы. Но, конечно, Грейнджер оказалась совершенно не похожей на Асторию Гринграсс…

Маркус взял Блейза за руку, и они пошли на улицу, к друзьям, оставив Тео одного.

«Если котёнок выживет, тогда с Гермионой и змеёнышами тоже всё будет хорошо. Все останутся живы и здоровы. Слишком прямолинейно и грубо, конечно, но я так загадал».

Грейнджер всё ещё плакала. Драко обнимал её, гладил по спине, пытаясь успокоить, а она тихо раскачивалась взад-вперёд и время от времени всхлипывала что-то вроде:

— Почему всем приходится умирать такими молодыми? Так нечестно! Просто несправедливо!

Флинт думал так же, только не про котёнка, а про неё.

Он вдруг заметил, что по лицу Драко струятся слёзы, а на одежде Гермионы, на спине, расплывается небольшое пятно. Малфой тоже увидел влажные разводы и с недоумением уставился в небо, как если бы искал там источник упавших капель или ещё что-то подобное. Странная картина, развернувшаяся перед Маркусом была настолько же грустна, сколь и комична. Он хотел подсказать, что во всём виноваты слёзы, текущие из глаз друга, но не произнёс ни слова: Драко — достаточно умный человек и сам всё поймёт в конце концов.

И правда, несколько секунд спустя именно это и случилось: Малфой осознал, что в небе ни облачка (а значит, не дождь виноват в постигшей их сырости), рядом только Гермиона (а она не могла забрызгать слезами собственную спину). Только тут Драко почувствовал, что со щеками что-то не так. Потрогав их, он увидел на пальцах влагу и, казалось, пришёл в полное смятение.

«Драко Малфой плачет!» — поразился Флинт, пытаясь скрыть улыбку, и тоже глянул вверх, правда, только затем, чтобы увериться: небо не собирается рухнуть им на головы (и, нет, оно оставалось на месте).

Пока никто не пришёл в себя, Маркус снова бросился в дом.

Полный раскаяния, Пьюси опустился на корточки рядом с друзьями.

— Гермиона, мне так жаль…

— Это несчастный случай, Эдриан. Ты же не хотел убивать его. Я знаю… Просто не могу поверить, что он мёртв.

Она не перестала плакать, но обняла его.

— Давай её сюда, — предложил Блейз.

Эдриан попытался поднять Гермиону, но пошатнулся.

— Нога болит, — солгал он, пытаясь оправдаться.

Правда заключалась в том, что Пьюси переполняли боль и скорбь: он снова стал причиной слёз Гермионы Грейнджер, и правда эта ранила его сердце словно обоюдоострый нож.

Разомкнув объятья и почти оттолкнув Гермиону от себя, он встал, решив скрыться в доме.

Блейз занял его место. Опустившись на колено, он аккуратно взял девушку на руки и, словно пушинку, подняв, понёс её в дом.

Стоило ему перешагнуть порог, как он ошарашенно застыл: в гостиной стояли Тео и Маркус, и у Флинта в руках копошился вполне себе живой коричневый котёнок.

— Гермиона, — дрогнув голосом, промямлил Блейз, — мне кажется, тебе стоит поднять голову и взглянуть…

Она так и сделала.

— Пол? — тихо спросила, ещё не веря собственным глазам.

— Она бредит. Зовет кого-то по имени Пол, — обеспокоился Забини.

— Кто это, Пол? — улыбаясь, спросил Маркус.

— Мой кот… Он жив?!

Гермиона вывернулась из рук Блейза, подбежала к Флинту, и тот, продолжая улыбаться, осторожно передал малыша ей в руки.

— Ну, как бы его ни звали на данный момент, Теодор исцелил его. Котёнок приоткрыл милые зелёные глазки и попытался вдохнуть, Тео произнёс над ним несколько целительских заклинаний, и… Мы как раз собирались отнести его тебе.

Подошедший Драко предложил:

— Это глупое животное стоит назвать предельно просто: «Кот, которому одного имени недостаточно».

Крепко прижимая котёнка к груди, Гермиона уставилась в карие глаза Тео.

— Почему ты так и не стал целителем? У тебя от природы удивительный талант. Ты исцелил мою руку, ты чувствителен к людской боли… Ну, ладно… Не обращай внимания… Просто спасибо! Спасибо…

Кивнув, Теодор протянул руку и, коснувшись её щеки, смахнул последнюю слезу подушечкой большого пальца.

Гермиона счастливо рассмеялась.

— Мерлин мой, я же, наверное, целое море сегодня выплакала?

Маркус, похлопав ладонью по плечу Малфоя, стоявшего вместе с ним в дверях, весело подхватил:

— Не ты одна.

Драко быстрым движение стёр остатки слёз с лица.

— Вот ещё! Я не плакал! Начинался дождь! Это просто капли дождевой воды!

Маркус демонстративно перевёл взгляд с него на окна гостиной.

— Так на улице вроде ж солнце сияет!

— Ну… Дождевые облака движутся очень быстро… — на ходу сочинял порозовевший Малфой. — А может, у меня глазная инфекция! Вам такое в голову не приходило? Может быть, вы смеётесь надо мной, а я в эту самую секунду слепну. Вот как вы себя будете чувствовать после этого?

— Как если бы ты на самом деле плакал, а мы тебя дразнили? — серьёзно ответил Блейз.

Драко от отчаяния даже ногой топнул.

— Малфои не плачут, Мерлин вас раздери! Особенно из-за каких-то грёбаных котят! Да они мне даже не нравятся! Вы ещё скажите, что я люблю кроликов и цветочки… или ещё что-нибудь настолько же слащаво-рвотное!

— Точно, точно! — подал с лестницы голос Эдриан. — Малфои ненавидят кроликов и цветы и не плачут из-за котят. Но из-за друзей вполне могли бы!

— И они ненавидят розовый цвет! — добавил Блейз. — Питают отвращение ко всему розовому, пушистому и тёплому, — и, ехидно ухмыльнувшись, добавил: — Но плачут из-за друзей.

— Да. И они действительно ненавидят магглов и магглорождённых. А уж грязнокровок с густыми волосами тем более, — поддела Гермиона, весело глядя на Драко. — Но из-за друзей могут заплакать.

Малфой топнул ногой еще сильней.

— К вашему сведению, мы на самом деле не любим розовый цвет, кроликов едим на обед, котят — на ужин, вытаптываем цветы при каждом удобном случае, и мы действительно, действительно ненавидим магглов и магглорождённых, а особенно грязнокровок с торчащими в разные стороны волосами и милыми веснушками на носу!

Он уже ринулся выскочить из комнаты, но вдруг вернулся, испытующе оглядел всех и строго сказал:

— Хорошо… Иногда, время от времени, когда кому-то, кого мы любим, больно и плохо, мы можем пролить одну-две случайные слезинки… Но я вам этого не говорил, — подмигнув Гермионе, он прошёл к бару, где налил себе порцию виски.

Потёршись носом о влажный нос котёнка, Гермиона опустила его на пол и, направившись к Драко, села рядом с ним на один из длинных белых диванов. Блейз пристроился там же, но с другого края.

Маркус разместился на диване, стоящем напротив, рядом с ним на подлокотник опустился Тео, а Эдриан остался стоять возле дверного проема.

Когда все уселись, Блейз заявил:

— Поскольку мы всё равно собрались здесь и сейчас, почему бы не объявить сегодняшнюю встречу нашим еженедельным сбором клуба змеёнышей? Хочу начать заседание с вопроса: когда каждый из вас последний раз плакал?

— Пять секунд назад, — засмеялась Гермиона. — Мы оба, верно, Драко?

Блейз обнял её за шею и притянул к себе.

— Наша мисс Дырявая Лейка не считается.

Все молчали и, честно признаться, выглядели довольно смущенно. Но Забини не отступал:

— Ну же, джентльмены, не стоит скромничать и отмалчиваться. Я задал вопрос, это заседание клуба змеёнышей, так что вы обязаны отвечать.

Вдруг Гермиона несколько раз возбуждённо подпрыгнула на диване.

— Подождите минуту, подождите минуту, ПОДОЖДИТЕ МИНУТУ! Ты серьёзно? Это заседание? И я здесь? — она всплеснула руками. — На настоящем заседании клуба «Змеиное логово»? Классно!

— Да, — улыбнулся Блейз. — Думаю, после всего, что случилось, ты заслужила это право. Я собрал всех, когда Эдриан отправился за мотоциклом. По списку я следующий, кто должен помочь тебе с выполнением задач, что я и собираюсь сделать. Я надеюсь, что ты поприсутствуешь на заседании клуба змеёнышей и станешь одной из нас.

Эдриан медленно подошёл к камину и уселся на плиту перед ним.

— Блейз, твоё предложение необоснованно. Во-первых, Гермиона не соответствует двум первым и основным требованиям нашего клуба: она не мужчина и не училась на факультете Слизерин. Так что, даже если сегодняшнюю встречу ещё можно, пусть и с натяжкой, назвать заседанием клуба, у Грейнджер всё равно не получится стать одной из нас.

Гермиона надулась.

— Так не честно, Пьюси! Подумать только, а я ведь только что простила тебе убийство моего кота!


Глава 24. Я хочу быть твоим мужчиной

Гермиона Грейнджер сидела на диване, а на лице её играла загадочная улыбка, которая с успехом могла бы посоперничать с улыбкой Чеширского кота из «Алисы в стране Чудес».

«Я собираюсь вступить в ряды змеёнышей. Знаю, что у меня получится. И я ещё на шаг стану ближе к тому, чтобы подготовиться к неизбежному — собственной смерти».

Понимание того, что она скоро умрёт, не делало Гермиону счастливой. Вовсе нет. Но ощущение, что она хотя бы сейчас держит собственную судьбу под контролем и во что бы то ни стало завершит список, приводило её в восторг.

— Гермиона, — с насиженного места у камина окликнул её Эдриан, — не могла бы ты оставить нас на минутку? Нам необходимо обсудить некоторые вещи наедине.

Всё ещё улыбаясь, она издевательски отсалютовала ему.

— Есть, капитан! Пойду-ка я, пожалуй, к себе и переоденусь во что-нибудь, чего не касался дорожный гравий. Я, между прочим, только что живой выбралась из мотоциклетной аварии, не так ли, мистер Кото-недо-убийца? — и расплывшись в приторно-слащавой гримасе, дизаппарировала.

Драко захихикал.

— Она тебя уела, мистер «Кото-недо-убийца».

Остальные благоразумно попытались задавить смех и улыбки в зародыше, поскольку их негласный лидер, фактически председатель клуба, взваливший на себя функции разумного старшего брата, нахмурился.

— Слушайте, джентльмены, все мы знаем, что клуб наш — ненастоящий. Не существует такого места — «Змеиное логово»! Мы сами создали его (по крайней мере в начале) в насмешку над всеми, как шутку, способ сбегать от навязанных нам обязанностей и людей… — тут он повернулся к Драко. — Раз уж мы тут начали раздавать друг другу прозвища, что насчёт тебя, мистер Мне-всё-пофигу? Если твой отец, Люциус Малфой, мотнув шикарной волной длинных волос, повернётся к тебе и, ткнув тростью в грудь, заявит: «Сын, сегодня у меня есть для тебя поручение. Отправляйся-ка и притащи мне магглов штук пяток, чтобы я попозже смог их изжарить на костре», ты всегда можешь расстроить его, отмазавшись: «Извини, дорогой папочка, но у меня через десять минут встреча в клубе «Змеиное логово». Сегодня мы как раз обсуждаем политические вопросы».

Заведённый Эдриан развернулся к Маркусу.

— А ты, мистер Домашнее-счастье? Если твоей хрупкой девушке вдруг понадобится помощь в украшении гостиной, у тебя всегда есть выход: навешай лапши, что отправляешься со змеёнышами посетить толпу больных детишек, когда в действительности всего лишь собираешься с командой друзей поиграть в квиддич против толпы бывших райвенкловцев.

Обратившись к Тео, он укорил:

— Ты, мистер Кошачий-целитель, использовал заседания клуба змеёнышей как предлог, чтобы не навещать больного деда.

Блейзу припомнил:

— А ты, мистер Красавчик, пользовался нашими встречами, чтобы не пойти на одну из множества свадеб собственной матери!

Забини повернулся к Малфою и гордо подчеркнул:

— Ха! Я единственный, кого он назвал красавчиком!

Закончив головомойку, Эдриан встал посреди комнаты.

— У нас, конечно, есть неофициальные правила приличного поведения змеёнышей, но они не похожи на настоящие правила для вступающих в клуб. Ну, за исключением первых двух, которым Гермиона точно не может удовлетворять: она не бывший слизеринец и не мужчина. Я ничего не имею против, пусть узнает, что «Змеиное логово» служит всего лишь прикрытием нашей лени и хитрости, но я почти уверен: жестоко поступать с ней так именно сейчас.

— Ну и что предлагаешь, мистер Ваше-напыщенное-святейшество? Ты всё пыхтишь да дёргаешься, но до сути так и не добрался! — выдал заскучавший от нотаций Драко.

Эдриан ясно понимал, что действовать следует чрезвычайно осторожно: четверо из их компании знали, что Гермиона умирает, а вот Тео — нет. Тем не менее, все они сознавали, насколько важно для неё закончить список к дню рождения.

— Предлагаю следующее: мы ведём себя как обычно и позволяем ей влиться в ряды «змеёнышей», но ни в коей мере не облегчаем ей процесс. В чём прикол, спросите вы? Это же Гермиона Грейнджер, Мерлина ради! В противном случае она не получит никакого удовольствия, уверяю вас… — говоря всё это, Пьюси расхаживал по комнате, вглядываясь в глаза друзей. — Скажем ей, что при вступлении надо выполнить ряд своего рода посвящений, хотя к этому времени Гермиона уже поймёт по установленному регламенту и правилам, что наш клуб ненастоящий. Не думаю, что она по достоинству оценит некоторые из требований, но уверен: даже самые трудные из них не смогут её переубедить. После успешного прохождения инициации, тогда и только тогда, мы пригласим её на настоящее заседание клуба «Змеиное логово». Считаю, это — единственный способ, — и он снова уселся на прежнее место.

Блейз на мгновение задумался.

— Гениальное предложение, о, Лучший-из-болтунов. Сейчас отправлюсь к ней, сообщу хорошие новости и установленные правила и верну сюда, всё правильно? — и дизаппарировал вслед за Гермионой.

Спустя мгновение он уже стучал в её дверь. Вернее он успел стукнуть всего лишь пару раз, и Грейнджер сразу откликнулась, словно поджидала его появления. Отворив дверь, он заметил, что Гермиона переоделась, причесалась, умыла лицо и теперь выглядела свежей, красивой и желанной, впрочем, как и всегда.

Блейз глубоко вдохнул: она даже пахла красиво, если только подобное было возможно. Потому что он любил её. Никакого другого объяснения ему в голову не приходило. Любил и всё тут. Он не хотел её терять. И собирался спасти во что бы то ни стало. Он ещё не знал каким именно образом, но намеревался бороться за жизнь Гермионы до последнего.

У него уже был опыт по спасению любимого человека, и тот до сих пор жил, так что теперь Забини собирался встать на защиту Гермионы.

«Пусть она никогда не станет моей. Всё равно добьюсь того, чтобы она жила».

Когда Грейнджер призналась, что умирает, Блейз очень старался держаться стоически. И только позже, когда остался один, разрыдался как ребёнок. В ту ночь он всё старался вспомнить, когда же в последний раз плакал вот так горько, и его вдруг осенило: ему было десять лет, и очередной муж его матери (третий или четвёртый по счёту?) рявкнул, что если Блейз не запретит своей псине лаять по ночам, он заставит её замолчать навсегда.

И сделал это.

Однажды ночью ублюдок направил палочку прямо на маленького спаниеля, когда тот тявкал на забежавшую в комнату мышь, и убил его. Сам Блейз в это время лежал в расслабленной полудрёме, то засыпая, то вновь просыпаясь. Тем сильней оказался его шок, когда в спальню ворвался разъярённый мужчина, заорал на собаку, а затем и вовсе заткнул ей пасть навсегда одним мановением волшебной палочки.

Именно тогда Блейз Забини узнал, каково это, когда в сердце поселяется настоящая ненависть, ибо возненавидел материного мужа за его поступок. Он поднял маленькое тельце, обнял его и плакал над ним всю ночь. А на следующий день в гости пришёл Маркус Флинт с мамой. Старший по возрасту, он всегда был добр к другу. Поэтому, когда Маркус поинтересовался, не желает ли он пойти поиграть на улице, Блейз попросил оказать ему одолжение.

Флинт согласился. Забини повёл его в свою комнату и показал тело собаки, завёрнутое в одеяло. Маркус без лишних вопросов понял, что следует сделать. Он взял спаниеля на руки, вместе с Блейзом вышел из дома и похоронил кроху, прикрыв могилу большим камнем.

Он был старше и выше, поэтому обнял друга, словно пытался защитить от всех невзгод, и пообещал:

— Если этот человек ещё когда-либо обидит тебя, дай мне знать, и я сам позабочусь о нём.

Именно поэтому по сей день, как только у Забини появлялись какие-либо проблемы, он отправлялся прямиком к Маркусу Флинту. Несмотря на то, что Драко и Тео были его близкими друзьями, рядом с Флинтом он чувствовал себя защищённым. Когда Блейз узнал, что Гермиона Грейнджер умирает, он пришёл к дому Маркуса и Дафны, постучал в дверь, упал в объятья друга и заплакал.

Той ночью Маркус не задал ни одного вопроса. Вообще ни слова не сказал. Он просто позволил младшему товарищу выплакаться, пока тот не заснул на диване.

Когда пьяная Гермиона раскрыла Флинту правду о собственной смерти, Блейз почувствовал, словно с плеч его сняли тяжёлое бремя. Но Грейнджер вновь солгала, взяв свои слова обратно, так что Забини по-прежнему разрывался на части. Он не мог предать её!

И вчера вечером (Мерлин, ведь это, действительно, произошло всего лишь вчера!), когда он наконец рассказал всем змеёнышам, за исключением Тео, что она умирает, ему не стало легче. Нет. Неподъёмное бремя по-прежнему давило на его плечи. Он чувствовал, что поступил жестоко, эгоистично. Даже рассказывать о таких печальных новостях было тяжело. Но той боли, что отразилась на лицах друзей, оказалось слишком много, чтобы Блейз смог выдержать её. Эдриан, который уже знал обо всём, и тот был потрясён громким заявлением и почти сразу же выскочил из комнаты.

Правда, Забини собирался всё исправить. Как правило, этим обычно занимались либо Эдриан, либо Маркус, и Блейз был бы счастлив позволить им это, но он уже давно вырос из детских штанишек. Поэтому намеревался помочь Гермионе Грейнджер выполнить все пункты её списка, а затем любым способом снять с неё проклятие. Ведь он любил её…

— Блейз? — окликнула Гермиона, потому что он, словно в трансе, ничего не говорил, а только смотрел на неё. — Мы собираемся спускаться вниз или нет? Могу я уже стать змеюкой?

— Существует небольшой ритуал посвящения, который необходимо пройти перед вступлением в клуб. Я ознакомлю тебя с нашими правилами, а ты должна придерживаться их, это понятно? — спросил он, вскидывая брови вверх, и кривая усмешка нарисовалась на его лице.

Забини видел, что Гермионе не терпится, настолько быстро она кивнула в знак согласия. Достав из кармана палочку, он спроецировал на стену десять «змеиных» правил:

Правила клуба «Змеиное гнездо»:

1. Только для мужчин.

2. Только для бывших слизеринцев.

3. Никто не должен знать, что это ненастоящий клуб.

4. На собраниях клуба никогда не обсуждать разные скучные темы, вроде своей работы или личной жизни.

5. Никогда не выдавать секретов товарищей по клубу.

6. Первым делом — «змеёныши», ну, а «девочки» — потом.

7. Если твои дела и поступки никому не мешают, то они вполне допустимы, даже если и аморальны.

8. Если члену клуба нужна твоя помощь, неважно когда, неважно где, неважно почему, ты бросаешь все дела, идёшь и помогаешь ему без вопросов.

9. Никогда не оставлять следы от стаканов и прочей посуды на мебели Тео.

10. Клуб создан для получения удовольствия.


Гермиона читала список, и по мере прочтения её улыбка таяла, а взгляд становился всё более хмурым.

— А ну-ка подожди одну чёртову минутку… — она подошла к стене ближе и перечитала пункты снова. — Что за… — повернулась к Блейзу. — Так это не настоящий клуб?

Он беспечно пожал плечами.

— Пункт номер шесть показывает ваше грубое и унизительное отношение к женщинам, — заявила Гермиона.

Блейз не стал комментировать её слова.

— Поверить не могу, что последний пункт на самом деле кто-то объявил правилом! Да ладно! Номер девятый — просто глупость! Я знала, что Тео помешан на этих подставках, но чтобы их обязательное использование стало правилом клуба!.. — она повернулась, и на лице её отразилось явное замешательство.

Забини хмыкнул.

— Эдриан хотел, чтобы тебя ознакомили с правилами, именно это я и сделал. Независимо от того считаешь ты их нормальными или нет, они такие, какие есть. Видишь ли, мы создали «Змеиное логово» как повод уйти к товарищам каждый раз, как нам этого хотелось. Чтобы мы могли сказать, что присутствовали на заседании клуба, когда на самом деле просто гуляли вместе или шли в паб, или ещё что-то в подобном роде.

— Но как же ваше решение помочь мне? — Гермиона развернулась к списку, быстро перечитала правила и снова спросила: — Как насчёт меня? Я не вижу в этом списке ни одного упоминания о помощи людям.

— О, нет. Всё, что касается тебя, настоящее.

Он сел на стул, взял её за руку, и длинные пальцы обвили запястье Гермионы. Блейз хотел ощутить её рядом, поэтому притянул к себе и усадил на колени. Теперь он угадывал тонкий запах мыла, которым она умывала лицо, мог пересчитать все до одной веснушки на её носу, видел каждую ресничку и даже чувствовал лёгкое движение воздуха, когда Гермиона выдыхала.

Ему казалось, он в раю… Или в аду… Блейз и сам толком не понимал, хорошо ему или плохо сейчас.

Пересилив себя и вынырнув из ощущений, он начал объяснять:

— Раз в несколько месяцев мы выбираем настоящую, не выдуманную цель: оказываем помощь какому-нибудь реальному человеку или решаем проблему одного из змеёнышей. Эдриан рассказал, что ты собираешься переехать жить в этот дом, а Тео показал нам твой список. И мы решили помочь тебе.

Задумавшись, Гермиона прикусила нижнюю губу, и Блейз невольно ощутил, как в паху концентрируется напряжение.

«Салазар! Она настолько желанна, но даже не подозревает об этом!»

Он вспомнил каково это — держать Гермиону в объятьях, когда она выгибается под ним и обвивает собой, прижимаясь всё крепче; быть внутри неё… Блейз вновь хотел испытать это восхитительное чувство. Но ему пришлось вцепиться в стул, чтобы не столкнуть её со своих колен и не взять прямо здесь и сейчас на полу.

Тем временем ничего не подозревающая Гермиона спросила:

— Так вы взялись за мой список, потому что узнали, что я скоро умру? А мне показалось, ты действительно удивился, когда я призналась тебе… Ты притворялся? Эдриан рассказал всем обо мне, чтобы получить их согласие?

Блейз тяжело сглотнул застрявший в горле комок.

«Нет, Эдриан никому ничего не сказал, но я недавно сделал именно это».

И ответил правдиво, как только мог:

— Нет. Эдриан ничего не говорил нам, я узнал обо всём от тебя. Мы решили помочь, потому что в большинстве своём подумали, что нам будет весело. Как сказал Малфой: «на самом деле смешная шутка — слизеринская помощь гриффиндорской Золотой девочке». Вот так, детёныш, — превозмогая накатившую слабость, через силу улыбнулся он.

Повеселевшая Гермиона соскочила с его колен, и улыбка вернулась на её лицо.

— Хорошо. Неприятно было бы узнать, что вы помогаете мне из жалости. Терпеть этого не могу. И жалею, что призналась тебе. Мне и нужно-то всего лишь, чтобы люди рядом вели себя нормально, словно ничего не случилось. Не хочу, чтобы меня жалели. Тебе это понятно, Блейз? Чтобы ни одна душа не знала.

Забини вдруг чертовски пожалел, что он не Драко Малфой. Тот был гораздо более талантливым лжецом, хотя и Блейз не в последних рядах стоял.

Он встал со стула, медленно приблизился к Гермионе, по пути пытаясь отвлечь, ослепить всей сексапильностью, какую только смог отыскать в себе (а её там было предостаточно), и, обняв за плечи, признался:

— Что меня на самом деле волнует, так это как ты справишься с выполнением наших правил. Особенно с первыми двумя. Что-то придумала уже?

— С ними я уже разобралась, так что давай-ка спустимся и присоединимся к остальным, — решительно ответила Гермиона и, взяв его за руку, направилась к двери.

***


В то время как Забини и Грейнджер совещались наверху, Драко Малфой, сидя на диване, заговорщически наклонился вперёд.

— Предлагаю отличную идею для инициации Грейнджер: мы скажем ей, что она должна переспать с каждым из нас.

Маркус бросил в него диванной подушкой, Эдриан застонал, а Тео рассмеялся. Флинт вздохнул:

— Ну ты и кретин. Это значило бы, что все мы в своё время переспали друг с другом, ведь, по идее, нам тоже необходимо было пройти предложенную тобой «инициацию». А кроме Блейза, насколько мне известно, все остальные здесь — добропорядочные гетеросексуалы.

Малфой, кинув на друга хмурый взгляд, швырнул подушку обратно и огрызнулся:

— Я всего лишь предложил, Флинт.

Драко был уверен, что он — единственный из всех, кто ещё не переспал с Грейнджер, и это бесконечно бесило его.

Тео наклонился вперед, опёршись локтями на ноги и свесив ладони между колен, и предложил:

— Мы могли бы заставить её как-нибудь подшутить над Поттером или ещё каким-нибудь гриффиндорцем. По крайней мере это на самом деле похоже на то, что мы, змеёныши, и сами с удовольствием сделали бы.

— Ты — полный придурок, раз не учёл, что Святой Поттер сейчас в Перу, — раздражённо отрезал Драко, но тут же задумчиво протянул: — Правда, звучит не так уж плохо… В гриффиндоре полным полно кретинов… Чёрт! Нотт, это действительно не так уж плохо…

— Рад, что ты одобряешь, — рассмеялся Тео.

Эдриан согласился с ним:

— Отлично! Одно посвящение у нас есть. Осталось придумать ещё парочку. Нельзя позволять ей думать, что на заседаниях мы только и делаем, что замышляем всякие мерзости. Я тут подумал о наших правилах… Если Блейз успел показать их Гермионе, она уже поняла, что клуб ненастоящий. Но это ведь совсем не повод для того, чтобы позволить ей легко и просто вступить в наши ряды.

Тут осенило Маркуса:

— Вот вам ещё идейка: пусть проведёт ночь (всю ночь!) в лесу за поместьем Малфоев, на их семейном кладбище, где похоронены известные слизеринцы.

Переглянувшись между собой, змеёныши зловеще ухмыльнулись, а Маркус продолжил:

— Я имею в виду… Смотрите... Всё идеально получается! Во-первых, все мы прошли через это, когда были ещё детьми, в основном потому, что подначивали друг друга и боялись показаться трусами. Правда, никто из нас не делал этого в одиночку. Мы проводили там ночь вдвоём с кем-то или даже группкой, но мы были значительно моложе, чем она сейчас, и значительно слабее характером. В Гермионе храбрости намного больше, она уже не ребёнок, поэтому ей не будет очень уж страшно.

— Она может взять кого-нибудь с собой, — быстро добавил Драко. — Для общения.

Он уже рассчитывал, что предложит в сопровождающие себя, поскольку земля находилась в собственности семьи Малфой…

«Возможно, я наконец пересплю с Грейнджер… Лучше трахнуть её в лесу — чем не трахнуть вообще!»

— Эй, змеёныши, я тут тоже кое-что интересное придумал, — подхватил Эдриан. — Она должна что-нибудь стащить. Что-нибудь такое… слизеринское! Из зеленой гостиной в Хогвартсе или из Клуба Слизеринцев в Косом переулке. Это будет сложно, но если кому-то подобное и под силу, то только ей.

Змеёныши заулыбались, довольные собой, потом даже засмеялись и согласились, что идеи хороши.

Как раз в этот момент на пороге комнаты появились Блейз и Гермиона.

Эдриан, войдя в роль председателя, поднялся с места и торжественно вопросил:

— Готова ли ты стать змеюкой, Гермиона Грейнджер?

Она снисходительно закатила глаза и отмахнулась:

— Думаю, с десятью правилами уж как-нибудь справлюсь. С двумя самыми сложными я уже практически разобралась, остальные достаточно легки, чтобы их выполнить.

— Хорошо, — продолжил Эдриан, — можешь поделиться с нами, как планируешь реализовать первые два пункта спустя минуту после того, как я расскажу о трёх этапах посвящения, которые ты обязана пройти.

— Удивите меня, — самоуверенно заявила Гермиона, уперев руки в боки, и ни тени страха не мелькнуло в её глазах.

Малфой опередил Эдриана и категорично заявил:

— Ты должна пойти в магазин приколов Джорджа Уизли в костюме клоуна и у всех на глазах спеть песню.

— ЧТО?! — завопила не только Гермиона, но и ещё четверо присутствующих в комнате мужчин.

— Это же гениально! — проржавшись, выдохнул Драко. — На самом деле процедура посвящения требует подшутить над кем-нибудь из бывших гриффиндорцев, но до меня как раз дошло, что ты, дорогуша Грейнджер, тоже бывшая гриффиндорка, я прав?

Сложив руки на груди, она нервно постукивала носком ботинка по полу и злобно пялилась на него.

Малфой спокойно ждал ответа.

Наконец Гермиона выдавила:

— Знаешь… Да я тебя… Ну ты и задница…

— Кстати, у тебя в списке как раз перечислены два этих пункта: преодолеть страх перед клоунами и спеть на публике, так ведь?

— Драко Малфой, ближе к делу! — рявкнула Гермиона.

— Ну, я тут просто подумал, что будет чертовски неловко для тебя, да, честно говоря, и для нас (потому что нам же придётся наблюдать), если ты начнёшь петь в общественном месте в наряде клоуна. А в магазине приколов, это, по крайней мере, покажется почти уместным. Во всяком случае, я дал тебе хоть какую-то поблажку.

— Как это поможет мне преодолеть страх перед клоунами? — закричала она.

— У меня нет учёной степени в области психологии! — вернулся Малфой к прежнему равнодушному тону. — Я не знаю, почему ты боишься клоунов. Может, один из них случайно наступил огромным башмаком тебе на пальцы, когда ты была ребёнком, или напугал красным носом, а может, тебе в глаз попала вода из его бутоньерки. Не знаю. Твои личные проблемы — это именно твои личные проблемы! Всё, что мне известно, это то, что я — следующий после Блейза, и я выбираю из твоего списка клоуна. И предлагаю совместить его с пением, потому что тебе будет жутко неудобно, а значит, инициация пройдёт успешно. Вот так!

Довольный Драко откинулся на спинку стула, кивнул, повторив «Вот так!», упрямо мотнул головой ещё раз, а затем поднял стакан с джином и, сделав большой глоток, со стуком поставил его прямо на стол, только для того, чтобы посмотреть, заметит ли это Гермиона.

— Подставка, придурок! — прикрикнула она, затем обречённо выдохнула, а когда Малфой прилежно поставил стакан на подставку, оглядела всех змеёнышей и недовольно буркнула:

— Хорошо, я согласна пройти первое посвящение. Что там следующее?

— Одно из них ты тоже можешь пройти, когда будешь выполнять ещё один пункт из своего списка, — предложил Маркус. — Нужно что-нибудь стащить из общей слизеринской гостиной, так что это может подождать до того момента, когда ты соберёшься провести ночь в Хогвартсе… Ну, если ты сама, конечно, захочешь совместить два задания.

— Но… Это значит, что я не смогу стать змеюкой прямо сейчас, — нахмурилась Гермиона.

— Нет, мы примем тебя в наши ряды, а посвящение будет проходить постепенно. Кстати, украденная вещь не обязательно должна быть именно из слизеринской гостиной в Хогвартсе. Ты можешь стащить что-нибудь из Клуба Слизеринцев в Косом переулке. Правда, тебе вряд ли удастся войти туда, так что, на самом деле, предложение Маркуса гораздо проще, — прозрачно намекнул Эдриан и обратился к Нотту: — Тео, расскажи ей о третьем этапе.

Теодор внимательно посмотрел Гермионе в лицо. Она больше не улыбалась, даже наоборот, чуть нахмурилась. Он мог с уверенностью сказать, что в этот момент Гермиона Грейнджер напряжённо думает и тщательно взвешивает: так ли уж хочет она пройти слизеринское посвящение в змеёныши.

«Ну, я постараюсь хотя бы этот последний этап сделать для неё как можно проще».

— Тебе придётся провести ночь на фамильном кладбище Малфоев, где похоронено множество знаменитых слизеринцев. Всю ночь. Но ты будешь там не одна. Мы разделим таинство обряда с тобой, так ведь? — он оглядел комнату.

Эдриан, казалось, удивился инициативе Теодора. Маркус улыбнулся. Блейз кивнул. Драко разозлился. Тео было всё равно, как друзья отреагируют на его слова, он просто дождался от каждого согласия, выраженного либо кивком, либо коротким «Да».

Гермиона лишь пожала плечами и согласилась:

— Хорошо. Мне всё равно где спать. Неужели кто-то боится кладбищ, где лежит полным полно дряхлых слизеринских змей? — затем она вышла на середину комнаты и спросила: — Ещё что-нибудь?

Никто не сказал ни слова.

— Хорошо, тогда давайте проведём кладбищенский пикник сегодня ночью, и покончим с этим, потому что завтра вечером я собираюсь петь в костюме клоуна, — она взглянула на Блейза. — Пойдём со мной наверх, поможешь выбрать подходящий наряд для этой волнительной церемонии в окружении могил.

Как они собрались выйти из комнаты, Эдриан, присвистнув, остановил их.

— Минуточку, Гермиона, — и, дождавшись, когда она повернётся, спросил: — Ты ничего не забыла?

— Что такое? — невинно поинтересовалась она.

— Ты не можешь начать готовиться к инициации, пока не скажешь нам, как справишься с первыми двумя пунктами… про мужчин и слизеринцев.

Драко выругался. Маркус вздохнул. Тео застонал. Блейз снова лишь улыбнулся, потому что подозревал, что у неё спрятан какой-то козырь в рукаве.

Гермиона подошла к Эдриану, поднявшемуся с каминного приступка, ткнула ему в грудь пальцем и сказала:

— Однажды, ещё учась в школе, я использовала Оборотное зелье, чтобы вместе с Гарри и Роном превратиться в слизеринцев. Нам надо было попасть в вашу гостиную.

Пьюси подозрительно взглянул на неё.

— Что-то я никогда не слышал подобной истории, но продолжай.

Гермиона вовсе не собиралась признаваться, что в её зелье попали кошачьи волосы и что ей пришлось провести весь вечер в туалете. Гарри и Рон сходили в слизеринскую гостиную и всё ей рассказали. Поэтому сначала она поведала змеёнышам, что это был год, когда обнаружили Тайную комнату. Потом добавила описание их гостиной и в кого обернулись Гарри и Рон. Несмотря на то, что всё происходило очень давно, она, глядя на Драко, дословно пересказала его разговор с друзьями в тот день.

— Я думал, это настоящие Крэбб и Гойл! — возмутился Малфой. — Подожди… А где была ты? И кем? Я не помню, чтобы встречал кого-то ещё тем вечером.

— Я была Миллисентой Булстроуд, — очень чётко выговорила она. — И я находилась рядом с тобой, неважно где, — она повернулась к Эдриану и спросила: — Итак, это можно зачесть как выполнение пункта о слизеринцах?

— Да, Пресвятой Мерлин, думаю, можно… Но под оборотным ты была девушкой, а не парнем, Гермиона, — снисходительно уточнил Пьюси.

Она покровительственно положила руку ему на плечо и, добавив в голос приторности и ехидства, проворковала:

— Да. Но во время войны с Волан-де-Мортом, я, вместе с ещё пятью друзьями, использовала Оборотное, чтобы стать Гарри Поттером. Для того чтобы он смог спокойно добраться из дома своей тёти в «Нору» понадобилось целых семь Поттеров. Правда, нас предали, и в тот день погиб «Грозный глаз» Грюм.

После столь подробного рассказа она кивнула головой, подтверждая собственные слова, и стала ждать решения Эдриана.

Протянув ладонь, он торжественно произнёс:

— Рад приветствовать новую змеюку в наших рядах, Гермиона. Увидимся на кладбище в пять часов.


Глава 25. Потому что...

В центре старого кладбища, между разбитыми надгробьями, прямо на траве расположилась группа друзей, которых прохлада летнего ночного воздуха вынудила сбиться в тесный круг возле лениво мерцающего костерка. Они пришли сюда всего лишь час назад, однако время уже близилось к полуночи. По словам Гермионы Грейнджер, именно этот час назывался «колдовским» или «ведьминым», так что она предложила развлечься, рассказывая всяческие страшилки.

Первым, на правах председателя, начал Эдриан Пьюси и рассказал историю, которую сам считал чрезвычайно жуткой. Она оказалась наполнена убийствами, жестокими увечьями и прочими безумными поступками странного мужика, буквально не выпускавшего из рук топора. Звучало до ужаса похоже на один из романов Стивена Кинга, а если уж быть совсем точным, скорей на экранизацию этого романа — фильм «Сияние».* Когда Маркус ненавязчиво указал Эдриану на данный факт, тот недовольно поморщился и спросил:

— Хм… А ты, выходит, неплохо знаком с маггловским фольклором?

Гермиона засмеялась.

— Фольклором? Это называется поп-культурой, а не фольклором, Пьюси! Значит, ты пытался обмануть нас, выдавая роман Стивена Кинга за тобой придуманный ужастик? Стыд и срам! А сейчас, кто-нибудь, ну, расскажите же, наконец, страшную историю!

В то время как остальные отчитывали их идейного вождя, у костра раздался голос Маркуса:

— Я знаю один просто офигенно кошмарный случай. Могу поделиться.

И начал рассказывать увлекательную историю про четырёх подростков, которые однажды услышали о спрятанном в лесу трупе и решили пойти и отыскать его.**

— Минуточку! — возмущённо запротестовал Эдриан. — Это ведь тоже рассказ Стивена Кинга!

— Да нет же, — безмятежно солгал Маркус. — Это случилось на самом деле с приятелем моего младшего брата.

Одарив друга скептическим взглядом, Эдриан поднял с земли собственную палочку и, направив её кончик прямо в лицо Маркусу, осветил его, усиливая приглушённое мерцание костра в центре круга. На вынырнувшей из полумрака физиономии играла такая нахальная ухмылка, что друзья сразу поняли: он точно бессовестно врёт.

— Лжец, — укорил один из них.

— Магглолюбец, — подхватил второй.

— Тут больше подходит «Стивена-Кинга-любец», — подвёл итог третий.

— Кто этот парень — Стивен Кинг? — уже привычно встрял Драко. — Похоже, он психически больной извращённый ублюдок. Думаю, мне он наверняка может понравиться.

— Серьезно, Малфой? Сначала «Битлз», теперь Стивен Кинг, — посмеиваясь, поддел его Блейз.

— Ты о чём? — спросила Гермиона.

— Как-то вечером, сидя в своей комнате, Тео наигрывал на пианино музыку из песен группы «Битлз», и, оказалось, Малфой слыхом не слыхивал, кто это, — объяснил Забини.

— Как будто ты о них всё знаешь, — наиграно возмутился Драко и, замахнувшись подушкой, которую вытащил из-под себя, попытался попасть ею в друга.

Блейз ловко её перехватил и сунул за спину для большего удобства, а в ответ показал Малфою неприличный жест рукой.

Во время всей этой возни Гермиона не отрывала внимательного взгляда от человека, сидящего рядом с Драко.

— Когда ты исполнял битловские песни на пианино? Я даже не подозревала, что тебе известно, кто они такие.

Тео выглядел несколько смущённым и был благодарен тому, что на кладбище уже темно, а костёр горит недостаточно ярко. Скрестив перед собой вытянутые ноги, он спросил:

— Гермиона, а не ты ли говорила, что хочешь поведать нам неописуемо жуткую историю? Как раз перед тем, как Эдриан начал рассказывать какой-то вздор и бормотать что-то вроде «Одна работа, никакого безделья, бедняга Джек не знает веселья»? *** — процитировал он строки из рассказа Пьюси, шумно и тяжело выдохнув в надежде, что она поймёт тонкий намёк и сменит тему.

У него от души отлегло, когда Гермиона, развернувшись на скатанном одеяле (которое лежало рядом с Теодором), подхватила:

— О, да! Есть у меня в запасе одна исключительно чудовищная страшилка, которой я хочу поделиться с вами.

И с огромным воодушевлением, взмахами рук изображая огненные вспышки, а в некоторых местах возбуждённо повышая голос, начала рассказывать какую-то запутанную и невнятную историю.

Когда она закончила, Эдриан и Маркус насмешливо улыбались, Драко и Блейз выглядели несколько смущенно, словно не до конца поняли, о чём всё же шла речь, но тем не менее казались заинтересованными. Один Тео окинул Гермиону странным взглядом и уточнил:

— Подожди, я чего-то не пойму… Значит, то, что ты всё время называешь «Оно», вначале было клоуном, а потом превратилось в паука? Какая-то глупая история и к тому же ни в малейшей степени не страшная.

— Да нет же! Она кошмарная! Просто я, наверное, упустила какие-то детали. Я имею в виду… Только подумай, одно и то же существо оказывается одновременно и пауком, и клоуном! Поверь, когда Гарри первый прочитал эту книгу Стивена Кинга и стал пересказывать её Рону и мне, а особенно когда дошёл до того места, где «Оно» превратилось в паука с головой клоуна!.. Тут уж до чёртиков напугался не только Рон, но и я! — Гермиона даже тихонько взвизгнула, заново переживая тот ужас.

Блейз присвистнул:

— Подожди… Так ты тоже просто пересказывала нам роман? Это не реальная история?

Гермиона весело фыркнула.

— Мерлин! Конечно нет! Ты такой доверчивый! Ты действительно подумал, что я рассказываю реальную историю про гигантского паука-клоуна, который убивал маленьких детей? Согласна, мир, в котором мы живём, не слишком далеко ушёл от этой истории, но нет, это всего лишь книга и фильм по ней. И я считаю, что они действительно кошмарные, просто жуткие!

— Они так сильно подействовали на тебя и Уизела, дорогуша, всего лишь потому, что оба вы — мелкие трусливые девчонки. Нет, серьёзно! Бояться пауков и клоунов… — хмыкнул Драко, не скрывая издёвки.

Гермиона вытащила палочку, запустила в него жалящим заклинанием и возмутилась:

— Я лицом к лицу сражалась с Пожирателями Смерти, Малфой! Это, по-твоему, страшно?

— Мне это известно, наша храбрая клоунесса! — сварливо ответил он, потирая пострадавшую голень. — Я знаю, что обычно ты бесстрашна и полна отваги, именно поэтому твоя необъяснимая боязнь клоунов приводит меня в полнейшее недоумение. Нужно как-то в этом разобраться… Ой, я понял, понял! Это всё твои густые волосы! Когда мы учились в школе, они торчали в разные стороны точь-в-точь как клоунские лохмы! Вот оно в чём дело!

Гермиона аж зарычала, снова выдернула палочку из кармана и, перегнувшись через сидящего рядом Тео, попыталась добраться до наглого болвана, но её остановил Блейз, осадивший Малфоя.

— Заканчивай выступление, шут. Может быть, она боится клоунов, потому что ты постоянно крутился рядом и напоминал ей одного из них, ну, или ещё кого-то в этом роде.

Теодор придвинулся к Драко и, прекращая перепалку, заткнул ему рот ладонью (как до него хотела сделать Гермиона), а затем, развернувшись к ней, заявил:

— Лично меня не волнует, роман это или реальная история, потому что всё рассказанное неправдоподобно и бессмысленно. Я всё же кое-что не понял. Расскажи мне ещё раз. Повтори заново весь сюжет. Итак, началось всё с детей, верно?

Теперь уже, оттолкнув руку Тео от своего рта, застонал Драко.

— Хватит с меня ужастиков этого грёбаного Стивена Кинга! Мерлина ради! Мы сидим на кладбище, где полным-полно мёртвых ведьм и магов, живших во времена Тёмного Лорда! Вот от чего кровь в жилах стынет!..
И вообще, предполагалось, что мы не будем обсуждать книги и прочие подобные вещи! Предполагалось, что мы станем пугать друг друга страшными историями, но тут Эдриан начинает пересказывать фильм ужасов про какого-то мудака-писателя, его жену и ребёнка, проживающих в пустой гостинице. Бедный придурок слетает с катушек и не может больше заниматься писательством. Мерлин мой, разве бывает что-то страшнее этого, правда же?
Потом Маркус-грёбаный-Флинт рассказывает о пацанах, которые отправляются в поход в лес. Они бегают перед поездом, усыпанные пиявками, и участвуют в конкурсе поедания пирогов. А всё почему? Потому что им срочно приспичило пойти разыскивать мёртвое тело!
Тут ещё Грейнджер треплется про убийственного гигантского паука-тире-клоуна, а в конце концов все эти истории оказываются романами какого-то свихнувшегося маггла по имени Стивен Кинг! Неужели ни у кого из нашего змеиного братства не осталось вообще никакой фантазии? Не можете, что ли, рассказать о себе? И о чём-то, реально происходившем в нашем грёбаном магическом мире? Получится не хуже, уверяю вас.

Пятеро человек, не говоря ни слова, смотрели на него, ошарашенные внезапным взрывом негодования. Тогда он в сердцах выкрикнул:

— Я могу рассказать вам историю о собственном детстве в поместье или о суровой жизни рядом с Люциусом Малфоем! Вот тогда вы точно все зарыдаете как миленькие!

— О да, действительно, жить в окружении роскоши — это так тяжело, просто невыносимо. А самый страшный ужас с тобой случался, вероятно, всякий раз, когда ты не получал по первому требованию какую-нибудь чепуху. И правда, незабываемый кошмар, — безжалостно поддела его Гермиона и, вновь перегнувшись через ноги Теодора, накрыла рот Драко ладонью, невозмутимо продолжив: — Но мы сейчас не об этом… Так на чём я остановилась?.. Ладно, давайте с самого начала… Жили в одном городке пять мальчиков и одна девочка, и были они закадычными друзьями… И вот они, каждый по отдельности, сталкиваются с загадочным злом, ужасающим монстром… с этим «Оно»… Ну, вы поняли… Подождите, никак не получается объяснить…

— Это потому что ты чуть-чуть пьяна, — сказал Маркус, непоследовательно протягивая ей еще бутылку маггловского пива. — Расскажи им лучше о машине-убийце по имени Кристина или, если хочешь, о собаке Куджо.

Она снова рассмеялась.

— Возможно, ты прав. Думаю, я на самом деле выпила лишнего, а в таком состоянии обычно ничего интересного рассказать не получается.

— У тебя не получается рассказать ничего интересного, даже когда ты трезва как стёклышко, — пробурчал себе под нос Малфой.

— Прикуси язык, — велела ему Гермиона.

— С удовольствием. Придвинься ближе, и я смогу дотянуться до твоего, — парировал Драко.

Она издала отвратительный звук горлом, словно её сейчас вырвет, заявила:

— Ладно, Мерлин с ней, с этой страшной историей, но она на самом деле была нереально жуткой, поверь, — и показала ему язык.

Он тут же подмигнул ей и предложил:

— Двигай сюда вместе со своим юрким язычком, и, возможно, чуть позже мы как-нибудь его задействуем вон там, за могилкой моего дорогого покойного прадедушки. Обещаю, покусывания тоже будут.

— Фу! — воскликнула она, скривившись. — Вот это точно было бы ужасно, — и даже поёжилась.

Эдриан зловеще хохотнул и спросил:

— Так же ужасно, как «Тремс, тремс, тремс»? ****

Гермиона рассмеялась, приподнялась на колени и завыла жутким голосом:

— А во-о-от и Джо-о-онни-и-и! *****

Остальные змеёныши наблюдали за ними со смешанными чувствами, решив, что, по-видимому, эти двое, смеющиеся над собственным кривлянием, слегка спятили. Наконец, улыбающийся Эдриан оглядел друзей и пояснил:

— Что ж поделать, нравятся мне маггловская поп-культура и фильмы ужасов, а конкретно: фильмы по романам Стивена Кинга.

— Передай-ка пиво, — попросил Блейз, усмехаясь. — Я знаю одну отвратительную историю и могу рассказать её вам, если хотите. И это точно не роман Стивена Кинга и даже не фильм по его роману, которые вы пересказывали до меня. Моя история на самом деле правдивая, — он бросил взгляд на Малфоя. — Она про вампиров и оборотней.

— Да, расскажи нам очередной ужастик, дядюшка Блейз, — изобразил Маркус нетерпеливое ожидание и, вытянув перед собой длинные ноги, опёрся спиной на вкопанное позади надгробие, а затем открыл бутылку пива и приготовился слушать.

Гермиона потянулась и улеглась на свёрнутом одеяле, положив голову на бедро Тео. Он, как и некоторые из присутствующих змеёнышей, сначала удивился, но потом все они дружно опомнились. Нотт пытался вести себя непринуждённо, словно ничего странного в произошедшем нет, но, несмотря на прилагаемые усилия, почувствовал, как все волоски на теле встают дыбом. Все его попытки расслабиться пошли прахом: до дрожи хотелось коснуться её волос, погладить их легко и невесомо… Но Тео лишь сильней стискивал кулаки, плотно прижимая их к ногам, и старался перебороть соблазн дотронуться до неё на глазах у всех.

Сидящий по другую сторону от Гермионы Блейз и устроившийся напротив него Драко обменялись быстрыми взглядами, показывая друг другу, что заметили и одобряют её поступок. Довольный Забини начал рассказывать свою отвратительную историю, а Малфой повалился на спину, пристально вглядываясь в тёмное небо над их головами. Осторожный Эдриан то и дело скользил взглядом поверх голов друзей по кладбищенским окрестностям и покачивающимся от ветра веткам деревьев.

Нереально ужасную историю Блейз начал вот с чего:

— Итак, жила-была девушка по имени Изабелла. Окружающие, правда, звали её просто Белла. Заметьте так же, что она была одинокой, необщительной и почти не имела друзей. Самой себе Белла казалась неловкой, неуверенной и всегда чувствовала, что не такая, как все окружающие люди.

— Почему? — спросила Гермиона.

— Потому что, — исчерпывающе ответил Блейз и продолжил: — Итак, однажды ей пришлось покинуть дом матери и поселиться у отца. А он жил в удручающе маленьком городке под названием Форкс, который к тому же оказался хмурым, сырым, унылым и холодным. Там всё время было холодно, очень-очень холодно.

— Почему? Почему ей пришлось оставить маму? — вновь перебила его Гермиона, через силу сдерживая зевок.

Теодор невольно улыбнулся, слушая настырные вопросы, и наконец позволил руке легко, словно невзначай, опуститься на её плечо. А потом осторожно двинулся вниз, к локтю, и ещё ниже, чтобы взять её ладонь в свою. Он надеялся, что вокруг достаточно темно, и остальные не заметили этого жеста, но даже если кто-то и обратил внимание на его манёвры, Тео всё равно ничего не мог с собой поделать.

Блейз проигнорировал второе «почему» Гермионы, но то, что Тео взял её за руку, уловил. Ревность и радость одновременно раздирали его на части. Он тоже хотел такой близости... Хотел, чтобы у него появилась возможность показать этим двум дорогим людям, что он испытывает к ним. Хотел честно и открыто показать собственные эмоции и переживания, потому что откуда-то знал: то, что он чувствует по отношению к Тео и Гермионе так же хорошо и правильно, как и чувства любого другого человека. Вместо этого, однако, он продолжил рассказывать ужастик:

— Всё ещё ощущая себя одинокой, замкнутой и неспособной сблизиться с кем-либо, Бэлла начала ходить в местную школу. Там она однажды столкнулась с парнем по имени Эдвард. И сперва этот юноша повел себя по отношению к ней равнодушно, даже отчуждённо…

Когда Гермиона снова открыла рот и попыталась спросить: «Почему», Теодор потянулся свободной рукой и прижал к её губам палец. Она заглянула в его карие глаза и лукаво улыбнулась, Тео ответил ей тем же, но отрицательно качнул головой: «Не стоит».

В действительности Гермионе вовсе не интересны были ответы на все эти «почему». Просто так она развлекалась, перебивая невозмутимого Блейза.

Тео понял её настрой, и ему откровенно нравилось, что Гермиона может быть такой озорной, жизнерадостной, игривой… Особенно теперь, когда ему стало известно, что совсем скоро она умрёт...

Блейз тем временем продолжал рассказывать «до ужаса» нелепую историю о мгновенно вспыхивающих вампирах, которые могли читать мысли, и оборотнях, у которых всегда под рукой оказывалась сменная одежда и обувь вместо разорванной во время перевоплощения.

И пока все слушали его глупые россказни, Тео смотрел. Он смотрел на Гермиону Грейнджер. На девушку, которую (он знал это) любит. На девушку, которая (это он тоже знал) скоро умрёт.


_________________________________________________________________________
* — это, действительно, пересказ не самого романа «Сияние», а его экранизации, поскольку в книге герой Джека Николсона (Джек Торренс) бегал за семьёй с молотком для роке, а в экранизации 1980 года — с ужасным таким топором.
** — история С. Кинга под названием «Тело».
*** — «All work and no play makes Jack a dull boy» — пословица. Её главный герой «Сияния» Джек Торренс, повторяет в тетради множество раз (вместо того, чтобы писать роман), когда окончательно слетает с катушек. Можно перевести ещё так: «Джек в дружбе с делом, в ссоре с бездельем — бедняга Джек не знаком с весельем». Что-то типа «Делу — время, потехе — час».
**** — «Тремс» — это «смерть» наоборот (пока наиболее подходящий вариант перевода английского «murder/redrum»), слово, которое мальчик Денни видел в зеркале («Сияние»).
***** — «Here’s Johnny! » — восклицание героя Джека Николсона, когда он просовывает голову в разломанную дверь ванной, где прячется его жена («Сияние»)



Глава 26. Элеанор Ригби

«Приглядись ко всем одиноким людям…»
(«Eleanor Rigby», «The Beatles»)


Когда Блейз закончил рассказывать глупую слезливую историю о подростках из кланов вампиров и оборотней (которая, к слову, звучала так, словно её написала рядовая незрелая маггловская барышня), Тео взглянул на Гермиону и задался вопросом:

«Почему друзья решили, что могут скрывать от меня что-то столь важное, как смертельное проклятие Гермионы Грейнджер? Неужели они считают, что прошлое сломало меня, и я не в силах справиться со страшной правдой? Всем змеёнышам уже некоторое время известна тайна Грейнджер (хотя она и не подозревает об этом), но от меня друзья её скрыли… И мне это не нравится. Совсем не нравится».

Осторожно опустив руку Гермионы на свёрнутое одеяло, он вновь погладил её волосы и на мгновение прикрыл глаза.

«Они считают меня слабаком. Вот в чём дело. Поэтому и не сказали мне. А всё из-за того, что случилось после смерти Астории… Они стараются защитить меня. Или попросту не доверяют. Одно из двух».

Теодору казалось, что друзья поступили с ним несправедливо. Ведь сейчас он совершенно не походил на жалкого, безвольного человека, каким был несколько лет назад. То, что ему почти удалось прикончить себя после смерти Астории, вовсе не значило, что он снова попытается сделать то же самое теперь.

Во-первых, Гермиона Грейнджер абсолютно ничем не походила на Асторию Гринграсс. И ситуация у неё сложилась совершенно другая. Во-вторых, у Гермионы не было выбора. Она не хотела умирать, а Астория именно этого и добивалась. По словам Эдриана, он послал Грейнджер в экспедицию, где она подхватила проклятье, от которого ей теперь и предстояло скончаться в свой следующий день рождения. Так что в её смерти некого будет винить. Это всего лишь нелепая случайность…

Не в пример Астории Гринграсс…

Ведь она сама покончила все счёты с жизнью. И в отличие от ситуации с Гермионой, где ничьей вины быть не могло, у смерти Астории существовал явный виновник.

Теодор Нотт.

«Да, именно я допустил ошибку. Если бы я всего лишь постарался любить сильней, заботиться больше, если бы изменился ради неё в лучшую сторону или хотя бы помчался к ней, когда она во мне так нуждалась, сейчас Астория была бы жива».

Кроме того… На самом деле… То, что у Тео всего лишь несколько… сдали нервы после самоубийства Гринграсс, совсем не значило, что он не сможет вынести правды о том, что происходит с Грейнджер. Прежде всего, Теодор не верил, не хотел верить, что Гермиона всё же умрёт.

«Непременно где-то должно существовать анти-проклятье. Поттер с Уизли обязательно найдут его… Ну, или Эдриан».

Эдриан.

Он оказался единственным, кто верил в Тео. Сегодня вечером, прямо перед тем, как они отправились на кладбище, Пьюси объяснил ему всё о павшем на Гермиону проклятии. Рассказ этот настолько потряс Теодора, что он оказался не в состоянии подвергнуть новость анализу и успеть хоть как-то среагировать на неё. Если бы в этот момент он располагал свободным временем, то, наверное, заплакал бы или сделал ещё что-нибудь столь же до тошноты жалкое.

«Нет, подождите. Ничего подобного… Совсем забыл. Я же больше не позволяю себе раскисать. Не плачу. Ничего не чувствую. Снова стал таким, каким был в юности. Тогда мне запрещали выказывать эмоции, и, видимо, мне не стоило отступать от этого правила. Ведь именно мои эмоции создали проблемы с Асторией.

Хотя нет. Всё не так… Проблемы начались не из-за них, и ничего хорошего в этом правиле нет, потому что, оказывается, я всё ещё не разучился плакать. Из-за Гермионы. И, боюсь, что могу начать прямо сейчас…»


Внезапно Тео обнаружил, что дышит тяжело и прерывисто, а грудную клетку словно цепями сковало. Отдёрнув руку, гладившую волосы Гермионы, он сдавленно пробормотал:

— Извини, — сдвинул её голову со своего бедра и, вскочив на ноги, стремительно покинул круг друзей.

«Нет! Я не заплачу. Плачут слабаки, а я не слабак!»

Он не смог хотя бы внешне остаться хладнокровным, скрыть охватившие его переживания и сейчас ненавидел себя за это. Эмоциональная сдержанность обязательна всегда, вот что ему накрепко вбивали в сознание с детства. Именно она способствовало сближению Теодора с Драко Малфоем, пока они подрастали.

«Хотя у Драко, по крайней мере, рядом находилась мать, которая любила его. Чёрт! Даже Люциус любил его!»

Теодора не любил никто. С самого детства родители терпели присутствие сына рядом как досадную неизбежность. Его учили всегда оставаться спокойным и учтивым. Присутствовать рядом, но не надоедать. Никогда никому не показывать плохое настроение, гнев, страх или любовь. Тео настолько привык к этой холодной, безучастной сдержанности, что теперь ему было невыносимо трудно выказывать любые чувства, какими бы они не являлись, отрицательными или положительными. Он терпеть не мог перемены настроения и очень не любил вспоминать ужасные предчувствия, что мучили его в день самоубийства Астории.

Но больше всего он ненавидел мысли о том, что почувствует, когда Гермиона Грейнджер умрёт. Он понимал, что такой день вполне реально мог наступить, но даже с этим печальным событием Тео надеялся справиться.

«У меня получится. Я просто постараюсь держать чувства в узде, запихну их как можно глубже, завяжу сердце в узел, перетяну его шнурком самообладания, а затем, когда Гермиона… когда её не станет, откажусь вообще что-либо чувствовать. И таким образом попробую уберечь друзей от тех душевных терзаний, которые причинил им в прошлый раз… Прошлый… раз… Да твою же мать!..»

У него закружилась голова, а тело напряглось, пронзённое неожиданно ясным и чётким осознанием:

«Кого я пытаюсь обмануть? Умрёт Гермиона Грейнджер, следом за ней умру и я… Возможно, в прямом смысле слова».

Теодор влюбился в неё задолго до того дня, когда она стала его квартиранткой, но ни единой душе не признался в этом. А теперь было уже слишком поздно что-то менять.

Ситуация с Асторией повторялась, а ведь Тео испытывал к ней едва ли десятую часть того, что чувствовал сейчас к Гермионе Грейнджер.

Отношения с Гринграсс высасывали из него эмоции, отсекали взаимность, висели холодными, причиняющими неудобство, а нередко и боль оковами.

Чувства к Гермионе наполняли его почти религиозной исступлённой восторженностью, сладостным пылом новообращённого, претерпевшего мощное пробуждение страстей и переживаний, насыщали столь долго неутолённые потребность, голод, жажду и желание.

Практически всё время учёбы в школе Нотт был очарован Асторией, в то время как она слепо обожала Малфоя (и, к слову, давно уже была с ним помолвлена). Так что когда Тео наконец решился признаться в чувствах, она в ответ заявила, что тоже любит, но не его… Рухнувшие надежды погребли Тео под собой в тот момент, когда он узнал, что Астория всего лишь играла роль. Лгала. Для того чтобы Драко приревновал и обратил на неё внимание.

Даже после того, как Гринграсс повесилась в его саду, Теодор, будучи жалким, слабым мудаком, обманывал сам себя, считая, всё ещё любит Асторию. Хотя в предсмертной записке она винила его в своей смерти… и даже в том, что Драко так и не полюбил её.

«Чёрт! Совсем не обязательно было этой проклятой запиской тыкать меня носом в мои же недостатки… Я и так жил с ними каждый день собственной жизни!.. Впрочем, какое сейчас это имеет значение…»

Ссутулившись на низком холодном надгробии, Тео начал раскачиваться взад и вперед.

«Я не хотел влюбляться в неё… в Асторию… но влюбился… И эта любовь убила её, а в конечном итоге, чуть не прикончила и меня. Я проигнорировал то глухое и тёмное предчувствие, которое навязчиво шептало, что она нуждается во мне. Потому что змеёныши, не желавшие моего ухода, настояли, чтобы я прекратил потакать Гринграсс и игнорировал её стервозные игры, раз отношения между ними пришли к логическому концу. И вот, пока я был занят тем, что старательно не обращал внимания на её последний отчаянный зов, Астория столь же старательно занялась подготовкой самоубийства: вышла в сад на моём заднем дворе, встала на каменную скамью и повесилась на низко растущей ветке дерева.
А теперь, когда я смог наконец признать и принять тот факт, что люблю Гермиону, оказалось, что она тоже скоро умрёт…»


Теодор чувствовал себя сбитым с толку, потерянным, опустошённым. Он хотел избавиться от этих ощущений. И от невыносимой боли за грудиной. Но чем больше прилагал усилий, пытаясь игнорировать её, тем сильней она становилась. Чем усерднее он пытался утопить собственные чувства в тёмных холодных глубинах забвения, тем настойчивей они поднимались на поверхность души. Тео изо всех сил пытался сдержать их напор, окружая сердце невидимой бронёй равнодушия и холодности, но почему-то некоторые из них, вроде сопереживания… необходимости быть с ней рядом… желания... всё равно просачивались, словно кислота разъедая выставленные им щиты.

«Да что ж они никак не оставят меня в покое?»

Сквозь мучительные раздумья пробился голос Блейза, где-то вдалеке рассказывавший продолжение кошмара. Теодор даже услышал, как Малфой возмущённо расспрашивает друга:

— А почему эти грёбаные вампиры так легко вспыхивали? На самом-то деле они не… Подожди-ка одну чёртову минутку!.. Это что, снова какая-то книга?! Или фильм?! Клянусь всеми бедствиями и пороками, какие только существуют! Если ты мне тут лапшу на уши навешал этой дебильной историей и особенно романом между Эдвардом и Бэллой… Если только вся эта чувствительная дребедень не произошла на самом деле… Я тебя во сне прикончу!

Волна громкого хохота докатилась до Нотта сквозь разделявшее их тёмное пространство, но так и не смогла разрушить окруживший его кокон отчаяния, лишь ещё крепче стянула острые края, почти задушила, подступая к горлу горячим комком.

Судорожно подскочив с места, Тео рванул куда глаза глядят. Он бежал, бежал и бежал, неуклюже петляя между памятниками, пока совсем не запыхался, пока ноги, под которыми буквально горела земля, не отказались двигаться. Споткнувшись о корень дерева, он со всего маху растянулся на земле, чуть не разбив голову о чьё-то мраморное надгробие. Перевернувшись на спину, Теодор увидел над собой вырезанного в камне ангела и прикрыл глаза, борясь со слезами.

Он мог поклясться, что мраморное изваяние взирало на него с нескрываемым отвращением. Поэтому, разомкнув веки, Тео взглянул в его сторону и устало огрызнулся:

— Да ладно, пошел на хер, тупой истукан.

Наконец он приподнялся, уселся рядом с массивным белым надгробием и спустя всего несколько секунд почувствовал на плече чью-то руку.

— Интересно, кто такая была эта Селеста Мельбурн? — услышал он знакомый голос.

«Блейз…»

Качнувшись назад, Нотт почти с облегчением прижался спиной к ногам Забини. Дружеское тепло постепенно перетекало к Тео, пропитывая его умиротворением, помогая выровнять дыхание, остановить слёзы и побороть собственных демонов. Неловко утирая с глаз солёную влагу, он недоумённо спросил:

— Кто? — а сам в это время подумал:

«Я всё-таки плакал, но даже не чувствовал слёз».

— Женщина, на могиле которой ты сейчас расселся, друг любезный, — пояснил Блейз. — Это большое белокаменное надгробие с ангелом принадлежит Селесте Мельбурн, родившейся в 1878 году, а умершей в 1912. Совсем ещё не старуха, верно? Она лежит здесь в окружении Блэков, так что, скорей всего, связана каким-либо родством с матерью Малфоя. Кстати, думаю, что вот прямо в этот момент мы играем в странную игру, которую называют «Надгробный алфавит». Поясняю: нам надо найти могильные плиты, на которых имя или фамилия начинаются на каждую букву алфавита по порядку, начиная с «A» и заканчивая старым добрым «Z», хотя все мы согласились, что «Z» и «X» можно пропустить. Одно только никак не могу понять: почему тогда мы не можем пропустить «Q»?.. Как только соберём всю коллекцию имён и фамилий, снова вернёмся к костру. Наша команда состоит из тебя и меня. Бедная Грейнджер (которая и придумала эту игру) сейчас рыскает по кладбищу в компании Малфоя.

До конца не пришедший в себя Нотт лишь кивнул в ответ на эту тираду.

Чувствуя, что друг нуждается в помощи и поддержке, Блейз чуть крепче сжал ладонь на его плече.

— Селесту можно использовать в игре, ведь её имя начинается с буквы «С», но мы должны оставаться честными и сначала найти надгробия с инициалами на «A» и «B». Грейнджер сказала, что в списке допустимо употребление имён и фамилий, смотря что нам подойдёт. Но самое невероятное в том, что она заявила: «Искренне верю, что вы не станете обманывать меня»! Можешь себе такое представить? Ха! Я ей сразу объяснил, что в случае обмана, она о нём никогда даже и не узнает. После этого Грейнджер взяла к себе в команду Малфоя… Вот, — Блейз протянул Тео кусок пергамента, — записывай здесь. Просто возьми палочку и… Слушай! Старая добрая Селеста похоронена рядом с Дунканом Сильвестром Блэком, родившимся в 1863 году и умершем в 1923. Он может стать нашей буквой «D»… Интересно… Наведываются ли они когда-нибудь друг к другу? Ну, ты понимаешь… поздно ночью, втихаря, когда никто живой их не видит…

Тео поднял на Забини ошарашенный взгляд и растерянно пробормотал:

— Что?

Блейз пожал плечами, опустился рядом с ним на колени и задумчиво изрёк:

— А знаешь, вероятно, ты прав… Дункан-то может играть в моей команде и кроме Селесты посещать ещё и вон того Натаниэля Оскара Блэка. Но я предпочитаю верить в то, что он до отвращения гетеросексуален. Я имею в виду: он же похоронен рядом с ангелом!

Тео негромко рассмеялся.

— Ты — больной на всю голову дурак.

Проигнорировав его замечание, Блейз указал на ещё одну могилу.

— Но ты же меня и таким любишь, не так ли?.. Однако, прежде чем мы занесём в наш список Дункана и Селесту, необходимо отыскать имена на «A» и «B». Ой, смотри! Там написано «Доротея Антония Расмунссен Блэк». Язык сломать можно! Думаю, она была замужем за Дунканом. Интересно, она знает о нём и Селесте? Ну да ладно, неважно. Главное, мы можем использовать её второе имя, оно как раз на «А». Хорошо, что на надгробии не забыли высечь и его.

Поднявшись с холодной плиты, Тео предупредил:

— Только и остаётся надеяться на то, что после смерти они не стали призраками и не слышат сейчас твой непочтительный трёп, иначе тебя ожидают большие проблемы, — и дружески приобнял Блейза.

— Держу пари, что в этом случае у меня проблем будет гораздо меньше, чем у Дункана, — улыбаясь, парировал тот. — Грейнджер ничего не говорила о том, что мы не можем использовать разные буквы с одной и той же могилы, так что Доротея нам подарит ещё и «B», ведь по мужу она Блэк.

— А как там закончилась твоя страшная история? — Тео спросил, потирая пальцем нос.

Блейз придвинулся ближе и зловеще забормотал:

— Ну, оборотни поотрывали вампирам головы и в конце концов убили их всех, а Бэлла умерла от венерической болезни. Это версия для Малфоя, потому что мне показалось, Эдвард его чем-то зацепил, волосами что ли… Как-то так… — закончил он, ухмыляясь.

Нотт хмыкнул:

 — Думаю, ему бы больше понравился Джаспер. Сам понимаешь: ещё один блондинчик, то да сё…

Забини весело пожал плечами, и они отправились разыскивать недостающие имена и фамилии, остановившись лишь, когда Тео внезапно проронил:

— Кстати… Знаешь, ты прав…

— В чём именно? Насчёт Дункана и Селесты или Драко и Эдварда?

Теодор повернулся к другу и, склонив голову, обнял его.

— Я люблю тебя… Ты же понимаешь…

Осторожно погладив спину Тео, Блейз прошептал:

— И я тебя.


Глава 27. Бенефис мистера Кайта

На бенефис свой мистер Кайт
Сегодня будет завлекать.
Устроит шоу на батуте,
Семейство Хендерсонов будет.
Закончит шоу Пабло Фанкес.
Ух и зрелище ждёт нас!
Будут люди, кони, обручи, канаты
И прыжок сквозь бочку, пламенем объятую!
Бросает миру вызов мистер Кей,
Таким путём испытывая всех людей!

(«Being for the Benefit of Mr. Kite!», «The Beatles»)



В столь же тихой и одинокой части кладбища Гермиона и Драко направлялись в противоположную от Блейза и Тео секцию. Когда она предложила эту глупую игру, Малфой намеренно повёл её в другую сторону. Поначалу Грейнджер, казалось, хотела возразить, но потом вдруг согласилась.

«Как-то слишком уж легко она сдалась», — задумался Драко.

По правде сказать, нынешняя Гермиона Грейнджер казалась ему загадкой.

"Та Грейнджер, которую я знал в течении пятнадцати с лишним лет, ни за что не смирилась бы с собственной скорой смертью так запросто. Та Грейнджер (я отлично это помнил!) всегда боролась до конца. Она была дерзкой, сильной, упрямой, страстной, а главное, самой отчаянной и безрассудной из всех, знакомство с кем доставляло мне удовольствие, либо (иногда) причиняло боль".

В этот момент, прерывая его размышления, Гермиона споткнулась о какой-то камень, валяющийся на земле. Не успела она рухнуть навзничь, как Драко подхватил её под локоть, надёжно страхуя от падения, и лишь потом удивился собственному внезапному порыву:

«Когда я успел стать таким? Рядом со мной сейчас самая сильная женщина… Да ладно! Прочь церемонии!.. Рядом со мной сейчас самый сильный человек из всех, кого я только встречал. Так почему же у меня такое чувство, что я просто обязан был протянуть ей руку? Успокоить, поддержать, помочь, стать хоть чем-нибудь полезным?»

Всё своё детство, юность и большую часть взрослой жизни Драко Малфой занимался тем, что придумывал разнообразные способы сделать жизнь Грейнджер невыносимой. Без видимых на то причин. Только лишь потому, что это получалось у него лучше всего. А теперь всё, чего он хотел, это чтобы каждый из малого количества оставшихся ей дней Гермиона была счастлива. Мадфой никогда прежде ничего подобного не испытывал ни к одной женщине. Он не считал себя сентиментальным дураком и даже в мыслях не допускал, что между ними родилась так называемая «любовь». Его чувства не были похожи на сопливую романтику: никаких розовых и красных сердечек или маленьких ангелочков, прячущих пухлые задницы в подгузниках.

Драко знал эту девушку так же долго, как и друзей-змеёнышей. И желал облегчить её страдания хотя бы для того, чтобы ослабить собственное чувство вины за те гадости, которыми он долгие годы отравлял её жизнь. Он, конечно, желал искупления для себя, Драко Малфоя, но помимо этого, был не прочь сделать, что-то во благо мисс Гермионы Грейнджер.

Раньше, когда грустила или впадала в уныние Астория Гринграсс, он и два сикля бы не отдал за её чувства. Астория не волновала его ни в одном из известных смыслов (ну, кроме самого очевидного… может быть). Малфою было плевать на её напускную печаль. На её мнимую боль. На банальные страдания напоказ.

Когда Гринграсс попыталась использовать его лучшего друга, чтобы заставить Драко ревновать, он и тогда не позволил себе дать выход хоть одной из тех эмоций, что запер в собственной душе, словно в тюремной камере. Он лишь показал обоим до боли знакомое эгоистичное «Я» Драко Малфоя.

Астории — потому что она его нисколько не волновала. Теодору — потому что сам слишком сильно о волновался о друге.

Если бы Малфою не удалось скрыть переживания, это значило бы, что он превратился в мягкую, напитанную до отказа сочувствием губку на ножках.

«А я сроду таким не был! М-да… Минуточку! Даже не так… Никогда прежде я не проявлял сочувствия. Да что там говорить, я бы не понял, что это оно, даже если бы это самое грёбаное сочувствие встало прямо передо мной в полный рост и влепило нехилую затрещину. Тем не менее, сейчас я придерживаю локоть Грейнджер, пока мы пробираемся через лабиринт кладбищенских надгробий, натыканных здесь кучно, словно кролики в садке. И делаю это для неё, не для себя…»

Пока подобные мысли проносились в его голове, Гермиона повернулась к нему и, слабо улыбнувшись, проронила:

— Спасибо, — прерывисто вздохнув.

«Что-то мучает её сильней, чем вопрос жизни и смерти», — Драко знал это так же твёрдо, как и то, что он — натуральный блондин.

— Грейнджер, детка, а ну-ка выкладывай, что тебя беспокоит, — приказал он. — Я должен знать. Когда я был ребёнком, делом всей моей жизни было не давать тебе покоя всякий раз, как только мне выпадал такой шанс. И, как правило, все мои ухищрения не срабатывали. Но иногда… О, как же это было приятно! Ты начинала морщить лоб, тяжело и протяжно вздыхала, прямо вот как сейчас, порой (как только что нижнюю губу) покусывала перо, превращая его кончик в растрёпанную кисточку… Все признаки налицо, так что выкладывай.

— Просто… Ты не знаешь, что случилось с Тео? Может, это я что-то сделала не так? Или ему неприятно находиться на кладбище, потому что это место напоминает ему об Астории? — спросила Гермиона, пока они шли рядом в темноте.

Драко пожал плечами, хотя и понимал, что она вряд заметила этот его жест.

— Может быть, его напугал рассказ Блейза? — предположил он небрежно. — Меня подобное дерьмо вгоняет в дрожь. Грёбаные оборотни! Эдвард просто обязан был оторвать голову Джейкобу.

Гермиона попыталась спрятать улыбку.

— Ты… — и, не сдержавшись, всё же рассмеялась. — Ты же понимаешь, что Блейз вычитал всё эту муть в книге, не так ли? На самом деле, он стащил её у меня. Правда, я нисколько не расстроилась, потому что так и не смогла переварить подобный бред. Такое чувство, что эту ужасную, если не сказать, дебильную историю сочинила бесталанная малолетка лет двенадцати от роду. Речь в ней идёт о слабохарактерной девушке, которая полностью подчинила собственную жизнь интересам парня, Эдварда, и я думаю, её поведение стало неправильным посылом для незрелых девичьих умов… О! И для твоего, судя по всему, тоже.

— А если подробней, Грейнджер, — подначил Драко.

— Речь шла о девушке, которая, по существу, пожертвовала собственной жизнью ради единственной любви. Она отказалась от всего, что было ей дорого: семьи, лучшего друга и даже человеческого существования, как такового, ради парня. Короче, жалкое и слезливое чтиво.

Драко ухмыльнулся, оглянувшаяся Гермиона заметила это и улыбнулась ещё шире.

— О, я поняла. Драко влюбился в Э-эдварда-а… — пропела она.

— На самом деле, мне больше понравился Джаспер, — заметил он с каменным лицом. — Всему виной, должно быть, волосы. Давай-ка начнём игру. Не знаю, как у тебя, а во мне очень силён соревновательный дух. Лично я хочу быть победителем, — он протянул ей лист пергамента. — Вон там лежит Иезекиль Монтегю. Пусть он будет нашей буквой «Z».

Драко направился дальше, но Гермиона его окликнула:

— Постой!

— Ого! — наиграно удивился он, тут же развернувшись к ней. — Что я слышу? В занудное верещание Грейнджер прокрались кроткие нотки? Я-то думал, ты давно разучилась так говорить.

Она проигнорировала язвительное замечание Малфоя и заявила:

— Мы не можем использовать его имя в качестве буквы «Z», поскольку «Иезекиль» начинается с «E», а «Z» в нём просто содержится. Кроме того… Ты что не слушал меня, когда я объясняла правила игры?

— Видимо, нет, — протянул Драко, демонстративно зевая. — Грейнджер, детка моя милая, разве ты не поняла до сих пор, что я редко слушаю твою болтовню по поводу чего-то незначительного?

— Просто ты был слишком занят, мечтая об Эдварде, — сухо огрызнулась она. — Хватит болтать глупости. Для особо одарённых повторяю: сначала надо найти имя или фамилию на нужную букву, и, заметь, все мы согласились с тем, что на «X» или «Z» искать не обязательно! Может быть, вас, чистокровных слизеринских детишек, заставляли учить алфавит в обратном порядке, поэтому ты и начал с буквы «Z»? — она наигранно печально вздохнула. — Ох, ну вот как можно быть настолько красивым и одновременно настолько же тупым? Интересные ощущения, наверное?

— Так ты считаешь меня красавчиком? — вычленил Драко главное, подмигнул невольно улыбнувшейся Гермионе и продолжил: — Я умею считать по порядку, Грейнджер.

Она одарила его удивлённым взглядом, Малфой ответил ей таким же, потом понял, что именно сказал, и рассмеялся.

— Я имел в виду, что знаю порядок букв в алфавите. Просто мы же можем схитрить, так ведь? Всё равно никто об этом не узнает.

— Я буду знать, а кроме того, все остальные уж как-нибудь отличат «E» от «Z», — снисходительно закатила глаза Гермиона, ни в малейшей степени не озаботившись тем, заметит Драко её гримасу или нет.

Он заметил. Поэтому, проходя мимо, довольно грубо толкнул (что шло вразрез с тем, как заботливо он подхватил её под руку в начале их поисков) и хладнокровно наблюдал за тем, как она, пошатнувшись, чуть не свалилась на землю, но удержалась от падения, уцепившись за большое белое надгробие.

— Какая-то ты скучная, Грейнджер. Значит так… Либо мы мошенничаем, либо ты ищешь себе другого партнёра.

— Вообще-то я не мошенничаю, не вру, не ворую и не калечу. Но только сегодня и только для тебя могу сделать одно единственное исключение из этих четырёх правил, если ты ещё хотя бы раз посмеешь толкнуть меня. Догадался, какой именно пункт я нарушу?

— Соврёшь, что ли? — лениво спросил Малфой, прислоняясь к тому же надгробию.

— Искалечу! Вот что я имела в виду, дурак, — поправила Гермиона и больше для себя, чем для него пробурчала: — Сначала он меня спасает от падения, а потом толкает, чтобы я упала. Вполне в духе Драко Малфоя… — вздохнула ещё раз, и только тогда до неё дошло, что именно он сказал. — Подожди. Почему ты решил, что я скорей солгу?

Презрительно задрав бровь, Драко одарил её лучшим из имеющихся в арсенале надменных взглядов, уверенный в том, что даже в темноте она его заметит.

— Потому, моя давняя грязнокровная подружка. Ты ведь даже сейчас бессовестно врёшь мне.

Не понимая прозвучавшей в его голосе претензии, она возмущённо вскрикнула:

— И о чём же я вру?

— Ты умираешь, но до сих пор не призналась нам в этом, — ответил Малфой и, скрестив на груди руки, замер в ожидании ответа.

Отзеркалив его позу, Гермина уже собралась спросить, откуда тогда ему всё известно, как вдруг глаза её вспыхнули, разглядев что-то на большом белом кресте, возле которого они стояли. Она провела по нему рукой, наклонилась ближе, подсвечивая себе палочкой, и тихо прошептала:

— У нас есть имя на «А», Малфой.

Он наклонился к ней, шёпотом произнёс высеченные на камне буквы, а потом взглянул на Гермиону, успев подумать только:

«Чёрт…»

И услышал, как она читает вслух:

— Астория Кэтрин Гринграсс.

Драко тут же без колебаний подхватил её под локоток, чтобы увести от надгробия, но Гермиона настырно упёрлась ногами в землю, оттолкнула его и попросила:

— Пожалуйста, расскажи мне, что случилось с Асторией. Мне нужно знать.

Он нахмурился, но потом коротко кивнул.

— Баш на баш, дорогуша Грейнджер. А взамен ты расскажешь мне абсолютно откровенно свою историю?

— Хорошо. Я согласна.

Малфой решительно сжал губы в тонкую твёрдую линию, в третий раз схватил её за локоть и дизаппарировал прочь. Дезориентированная, трясущаяся от слабости, что навалилась при перемещении, Гермиона выдавила:

— Где мы?

— В Мэноре, — отрезал он. — В моей детской. Чтобы понятно рассказать эту историю, нужно начать издалека.

Теперь нахмурилась Гермиона. Она оглядела комнату, которая когда-то была, видимо, спальней маленького Драко, уселась на большую кровать с балдахином и приготовилась слушать.

.
***


Маркус и Эдриан в это время расхаживали в противоположной части старого кладбища.

— Запиши Фрэнсиса Тисдейла напротив буквы «F», — Эдриан указал на мемориальную доску из чёрного мрамора и зашагал прочь.

— А что не так с моей бабушкой: чем она не подошла? — спросил Маркус. — Мы проходили мимо её могилы несколько секунд назад.

— Хорошо, можешь записать флинтову бабушку, мне уже всё равно, — вроде бы шутливо, но всё же огрызнулся Эдриан. — Я с самого начала не хотел участвовать в этой дурацкой игре. И вообще считаю: незачем было делиться на группы, лучше бы так и сидели все вместе.

— А ты у нас всегда получаешь то, чего желаешь, не так ли? — пробормотал себе под нос Маркус, а затем громко продолжил: — Словом, ты хочешь, чтобы все оставались вместе и рядом... Ведь, находись змеёныши вдали от тебя, ты не смог бы контролировать их поступки и слова. Сейчас, например, ты боишься того, что происходит с Тео. Боишься, что Блейз, желая помочь ему, может натворить то, чего ты не одобришь. Но ещё больше ты боишься того, что Малфой может рассказать Грейнджер.

Потрясённый Эдриан развернулся и уставился другу в глаза.

— Что?

Спустившись по скользкому, заросшему папоротником, подлеском и кустарником склону, Маркус, несмотря на ночную темень, пересёк небольшой ручей и добрался до низкой, каменной стены, окружавшей эту древнюю часть старого кладбища. Проигнорировав вопрос, он нажал на ржавые кованые ворота, вошел внутрь и отправился искать новые имена.

Ему не хотелось ни повторяться, ни давать объяснений своему выпаду, однако Пьюси сам подошёл к нему и, пытаясь скрыть волнение, спросил:

— Тебя что-то беспокоит, Флинт?

Словно пружина развернувшийся Маркус саркастично согласился:

— Вот именно, Эдриан! Меня кое-что беспокоит. Зачем ты рассказал Тео о проблеме нашей гриффиндорской крохи? Мы же договорились ничего ему не говорить! Я точно знаю, это ты проболтался.

После нескольких секунд многозначительной тишины, ошарашенный Пьюси пробормотал:

— Откуда ты знаешь, что именно я рассказал ему всё?

— Я и не знал до этого момента, тупой идиот! Ты же сам только что признался, когда ответил! Должно быть, твой хвалёный слизеринский разум окончательно тебя покинул сегодня, потому что ты явно не в себе, Пьюси, провалиться мне пропадом!

Словно переломившись в талии, Флинт резко наклонился вперёд, глубоко вдохнул несколько раз и без сил опустился прямо на землю, прислонившись спиной к старой стене.

— Зачем ты это сделал? Какую цель преследовал? Мы же договорились ничего ему не рассказывать.

— И когда же все согласились молчать? — изобразил потерю памяти Эдриан, не найдя лучшего способа не отвечать на вопрос друга, сел рядом с ним и, вырвав пучок травы, подбросил его в воздух.

— Ну, кажется, после того как ты ушёл. Помнишь, Нотт всё ещё оставался наверху. Когда Блейз рассказал всё о нашей крохе, ты слишком быстро куда-то умчался, а мы решили ничего не сообщать Тео. Потому что не хотели снова окунаться в то дерьмо, с которым имели дело, когда умерла Астория. Ведь все мы догадались, что он уже начал влюбляться в Грейнджер, — ответил Маркус.

Эдриан покачал головой.

— Ты ошибся почти во всём. Тео не начал влюбляться. Он уже влюблён. Если точнее, влюблён давным-давно. Он был неравнодушен к Грейнджер задолго до того, как проникся чувствами к Астории, но сейчас важно не это. Он взрослый, и имеет право знать обо всём наравне со всеми.

Флинт хрипло засмеялся, хотя не находил ничего смешного в его словах, и вполголоса поинтересовался:

— Однако нам ты о ней почему-то не рассказал, так ведь?

Опустив взгляд, Пьюси молчал.

Вдруг Маркус вскочил так резко, что от неожиданности Эдриан вытаращил на него глаза.

— А ВОТ ХРЕН ТЕБЕ! — заорал взбешённый Флинт. — Ты диктуешь каждый наш шаг! Как по нотам разыгрываешь абсолютно всё вокруг согласно собственному плану! Каждый фрагмент нашей жизни! Пожелал, чтобы Гермиона перебралась в дом к Тео и Малфою, и бах: она уже живёт у них! Захотел довести до нашего сведения, что Грейнджер скоро умрёт (хотя она не хотела, чтобы об этом знал кто-то ещё кроме вас двоих!), и снова бах: нас оглушают новостью о её скорой смерти! Правда, узнаём мы это не от тебя, мой замечательный, но слишком авторитарный друг! Я тебе больше скажу: если бы мне потихоньку сказали, что Грейнджер прокляли лишь для того, чтобы удачно свести с Тео (ну, или ещё для чего-то подобного), я совсем не удивился бы!

Обвинение, озвученное старинным другом, потрясло Пьюси до глубины души. Он стремительно бросился на Маркуса и вытащил палочку.

— Что? Проклянёшь меня? — взревел тот.

— Да запросто! — завопил Эдриан. — Как ты мог такое даже подумать? Совсем с катушек слетел?

— Нет! Просто я, наконец, понял, в чём дело! — продолжил разоблачения Маркус. — Ты готов на всё, лишь бы успокоить собственную нечистую совесть после случая с Асторией и Тео! Помнишь, ещё совсем молодой Драко пришёл к тебе и признался, что не хочет жениться на Гринграсс? Что ты ему предложил? «Спихни её кому-нибудь, Малфой!» Он именно так и сделал! Все уши прожужжал Нотту, какая она замечательная, и бедный Тео, который сроду не видел любви ни от отца, ни от матери, размечтался о том, как было бы здорово, если бы его девушкой стала такая вот красавица Астория! А когда Гринграсс прибрала Теодора к рукам и начала распоряжаться каждым его мерлиновым днём, каждым движением, каждым вздохом, ты заявил: «Эй приятель, она тебя использует, она недостаточно хороша для тебя, разве ты не видишь этого?» Ты, бедый идиот, так растерялся тогда! Тео умолял тебя помочь ему, и что ты придумал? Науськал Малфоя: «Смотри, какой классной стала Астория. Она к тебе до сих пор неравнодушна, дружище. Может, стоит что-нибудь предпринять? К тому же она замучила беднягу Нотта!» Ну, он кое-что и предпринял, так ведь? После долгих лет оскорблений, начал оказывать Астории некоторое внимание, а Тео почувствовал-таки себя несчастным настолько, что наконец порвал с ней!

Пьюси отвернулся, не в силах слушать отповедь Маркуса, но тот не дал ему соскочить с крючка, схватил за руку, развернул лицом к себе и продолжил:

— Потом, когда Малфой остро вспомнил, почему терпеть не может эту глупую тёлку, он в очередной раз послал Асторию куда подальше. Она попыталась вернуться к Тео, но тот тоже не захотел принимать её обратно. И что она тогда сделала, Эдриан? Что?

— ЗАТКНИСЬ! — заорал в ответ Пьюси.

— СКАЖИ МНЕ, ЧТО ОНА СДЕЛАЛА! — крикнул Флинт, схватил друга за плечи и сильно встряхнул. — Она. Покончила. С собой. Не потому, что была хрупким, грустным, подавленным существом, каким представлялась большинству окружающих людей. Не потому, что Малфой или Тео разбили ей сердце. Даже не из-за твоих интриг! А потому что она была эгоистичной, обожающей манипулировать всеми сукой! Я не могу свалить всю вину на тебя одного, хотя мне очень хочется это сделать. Ещё в ту ночь, когда Гринграсс умирала, Тео, видимо, благодаря собственному дару, почувствовал, что необходимо найти её, но ты, Эдриан, ТЫ заставил его проигнорировать это чувство.

Маркус толкнул друга так сильно, что Пьюси опрокинулся назад и свалился рядом со старым полуразрушенным надгробием. Обличающе ткнув в его сторону пальцем, Флинт с тем же ядом в голосе продолжил:

— Он хотел проверить, всё ли с в порядке с Асторией, но ты сказал: «Не будь слабаком!» Ты сказал: «Будь мужиком, Нотт!» За тобой подначки подхватил Малфой, и (мне стыдно признавать это) я тоже. Наконец, не в силах наблюдать его мучения, первым сдался Блейз. Они отправились домой и что там нашли? Тупую девку, болтающуюся на верёвке в принадлежащем Тео саду.

Эдриан даже не пытался сдерживать слёзы. Маркус упал перед ним на колени, глубоко вздохнул и произнёс уже несколько спокойней:

— А затем, когда после всего произошедшего Тео попытался покончить жизнь самоубийством (провались оно всё пропадом, друг, все мы знаем, что он хотел сотворить с собой… отказываемся верить, но правду не скрыть), именно ТЫ заставил Малфоя переехать к Теодору, чтобы нянчиться с ним. Опять же потому, что чувствовал себя чуть лучше, когда знал, что за Ноттом всё время кто-то присматривает. И ты понимал: я даже в одном помещении с Малфоем не могу находиться из-за того, что случилось между ним и Дафной. Ты, чёртов ублюдок, раньше всех догадался, что Блейз влюблён в Тео, что ему тяжело и больно находиться рядом. Видел, что Драко переполняла вина, буквально сжирая его изнутри, и всячески эту вину подпитывал, вынуждая буквально глаз с Тео не спускать. Но, Эдриан, а как насчёт твоей вины? Когда ты найдёшь в себе силы признать её? Ты не имеешь права единолично манипулировать нашими жизнями. Пора закрывать «Шоу Эдриана Пьюси». Не может всё вокруг подчиняться твоим желаниям. Мне, правда, жаль, но в этот раз ничего не получится. Скорей всего, тебе не удастся спасти нашу кроху, и, чёрт возьми, Эдриан, если она умрет, Тео, вероятно, снова с головой утонет в переживаниях. В этом случае нам всем мало не покажется. Но даже тогда снова подчинить наши жизни твоим планам, чтобы помочь ему исцелиться, не получится. Понимаешь? Не получится.

Пьюси продолжал тихо плакать, закрыв лицо ладонями и уткнувшись в колени.

Маркус обнял его, прижал к себе и сказал:

— Ты — мой самый лучший друг, Эдриан, и я люблю тебя. Но ты должен проявить твёрдость и принять ответственность за собственные грехи.

— Это слишком больно, — признался Пьюси.

— Да. Я знаю, — Флинт начал покачиваться вместе с ним, успокаивая его, поцеловал в макушку и, тяжело вздохнув, повторил: — Я знаю…

Трудно сказать, как долго Маркус держал Эдриана в дружеских объятьях, а тот оплакивал вину, которую чувствовал перед друзьями, ложь, которую скармливал им так долго, и те изменения в их жизнях, виновником которых стал.

Спустя какое-то время Флинт задумчиво произнёс:

— Эге... Даже из такого незначительного и неприятного эпизода может выйти что-то хорошее, Пьюси. Погляди-ка!

Эдриан так и сделал, а потом сдавленно рассмеялся.

— Дерьмо. Вот увидишь, нам никто не поверит.

— Хрен с ними, пусть не верят. Но я думаю, что мы только что выиграли, — Маркус потянулся за куском пергамента, протянул другу и сказал: — Я слышал когда-то, что у одного из дальних родственников Малфоя было двадцать два ребенка, и их имена начинались с «А», а заканчивались на «V», но никогда в это не верил. До сих пор. Представляешь, мы набрели на их семейное захоронение! Так что берись за перо.


Глава 28. Латаю дыру

Я латаю дыру, сквозь которую капает дождь,
Отвлекая меня от раздумий о том,
К чему всё идёт.
Я заполняю трещины, расколовшие дверь,
Ведь они отвлекают меня от раздумий о том,
К чему всё идёт.

(«Fixing a Hole», «The Beatles»)


— Устраивайся удобней, — предложил Драко, — рассказ займёт некоторое время.

Гермиона скинула туфли, сняла старый удобный коричневый свитер и подошла к изголовью кровати. Села, скрестив ноги, прикрыла колени и только потом сказала:

— Ну ладно, мне вполне комфортно. Рассказывай про Асторию и Тео.

— А вот теперь мне некомфортно. Слова в горле застревают, пока в моей любимой детской кроватке находится это коричневое уродливое, отвратительное убожество. Брось его на пол, и я сразу же начну.

Гермиона обожгла его негодующим взглядом.

— Пари держу, в этой твоей детской кроватке чего только уродливого и отвратительного не побывало, — но всё-таки сняла любимый свитер с колен и накинула его на деревянную спинку.

Малфой с независимым видом несколько раз прошёлся возле кровати туда-сюда. Наклонившись, Гермиона взглянула на лежащий на полу красивый ковер и заметила:

— Ты скоро дыру в нём вытопчешь. Ну, давай же, — похлопала по покрывалу рядом с собой, — не бойся, детка, гадкий свитер не причинит тебе вреда. Ну же, садись и начинай рассказывать. Ты ведь любишь потрепаться. Болтовня — одна из твоих сильных сторон.

Повернувшись, он надменно вздёрнул бровь, взглянул на указанное ею место и уточнил:

— Я действительно получаю удовольствие от разговоров, но только если речь в них идёт обо мне. И это всего лишь второй из моих самых известных талантов, обычно проявляющихся в постели.

Гермиона не стала улыбаться или ещё как-то поощрять его шуточки. Вместо этого она решила молча подождать. Ещё чуть-чуть… И ещё…

Наконец Малфой подошел к большому комоду, выдвинул верхний ящик и вытащил коричневую деревянную шкатулку. Поставив её на прикроватный столик, он сел на краешек постели, почти касаясь ног Гермионы, и, выдержав паузу, произнёс:

— Мы никогда не были друзьями.

Она ждала продолжения, но не услышала больше ни слова.

«Довольно безобидное заявление, но кого он имел в виду? Означает ли это, что он никогда не дружил с Асторией? Если да, то я и так это знаю. Или подразумевалось, что он не был другом Тео? Тогда я вообще ничего не понимаю».

Задумчиво нахмурившись, Гермиона наконец проявила проницательность:

— Ты имеешь в виду нас?

Не глядя на неё, Драко опустил обе ладони себе на колени.

— Да. Я имею в виду тебя и меня. Мы никогда не были друзьями, дорогуша Грейнджер.

Она смотрела на его крепко стиснутые кулаки, а перед глазами проносились картины того, как сильно они презирали друг друга в школе. Вспоминать об этом оказалось так тяжело, что у Гермионы перехватило дыхание, как от внезапного удара в солнечное сплетение.

«Как же сильно он меня ненавидел только лишь потому, что я родилась в семье магглов», — поразилась она и покладисто признала:

— Конечно, мы не были друзьями. Тебя с пелёнок учили ненавидеть меня и таких, как я. Ты считал меня недостойной, не заслуживающей той магии, что жила во мне. Считал, что я — позорное грязное пятно на всем чистокровном магическом мире.

Опустив ладонь на её колено, он мягко сжал его, прежде чем возразить:

— Ну, может быть, не на всём магическом мире, но в рамках Великобритании точно, — и слабо улыбнулся, на что Гермиона ответила ему тем же.

— Послушай, Малфой, эту ненависть в тебе воспитали, но ты ведь преодолел её, не так ли? К тому же, фактически, тогда ты был ещё мальчишкой, мне это тоже понятно. Что было, то прошло. Но какое отношение всё это имеет к Астории и Тео?

Он перелез через ноги Гермионы, чтобы сесть рядом, на то место, куда она указала ему в самом начале. Скинув ботинки, Драко позволил им с глухим стуком свалиться на пол, затем снял пиджак и бросил его рядом с обувью. Нависнув над Гермионой, дотянулся до её свитера, вцепился в него и швырнул поверх своих вещей. Только потом он продолжил:

— С первого года учёбы в Хогвартсе Тео испытывал к тебе симпатию. Ты знала об этом?

Гермиона только и смогла, что бестолково мотнуть головой. Для неё признание оказалось новостью.

— Это он сказал тебе?

Драко подтвердил слова лёгким небрежным кивком.

— Теодор очень долго никому не рассказывал о своих чувствах из-за того, кем ты была, что из себя представляла и кем были все мы, — глубоко заглянув в её карие глаза, он предупредил: — Но тебе стоит понимать, что всё это в прошлом.

— Что в прошлом? Симпатия Тео ко мне? — растерянно спросила Гермиона, смущенная, измученная и уставшая.

Малфой соскочил с кровати и снова начал нервно расхаживать туда-сюда по огромной комнате.

— Нет. Думаю, он влюблен в тебя до сих пор… Я имел в виду… То, о чём я должен тебе рассказать, всё это в прошлом, понимаешь?

— Драко, пожалуйста, — взмолилась она, встав на колени на кровати, протянула к нему руки и попросила: — Иди сюда, сядь, и покончим с загадками.

Снова пристроившись на самом краю, но на этот раз на противоположном конце постели, он повернулся к ней лицом.

— Первым, кому Тео признался, что буквально сокрушён любовью к тебе, стал Блейз. Его воспитывали не как сына Пожирателя Смерти, поэтому он оказался лишён той предвзятости, что была присуща всем нам. И Блейз хранил его тайну. Но однажды обо всём узнал я и уж постарался поразить всех охренительной новостью… — Малфой снова вскочил, как будто не в силах был просто сидеть. — Однажды ночью, в нашей гостиной, я рассказал половине слизеринцев… по-моему, это был третий год обучения… что Теодор Нотт влюблён в Гермиону Грейнджер. Глупо, конечно, потому что примерно половина мальчишек нашего подземелья чувствовали по отношению к тебе то же самое, но ещё долго потом из-за моей болтливости все то и дело доставали его. Некоторые из старшекурсников даже были жестоки. Пока не вмешались Маркус и Эдриан и не заставили оставить его в покое…

Драко подошёл к изголовью кровати и, устало взобравшись, сел рядом с Гермионой. Взяв её за руку, он продолжил:

— Не знаю, откуда об этом узнал отец Нотта, но клянусь, что не от меня.

Она смотрела на их переплетённые пальцы. Его ладони казались слишком большими по сравнению с её. Она снова молча ждала, пока он не признался:

— Когда Тео уехал домой на летние каникулы, отец наказал его.

Гермиона тут же забрала у него руку.

— Он был наказан за детское увлечение?

— Увлечение грязнокровкой Грейнджер. Лучшей подругой Гарри Поттера, — попытался объяснить Малфой.

— Как его наказали? — через силу спросила она.

— Как и всегда. Избили. Жестоко. Его отец верил в эффективность телесных наказаний и избивал Тео с детских лет и до той поры, пока не погиб во время войны. Но тот раз… тот раз оказался худшим из всех. На самом деле, когда Маркус явился к нему домой, чтобы проверить его состояние, оказалось, что Тео весь чёрный от синяков.

— Из-за меня? — ужаснулась Гермиона шепотом.

— Мерлин мой, Грейнджер! Нет! — раздражённо возразил расстроенный Драко. — Из-за меня! Потому что я рассказал всем! Я ведь знал его родителей! Его отец, хладнокровный, злобный ублюдок, вбивал в Теодора покорность с тех пор, как только тот научился ходить. Мать была ненамного лучше. Не помню, чтобы миссис Нотт когда-либо обнимала Тео или говорила о нём что-то хорошее. В собственном доме его считали ничтожеством, и все мы знали об этом, а я сделал всё ещё хуже.

— Его родители мертвы, да? — спросила она осторожно.

— Умерли, погребены и несомненно попали в ад, — по-змеиному зашипел Малфой. — И прежде чем ты спросишь, как всё это связано с Тео и Асторией… Я просто хотел, чтобы ты знала. Понятно?

Спустившись с кровати в третий раз, он подошел к закрытой дверце, (Гермиона предположила, что та ведёт в чулан) и вернулся с неглубокой круглой каменной чашей.

— Омут памяти? — недоверчиво спросила она.

— Так будет легче для нас обоих, — пояснил Драко.

Небольшое количество прозрачной жидкости плавно переливалось внутри чаши, но никогда не проливалось за её пределы. Прежде чем снова сесть, Малфой поставил тяжёлый магический артефакт на кровать между собой и Гермионой.

— Ты хоть понимаешь, какая это редкость? — пробормотала она, быстро окунув палец в ледяную жидкость.

Драко с показным равнодушием пожал плечами.

— Я получил его на двенадцатый день рождения. Хотел новую метлу, но спустя некоторое время используемый по назначению омут памяти очень даже пригодился.

Возмущённая столь легкомысленным отношением, Гермиона довольно сильно стукнула его по руке.

— Тебе подарили очень редкую магическую древность на твой двенадцатый день рождения!

— Да, ну и что?

Он довольно улыбнулся, ведь Грейнджер была такой красивой, когда её донимали и бесили.

— Малфой! — выпалила она в негодовании, подскочила на месте и снова уселась на согнутые в коленях ноги. — Подобные вещи бесценны!

— Всё имеет свою цену, дорогуша Грейнджер, — ответил он ровно. — И ничего бесценного не существует для Малфоев.

— А что ты получил на десятый день рождения? Дракона? — последовал саркастический вопрос.

Он задумчиво глянул вверх, как будто пытаясь вспомнить, и с хладнокровно проронил:

— Дракона мне подарили на девятилетие. А в десять у меня появился свой собственный домашний эльф.

Гермиона недоверчиво прищурилась, а потом снова стукнула его и сказала:

— Ты безнадежен.

На лице Драко заиграла неизменная ехидная ухмылка.

— Да ну? А что ты получила на двенадцатый день рождения?

— Скорей всего, книгу, но это к делу не относится, — рявкнула Гермиона.

Он недоверчиво хохотнул.

— Я как раз собирался пошутить именно про книгу, но ты, что называется, украла изюминку прямо у меня из-под носа, Грейнджер, — снова засмеялся и добавил: — Подай-ка вон ту коробку, что позади тебя.

Гермиона стукнула его ещё раз (просто потому, что ей этого хотелось), а затем чуть развернулась на кровати за коробкой, которую он поставил туда ранее. Открыв её, она увидела внутри множество флаконов разного размера, каждый их которых был снабжён надписью.

Малфой потянулся внутрь коробки, достал одну из склянок и вылил её содержимое в каменную чашу. Затем приглашающе махнул рукой, проронив:

— После тебя, дорогуша.

Глубоко вдохнув, Гермиона погрузила лицо в прозрачную жидкость. В воспоминании она увидела Драко, лежащего на этой самой кровати с девушкой… и они занимались…

«О! Мои! Звезды!»

Она резко вскинула голову, завопив:

— Да там же… там порнография какая-то, Малфой! Я не хочу этого видеть!

Взглянув на пузырёк в руке, он довольно рассмеялся.

— Ой, извини, не тот флакон, — и подмигнул!

Гермиона поняла, что он сделал это нарочно, скорей всего, для того, чтобы отвлечь её, поднять настроение или рассмешить прежде, чем она увидит те самые воспоминания.

Тем не менее, ей вновь захотелось стукнуть его, ещё сильней и на этот раз заслуженно, что она и сделала сначала одним кулачком, а потом и вторым. Притворно застонав, Малфой аккуратно перехватил её левую руку.

— Ой, Грейнджер, у меня синяки очень легко появляются, так что поосторожней… — он помолчал несколько секунд и, не выпуская запястье из захвата, добавил: — Ты же знаешь, что теперь я совсем не такой, каким был в школе? Что больше не ненавижу тебя?

— Ох, Драко, я знаю, — она вытянула из его пальцев руку и вздохнула. — Давай уже посмотрим, что там, закончим с этим, наконец, и сможем вернуться ко всей компании.

Пока он копался в коробке с флаконами, Гермиона спросила о том, что показалось ей странным:

— Слушай… девушка в последнем воспоминании… она выглядела как-то знакомо… Кто это?

Одарив её дьявольски порочной ухмылкой, Малфой довольно признался:

— Предполагалось, что она будет похожа на тебя. Это не воспоминание, а такой… прикол, точнее, сценарий того, «как бы это выглядело, если бы…». Я состряпал его из собственных фантазий.

— Ты — больной на всю голову извращенец! — возмутилась Гермиона, схватила пузырёк со «сценарием» и отставила на тумбочку, подальше от этого ненормального аристократишки.
— Я заберу его с собой, большое спасибо!

— Как скажешь, всё равно у меня ещё есть, — поддразнил тот, в считанные секунды нашёл нужный флакон, откупорил его и вылил белёсую, полупрозрачную дымку воспоминаний в чашу.

Жидкости медленно закружились, перемешиваясь между собой, и Гермиона, кинув напоследок взгляд на Малфоя, окунула голову в омут памяти.

***


На новой метле Драко Малфой летел выше, чем когда-либо. Её подарили ему родители. Просто так. У него никогда не было нужды дожидаться какого-то особого повода, чтобы получить подарок. Тем не менее, скользя над верхушками деревьев, он думал о том, как же всем им повезло: война окончена, а Тёмного Лорда победил Поттер.

Кроме того, отцу не пришлось отбывать в тюрьме даже минимальный срок, потому что в обмен на снисхождение он предоставил министерству имена сторонников Волдеморта, скрывавшихся от правосудия. С матерью тоже обошлись мягко, как только выяснилось, что именно она помогла Поттеру в конце битвы. Плюс ко всему, ненавистная злобная тётка была мертва.

Вне себя от радости, Драко начал снижаться, почти задевая кроны деревьев, окружавших Мэнор, и с разбега приземлился. Возбуждённо смеясь, к нему подбежали друзья, Тео и Блейз.

— Моя очередь, — потребовал Нотт, оттеснил плечом Забини, схватил шуструю метлу в руки, разбежался и взлетел высоко-высоко, оставив всех далеко позади.

Блейз тем временем поинтересовался у товарища:

— Зачем твои пригласили Асторию с родителями?

Тот усмехнулся:

— Не знаю. Представляешь, я только что подумал: если бы не они, сегодня всё было бы просто идеально. Ненавижу эту девчонку. Во-первых, она ещё школьница, поэтому слишком соплива для меня. А во-вторых, если они всерьез рассчитывают, что я когда-нибудь соберусь на ней жениться из-за какого-то глупого помолвочного договора, подписанного отцом ещё в то время, когда я был ребенком, ну, значит, пусть подумают над этим дважды, потому что глубоко ошибаются!

— Она как раз направляется сюда, — предупредил Блейз и метнулся в противоположном направлении.

Малфой тоже попытался смыться, но девушка остановила его, настойчиво схватив за руку. Повернувшись к ней лицом, он признал, что Астория Гринграсс довольно красива: длинные тёмные волосы, влажные карие глаза, одним словом, воплощение тёмных мужских желаний. И всё-таки он терпеть её не мог. Тщеславная и заносчивая, она иногда проявляла настоящую жестокость по отношению к другим людям, а особенно к своей сестре, Дафне, которая на самом-то деле была довольно милой девушкой, пусть и не в его вкусе.

— Ты куда, Драко? — спросила Гринграсс.

Выдернув руку из её цепких пальцев, он огрызнулся:

— В туалет. Ты не против?

— О… — запнулась она. — Просто с тех пор, как я здесь, ты почти не подходишь ко мне.

— И зачем мне это?

— Затем, что наши родители наблюдают, глупыш, — пояснила она, довольно улыбаясь.

Малфой вздохнул, не скрывая досады.

— Слушай, Астория, ты мне даже не нравишься, так что свали отсюда, всё ясно?

И уже развернулся, чтобы уйти, когда услышал, как она почти пропела:

— Тебе лучше вести себя со мной мило.

Драко ухмыльнулся.

— И зачем мне вести себя мило? Я тебя терпеть не могу.

— Если не будешь со мной милым, я приму решительные меры, — спокойно предупредила Астория, складывая руки на груди, а затем посмотрела в небо, на летящего Теодора. — Он замечательно держится на метле, не так ли?

— При чём тут это? — рявкнул Малфой.

— Уверена, он будет не в состоянии так же хорошо сидеть на метле, если его мать узнает, что он вместе с Блейзом и Маркусом Флинтом собрался идти на церемонию посвящения в Хогвартс. Отец-то у него может и мёртв, но мать умеет наказывать не хуже, по крайней мере так я слышала.

Ноздри Драко раздулись от гнева.

— Заткнись, Гринграсс. Если ты ещё хоть раз упомянешь при мне Тео, я заставлю тебя заплатить!

Она торжествующе улыбнулась.

— Я слышала от сестры о том, как однажды отец избил Нотта почти до смерти из-за того, что тот питал чувства к грязнокровке Гермионе Грейнджер. А ещё мне известно, что он собирается поехать в Хогвартс в эти выходные лишь потому, что там будет эта тупая грязнуха. Меня чуть не стошнило. Он, что, собрался открыто признаться ей в вечной любви? — и противно хихикнула.

Малфой крепко сжал её руку повыше локтя и потянул за собой подальше от толпы гостей.

— Предполагалось, вообще-то, что это секрет! Мы все туда идём, но он собирался сказать матери, что проведёт выходные здесь, со мной.

— Но это же окажется ложью, не так ли? — злорадно протянула она. — Знаю, что его отец погиб на войне, но я слышала, что мать наказывает его не менее болезненно. Уверена, она будет не в восторге от того, что единственный сын врёт ей. А ещё я уверена, что и твоему отцу это не понравится.

Драко хотелось оторвать ей голову.

— А тебе-то что до того, что делает или чего не делает Тео Нотт?

Астория делано равнодушно пожала плечами.

— Просто мне не хочется, чтобы его снова наказали. Как в те времена, когда вы были ещё мальчишками, и когда отец узнал о его чувствах к грязнокровке Гермионе Грейнджер. Вот и всё, — и приторно улыбнулась.

Поморщившись, как от зубной боли, Малфой процедил:

— Ты ведь даже в школу ещё не ходила, когда это произошло. Откуда ты вообще знаешь обо всём?

— Слышала от сестры. Интересно, кто рассказал его родителям? Ну да неважно, просто я волнуюсь за него, — солгала она.

Драко сразу понял, что Астория врёт. В компании знакомых и друзей именно он был лучшим лжецом и распознавал враньё сразу, как только видел или слышал его.

— Почему ты вдруг так заинтересовалась Тео? — осторожно спросил он, решив для себя:

«Если только узнаю, что она проболталась родителям Нотта о его слабости к Грейнджер, тут же убью эту змею, не сойти мне с этого места».

Снова вяло пожав плечами, Гринграсс равнодушно призналась:

— Если я не смогу получить тебя, значит, взамен заберу его, вот и всё. Он красив, умен, очень богат, и мне плевать на то, что время от времени его избивают. Подумай об этом, Драко.

Астория отошла, но Малфой следовал за ней взглядом, пока она не приблизилась к матери Тео. И, увидев их вместе, не сдержал низкого яростного рыка, колючей волной прокатившегося в груди. Тут к нему подошёл Блейз и тихо поинтересовался:

— Чего хотела злобная ведьма?

Ещё раз рыкнув, Драко ответил:

— Меня.

***


Гермиона подняла голову.

— Она рассказала родителям Тео о его чувствах ко мне?

— Кто знает, — ответил Малфой. — Астория даже не училась в школе в то время, правда, она могла подслушать сестру: Дафна и Маркус ещё в Хогвартсе стали парой.

— Это воспоминание открыло мне глаза на то, какой она оказалась избалованной, эгоистичной соплячкой. С другой стороны, Драко, ты был таким же. Но какое это имеет отношение к нашему делу?

Он откупорил ещё одно воспоминание и, надавив Гермионе на затылок, велел:

— Наблюдай и делай выводы, дорогуша Грейнджер.

***


Теодор уже сидел в пабе, когда прибыли Эдриан и Драко. Вообще-то они собирались праздновать день рождения Блейза Забини, но человек, о котором идёт речь, пропадал неизвестно где и с кем. В кабинете, усаживаясь рядом с Тео, Малфой спросил:

— А где именинник?

Нотт равнодушно пожал плечами. Драко раздражённо хмыкнул и задал ещё один вопрос:

— Что стряслось?

Скрестив на груди руки, Теодор проронил:

— Ничего, Малфой, — нахмурился и уставился в окно.

— Держу пари, я и так знаю, — саркастично продолжил друг. — Ты всё ещё злишься, что я переспал с твоей подружкой, хотя она и бросила тебя прежде, чем это произошло. Или, как вариант, тебя тошнит от того, что вы снова с ней вместе. Уж мне-то известно, что это за чувство: меня тошнило.

Нотт вскинул руку в непристойном жесте, но, оказалось, Драко ещё не закончил.

— Маленькая стерва не хотела тебя отпускать с нами сегодня, потому что ей не по вкусу, когда ты веселишься… или наслаждаешься жизнью… или общаешься с друзьями… или просто счастлив.

— Отвали, Малфой, — зарычал Теодор.

— Если ты и дальше собираешься вести себя подобным образом, лучше просто вернись к ней. Не порть день рождения Блейза! — посоветовал недовольный Драко.

— Действительно, что случилось, Тео? — спросил Эдриан.

— Ну… Понимаете, когда умерла мать, я наказал семейному поверенному, чтобы он распродал собственность Ноттов, включая особняк и имущество родителей. Одним словом, всё, чем мы владели. Потому что я даже представить не могу, чтобы что-нибудь заставило меня захотеть и дальше жить там. Я надеюсь купить тот таунхаус у последнего отчима Блейза (или он был предпоследним?.. Неважно). Дом находится в маггловском районе Лондона, но это как раз то, что мне нужно…

Малфой точно знал, что скрывалось за этим желанием. Теодору жизненно необходимо было выбраться из разрушительного, лишающего свободы, удушающего присутствия чего-либо, связанного с его родителями, бывшим домом и тягостным прошлым.

— Ну и?.. — спросил Драко, подгоняя замолчавшего друга нетерпеливым жестом. — В чём проблема-то?

— Астория сказала, если я продам имение Ноттов, на этот раз она уйдёт от меня навсегда. Потому что не желает прозябать в крохотном домишке где-то в маггловском Лондоне.

— Крохотном? — рассмеялся Эдриан. — Да там не менее пятнадцать комнат!

Тео нервно завозился в кресле, а Малфой не выдержал:

— Она — испорченная, коварная сучка.

— Прекрати, — оборвал его Нотт и на секунду замер, словно прислушиваясь к чему-то. — Ненавижу, когда ты говоришь о ней так. Я ведь не позволяю ей отзываться о тебе подобным образом, потому что люблю тебя. Я обоих вас люблю.

— Почему? — спросил Драко. — То есть, конечно, люби меня: я — правильный, милый парень. Но она-то — жестокая, подлая и мстительная стерва! Ты ей нужен только потому, что чистокровный и денег у тебя куры не клюют! Каждую чёртову неделю она рвёт тебе душу, снова и снова бросая, но ты даже не представляешь, сколько раз она приходила ко мне и говорила, что… — он запнулся.

Подошедший Блейз, усевшись в кресло, поинтересовался:

— Кто приходил к тебе сколько раз и что говорил, Малфой? О чём вообще речь, господа? Надеюсь, о моём дне рождения? — и хлопнул в ладоши.

Раздражённый Тео поднялся со своего места и оттолкнул Драко с дороги, собираясь уйти.

— Нет. Думаю, Малфой пытается донести до меня, что кое-кто до сих пор влюблён в него!

Подошедший в этот момент Флинт пренебрежительно заметил:

— Наш самоуверенный красавчик патологически уверен в том, что все от него без ума… Кто на этот раз, Малфой? Пенелопа Клируотер? Николь Холт?

— Астория, — отрезал Тео и покинул компанию.

Блейз тотчас последовал за ним. Маркус же, оседлав стул, проворчал:

— Ну, чёрт возьми, хоть кто-то смог сказать тебе об этом.

***


Гермиона снова подняла голову. Она чувствовала, что вот-вот заплачет, и, чтобы не распуститься, попыталась выровнять дыхание.

— Кажется, я начинаю понимать в чём дело, так что больше нет нужды показывать мне ещё какие-то воспоминания. Астория была подлой и жадной девчонкой. Но разве она не понимала, что дом, где прошло его детство, наполнен плохими воспоминаниями?

— Ну, я никогда ей не доверял, но особняк Ноттов — настоящий дворец, а Тео собирался перебраться в гораздо более скромный дом.

— Но его таунхаус огромен, и мне всё в нём нравится! — возмутилась Гермиона.

— Да, конечно, мне тоже… сейчас… Но, знаешь ли, по сравнению, скажем, с Мэнором, он маленький, — Драко успокаивающе погладил её по руке.

— Да по сравнению с твоим поместьем и Виндзорский замок невелик! — оттолкнула она его ладонь.

— Что за замок и где он находится? — прикинулся дураком Драко.

— Серьезно, Малфой, ты, наверное, даже толком не знаешь, сколько в твоей усадьбе комнат, не так ли?

Он задумчиво взглянул вверх, словно что-то прикидывал в уме, потом снова на Грейнджер и самодовольно подтвердил:

— Ты права. Не знаю. Сотни две, вероятно, или около того.

— ДВЕ СОТНИ? — ахнула Гермиона.

Драко рассмеялся.

— Успокойся ты, успокойся! Это вместе с комнатами прислуги и теми, что в подземелье. Конечно, поместье Ноттов не сравнить с нашим, но оно тоже было довольно обширным. И, наверное, Гринграсс решила, что раз не вышло заполучить Мэнор, так хоть особняк Тео следует прибрать к рукам.

Ещё не совсем пришедшая в себя Гермиона тряхнула головой.

— Пусть даже приблизительно сто комнат…

Малфой шутя подтолкнул её в бок.

— Скорей всего, больше. А твоё детство прошло в скольких комнатах?

Гермиона вспомнила о доме родителей, построенном в тюдоровском стиле.

— В двенадцати, кажется. Да, в двенадцати.

Нахмурившийся Драко притянул её к себе и, с преувеличенным участием обняв, сочувственно похлопал по плечу.

— Бедная крошка. Я и не знал, что ты выросла в такой нищете.

Оттолкнув его, Гермиона потребовала:

— Прекрати кривляться и покажи мне, чем всё закончилось. Я должна знать.

Вытащив из шкатулки ещё один флакон, Драко вылил в омут памяти туманную, тут же скрутившуюся спиралью дымку воспоминания и замер в ожидании.

Сосредоточившись, Гермиона сделала глубокий вздох и окунула лицо в ледяную жидкость.

***

— Он наконец-то сделал это! — повторил Драко, отсалютовав поднятым стаканом в сторону Тео.

Тесной компанией, в которую не допускался никто чужой, змеёныши собрались в просторном доме Маркуса, чтобы скромно, по-дружески поздравить Нотта, который недавно окончательно порвал с Асторией.

Однако человек, о котором шла речь, сидел в углу их очередного «логова» и выглядел отнюдь не радостно.

— Мы так гордимся нашим мальчиком! — подхватил Эдриан, прикуривая сигарету. — В свете последних событий мы просто обязаны пойти куда-нибудь и отпраздновать эту новость, — повернувшись к виновнику торжества, он спросил: — Куда бы ты хотел отправиться, Тео?

— Домой, — решительно отрезал тот и, вскочив на ноги, пояснил: — Я чувствую… что-то. Понимаю, что, скорей всего, Астории там не окажется, но мне надо проверить дом. Меня одолевает странное чувство, что она вернулась туда, и я ей зачем-то нужен.

Блейз довольно переглянулся с Малфоем. Не поставив никого в известность, они окружили таунхаус Теодора широким кольцом заклинаний, так чтобы без их ведома Гринграсс не смогла пробраться внутрь. В зоне доступа оставалась только часть сада на заднем дворе. Заговорщически подмигнув Драко, Забини возразил:

— Нет, Тео. Она ненавидит этот дом. Даже переехать отказалась, когда ты купил его в прошлом году. Вряд ли она хоть раз там оставалась на ночь… Ну же, змеёныши, айда в мой клуб.

Все встали, за исключением Нотта, который снова медленно опустился в кресло.

— Нет. У меня на самом деле такое ощущение, словно я нужен ей сейчас.

Друзья наперебой загалдели, сопровождая ворчание недовольными стонами.

— Глаза б мои на тебя такого не смотрели! — рявкнул Маркус.

— Да чёрт побери, хватит позориться, Нотт! Она случайно твои яйца не прикарманила, пока ты ей от ворот поворот давал? — возмутился Драко.

— Пошел ты, Малфой, — негромко, но решительно произнёс Тео. — К херам собачьим все ваши увещевания, всех вас и вообще абсолютно всё вокруг. Я знаю, что из себя представляет Астория. Знаю, что мы отравляем друг другу жизнь. Но если я ей нужен, если ей плохо или больно, мне необходимо знать об этом. Я не могу оставить всё как есть.

— Ну точно, — ехидно подхватил Эдриан, — Гринграсс лишила его яиц. Будь мужиком, Нотт, будь сильным и останься с нами.

— Как я уже сказал Малфою, отвали, — послал его Тео и, повернувшись к Блейзу, спросил: — Ты поедешь со мной? Не хочу встречаться с Асторией один на один только потому, что она наверняка попытается убедить меня принять её обратно, а я не смогу отказать ей снова… И у меня странное чувство, что что-то пошло ужасно неправильно.

***

На этом воспоминание закончилась. Гермиона оттолкнула от себя тяжёлую чашу и попросила:

 — Расскажи, что было дальше, Малфой.

Он забрал омут памяти и шкатулку с воспоминаниями, поставил их туда, где они стояли, и только тогда взобрался на кровать и уселся рядом с ней.

— Ты уже знаешь ответ. Ну, или догадалась, сопоставив все детали. Почувствовав, что Гринграсс нуждается в нём, Тео отправился домой, вошёл и начал искать её повсюду. Он не знал, что Блейз и я поставили заклинания, которые не пускали её внутрь…

Гермиона ахнула.

— Сад за домом? Так вот где она… покончила с собой? Вот почему он не хочет возвращаться туда… вот почему совсем забросил его и обходит стороной…

Глубоко вдохнув, Драко кивнул.

— Да.

Гермиона легла на бок, опустив голову на гору подушек, лежавших в изголовье. Драко сделал то же самое. Стоило им оказаться лицом к лицу, как пальцы их тут же переплелись, словно оба искали друг в друге поддержку.

— Как?..

— Ей нужно было уйти ярко: в этом вся Астория. Драматичнейший, к чертям собачьим, грёбаный конец. В старом добром маггловском стиле она повесилась на дереве. Блейз всё ещё находился в доме, когда Тео увидел её раскачивающееся взад и вперёд тело… Оказалось слишком поздно.

— Она оставила записку с признанием, почему сделала это? — Гермиона чувствовала себя неловко, задавая столь болезненные вопросы.

— Она обвиняла Теодора, перечисляла множество причин. А в конце написала, что до сих пор любит и всегда будет любить меня, — признался Малфой.

— Подожди… Разве ты не встречался с Асторией после того, как Тео в очередной раз с ней расстался? Кажется, ходили такие слухи. Ты и сам что-то такое говорил в воспоминаниях.

Драко перевернулся на спину и устало потёр ладонью глаза.

— Если я кое-что тебе скажу, ты поверишь мне? Пожалуйста…

Положив руку ему на грудь, Гермиона пообещала:

 — Конечно. Продолжай.

Тогда он вновь повернулся к ней и, глядя прямо в глаза, признался:

— Так вот… Незадолго до того, как они окончательно расстались, у меня был с Асторией короткий роман. Я решился на него от отчаяния. Хотел, чтобы Тео окончательно расстался с ней, ведь она отравляла ему жизнь. Я рассчитывал, что он наконец покончит с Гринграсс, а поскольку я её терпеть не могу, то приму на время, а потом разобью ей сердце так же безжалостно, как и она нашему мальчику. Но так уж случилось, что, когда я бросил Асторию, она в очередной раз приползла к Нотту, и тот снова принял её.

Недоумевающая Гермиона уселась на кровати.

— Но Тео не показался мне неуверенным в себе человеком! И уж тем более не показался жалким! Почему тогда он мирился с её дурным обращением? Почему вновь и вновь принимал обратно, тем более зная, что она не любит его?

— Помнишь, что ты сама говорила? — напомнил Малфой и, приподнявшись, тоже сел. — В Теодоре с детства взращивали чувство, что он недостаточно хорош, недостаточно умён, недостаточно красив. Учили подчиняться и беспрекословно принимать любые проявления жестокости. И постепенно он проникся мыслью, что насилие — это тоже проявление любви. Так же как я с детства впитал ненависть к грязнокровкам. Так что не суди его слишком уж строго, Грейнджер.

— О, нет! Я вовсе не осуждаю его, на самом деле не осуждаю! — воскликнула она почти испуганно. — И где-то даже понимаю… Но, всё-таки, меня это злит безмерно, потому что в Тео столько всего, что он мог бы однажды предложить кому-нибудь! Он умён, очень красив… Замкнут, конечно, но зато очень чуткий и добрый… Талантливый… Помню, однажды, встретив его на какой-то вечеринке (он тогда в очередной раз расстался с Асторией), я попыталась вынудить Эдриана, чтобы он заново познакомил нас, чтобы вроде как начать с чистого листа, но Пьюси сказал, что я выбрала неподходящее время. Не знаю, правда, что это значило.

— Да, я помню. Это был Рождественский вечер незадолго до того, как умерла Астория. Они только-только расстались, и я как раз старательно изображал фальшивую кратковременную связь с ней, — ухмыльнулся Драко. — Как бы я хотел, чтобы ты набралась хвалёной гриффиндорской храбрости в тот день и сама подошла к нему. Думаю, он вспомнил бы, что в юности сходил по тебе с ума, и, возможно, уже не вернулся бы к Астории.

Беспомощно прикусив нижнюю губу, Гермиона спросила:

— Думаешь, это всё моя вина?

— Что? Ты с ума сошла! — возмутился Малфой. — Ничьей вины в случившемся нет. Всё в наших жизнях происходит в положенное время и так, как того требуют обстоятельства. Конец истории.

Гермиона не могла похвастаться столь непробиваемой уверенностью, но решила не навешивать на себя дополнительное чувство вины за то, как печально закончилась жизнь Астории Гринграсс.

— Что случилось с Тео после её смерти? Уверена, что-то произошло… Эдриан тогда отделался общими фразами, и у меня никак не получается вспомнить…

— Я сказал: конец истории. Относительно любых вопросов, — нахмурился Драко. — Хочешь узнать больше, поговори с кем-нибудь другим. А теперь рассказывай о себе.

— Ну, кажется, самое главное ты и так знаешь, так с чего бы мне делиться с тобой подробностями? — неприязненно поинтересовалась Гермиона. — Тем более, что от тебя я услышала лишь урезанную версию рассказа о Тео.

— Ладно, можешь ничего не говорить, я в любом случае выскажу собственное мнение. Ты слишком быстро сдаешься, дорогуша, — сказал Малфой с издевкой. — Ты не та Грейнджер, которую я любил ненавидеть в юности. Та Грейнджер не сдала бы позиции без боя и уж точно не готовилась бы смиренно к смерти.

Казалось, Гермиону поразил его комментарий. Широко распахнув глаза, она спросила:

— Да? И что же ещё я должна сделать, в том числе и со своей жизнью, пока ещё это возможно, Малфой?

Сдвинувшись к краю постели, она рывком спустила ноги на пол, но замерла: Драко потянулся к ней и коснулся плеча.

— Я не стану извиняться. Знаешь ведь, что я прав. Ты смелая, отважная девушка, и если уж кому-то и стоит рискнуть ради полноценной, счастливой жизни, так только тебе. Прискорбно, что тебя прокляли, но чёрт возьми, Грейнджер, ничего ужасного в том, что ты умираешь, нет.

Не доверяя собственным ушам, Гермиона оглянулась на него через плечо. Раскрыв глаза и уронив челюсть, она какое-то время ошарашено молчала, а потом спросила:

— Что?

Пристроившись рядом, Малфой попытался объяснить:

— Ужасно, когда маленькие дети заболевают раком. Потому что это несправедливо. Потому что никакими причинами это объяснить нельзя. Они ничем не заслужили страшную болезнь, ничего не могут с ней поделать, но до последнего борются за жизнь. Ужасно, когда чей-нибудь отец, которому всего тридцать лет, сражён сердечным приступом и оставляет семью без кормильца. Ужасно, когда пьяный водитель убивает чью-то мать, спешащую на рынок…

Драко изо всех сил старался подобрать правильные слова, однако Гермиона не собиралась ждать продолжения. Она приподнялась и потянулась за валяющимся у их ног коричневым свитером, но Малфой дёрнул её назад так сильно, что они вместе свалились на кровать. Он оказался снизу, а Гермиона распласталась на нём. Не отрывая взгляда, Драко строго сказал:

— Они ничего не могут поделать со своей смертью, но ты пока можешь. У тебя ещё есть время, — он пригладил её волосы и продолжил мягче: — Ты уже любишь Тео. Есть ещё один человек, который тоже любит его. Вот что поможет преодолеть твоё проклятие. Мне сказал об этом Эдриан.

Слёзы брызнули из её глаз так внезапно, что это потрясло их обоих. Склонив голову на твёрдую грудь Малфоя, Гермиона вцепилась в его рубашку трясущимися пальцами и прошептала:

— Я не хочу умирать, Драко. Я не хочу умирать.


Глава 29. Этот парень

Этот парень разрушил мою любовь.
О, когда-нибудь он пожалеет об этом,
Но сейчас он снова мечтает тебя вернуть.

Этот парень тебе не пара,
Хотя, он тоже хочет тебя
И сейчас снова мечтает вернуть.

О, этот парень был бы счастлив
Просто любить тебя, но, Боже мой,
Но счастье для него недостижимо,
Пока он видит, как ты плачешь…

(«This Boy», «The Beatles»)


Гермиона Грейнджер не хотела умирать. Она устала притворяться, что безропотно приняла свою судьбу, потому что на самом деле так и не смогла смириться с ней.

Гермиона Грейнджер не хотела умирать. Она хотела жить, любить, бороться, но… сейчас слишком устала от окружавшей её суеты…

***


Слёзы брызнули из её глаз так внезапно, что это потрясло обоих. Склонив голову на твёрдую грудь Малфоя, Гермиона вцепилась в его рубашку трясущимися пальцами.

— Я не хочу умирать, Драко. Я не хочу умирать…

— Тебе и не придётся, — прошептал он, уткнувшись лицом в её волосы, и увлёк за собой на кровать, а когда Гермиона послушно устроилась на нём, начал мягко поглаживать по спине вверх-вниз. — Знаю, Эдриан поделился с тобой надеждой на то, что ему удалось отыскать настоящее анти-заклятье. Уверен, оно сработает... Ты уже любишь Тео. Я люблю Тео… — он не стал продолжать мысль, просто начал целовать её, легко, почти целомудренно касаясь губами лба и висков.

Приподнявшись, Гермиона посмотрела на него сверху вниз и грустно улыбнулась, когда скатившаяся со щеки слеза шлёпнулась возле его левого глаза.

— Даже если анти-заклятье и поможет (чему пока нет подтверждения), сработает оно совсем не так, как вы все полагаете. Поверь, я уже пыталась проверить это с Гарри и Роном. Не получилось.

Не сумев сдержать гримасу отвращения, исказившую черты привлекательного лица, Малфой перевернулся на бок, так что теперь они лежали друг напротив друга. Пропуская сквозь пальцы густые пряди, скрывавшие её лицо, он вздохнул:

— Конечно! По-другому и быть не могло. Ведь для тебя они — всего лишь друзья. Скажи-ка мне вот что… Ты любишь Тео? Да или нет?

— Ох, Драко… — промямлила Гермиона, устало смежила веки.

— Грейнджер, открой глаза и посмотри на меня.

Она послушалась, но продолжала молчать. Впрочем, ничего говорить и не требовалось: ответ слишком отчётливо читался в её взгляде. Драко тут же заверил:

— Я его тоже люблю. Так что всё сработает.

Невольно улыбнувшись, Гермиона мягко коснулась ладонью его щеки.

— Так отчаянно хочешь переспать со мной?

Ухмыльнувшись в ответ, он не стал отпираться:

— Да, наверное. Но это к делу не относится.

— Ма-алфой, — мученически простонала она и вновь прикрыла веки, пытаясь сосредоточиться и тщательно сформулировать то, что хотела донести до него. Открыв глаза спустя несколько мгновений, Гермиона твёрдо заявила: — Ты не влюблён в Тео. Ты любишь его как брата… лучшего друга. И тем более ты не влюблён в меня.

Внезапно перед ней из детства, из омута школьного прошлого вновь всплыл яркий образ высокомерного хорька-Малфоя всё с тем же угрюмо-презрительным выражением на лице. Вцепившись в её запястья, он отрезал:

— Будь так любезна, Грейнджер, не решай за меня, что я могу, а чего не могу чувствовать. Это не красит ни тебя, ни меня.

— Так ты, оказывается, бисексуал? — спросила Гермиона серьёзно.

— Какое это имеет значение? — Драко раздражённо оттолкнул от себя её руки и уселся посреди кровати.

Вместо ответа Гермиона легла на бок, повернувшись к нему спиной, и пробормотала:

— Вот видишь. Ничего не получится. Спасибо за заботу, правда. Уверена, что найду какой-нибудь другой способ выжить.

Она изо-всех сил пыталась дышать размеренно и глубоко, чтобы сдержать рвущиеся наружу слёзы, как вдруг почувствовала, что Малфой укладывается рядом и накрывает их обоих одеялом.

— Забудь об этом хотя бы сегодня, — прошептал он ей на ухо, — и просто засыпай.

— А как же все остальные?..

— Они никогда не узнают, что мы провели эту ночь в мягкой постели. Вернёмся на кладбище на рассвете. Закрывай глаза.

Драко притянул её к себе, обнял, придавив сверху рукой, и прикрыл веки, хотя понимал, что уснуть ему вряд ли удастся: тело, налитое горячечной смесью желания, беспокойства, ожидания и страха, от напряжения буквально закаменело.

«Как она посмела диктовать, что мне чувствовать, а что нет?»

Его ладонь медленно заскользила вниз по её руке. Мягко перебирая пальцы Гермионы, он смотрел на неё в тусклом свете огромной детской.

Пусть на свой собственный лад, но Драко был неравнодушен к Гермионе Грейнджер. В его жизни она оставалась одной из нескольких значимых констант. Которых, к слову, существовало не так уж много: родители, друзья и (что совершенно невероятно) эта всезнайка и её тупые приятели.

«Я больше никого из них не ненавижу. Особенно её. Влюблён ли я в Гермиону? Нет. Вряд ли я вообще смогу полюбить кого-либо кроме себя, по крайней мере раньше мне не удавалось. Но это совсем не значит, что я не буду добр к ней… В одном она права: я не влюблён в Тео, в отличие от кое-кого из змеёнышей… Одного из нас это чувство гложет уже довольно давно…» — с этой мыслью Драко и заснул.

***


Тео и Блейз закончили игру около трёх ночи. В полном молчании, не разговаривая друг с другом, они постепенно нашли имена на все буквы алфавита. То один, то второй, вразнобой или поочерёдно, они натыкались на искомое и заполняли пустующие пока строки списка. Закончив поиски, они вернулись к отведённой под ночёвку площадке, освещённой костром, и обнаружили, что та совершенно пуста.

Оба не произнесли ни слова, укладываясь на раскатанные одеяла, и дружно притворились, что засыпают.

Оба не поинтересовались мнением другого насчёт того, куда могли деться Гермиона и остальные змеёныши.

Оба не увидели ничего особенного в том, что совсем недавно один из них плакал, а второй его утешал. Подобное происходило между ними и раньше и, вероятно, повторится ещё не раз.

— Эй, Блейз, — произнёс наконец Тео.

— Хм-м?

— Спишь?

— Да.

Послышался тихий смешок.

— На самом деле? Спишь?

— Да, на самом деле сплю. Я же всегда во сне отвечаю на тупые вопросы.

— Ладно-ладно. Просто хотел проверить.

Они вновь замолчали. Воцарилась гробовая тишина.

— Ты что-то хотел, Тео?

— Да. Сказать «спасибо» за… сегодня… — последовала пауза. — Хотя, на самом деле, я благодарен тебе за очень многое. Всю мою жизнь ты был настоящим другом.

— И ты — мне.

Повернувшись на бок, Блейз взглянул на Тео (который, оказывается, уже некоторое время смотрел на него) и признался:

— Знаешь… То, что я сказал тебе, — правда.

— Ты всегда слишком много болтаешь, так что придётся уточнить, — добродушно поддел его Нотт.

Блейз так и сел.

— Секундочку… Надо увековечить этот момент для потомков. Неужели наш Зануда Тео только что пытался пошутить? У меня аж сердце в груди зашлось от неожиданности!

Оба хохотнули, и Тео подбодрил друга:

— Ну же…

Набрав в грудь воздуха, словно перед прыжком в бездну, Забини признался:

— Я был серьёзен, когда сказал, что люблю тебя.

— Знаю. Я тоже.

Блейз был рад, что завеса тьмы скрывает его. Посчитав, что Теодор не до конца осознал его слова, он помотал головой, подтянулся ближе и сел рядом с другом.

— Пожалуйста, постарайся понять, Тео. Хочу, чтобы ты наконец услышал меня. Я никогда не желал причинить тебе боль или ранить, но, думаю, пришло время сказать правду. Я люблю тебя больше чем друг.

Вопреки ожиданиям Нотт даже не вздрогнул.

Чуть помолчав, он взял Блейза за руку. Его прикосновение немного успокаивало, но Забини по-прежнему не знал, было ли оно просто дружеским или значило что-то большее.

Наконец Тео беспомощно пробормотал:

— Знаю, Блейз. Просто… вряд ли я смогу… ну… смогу… дать тебе прямо сейчас какой-то конкретный ответ, — выпустив ладонь друга, он уронил её на землю и тут же услышал:

— Ты любишь Гермиону?

Нотт тихонько простонал:

— Мать твою! — и, сжавшись, подтянул колени к подбородку.

— «Да» или «нет» были бы куда понятней, — усмехнулся Блейз.

— Только что ты спросил, люблю ли я тебя, и сразу же хочешь знать, люблю ли я кого-то ещё, вот совсем ничего странного! Как по мне, это уже слишком, я и так почти на пределе, — заявил Тео, нервно дёргая траву возле ног.

— Всё потому что ты не желаешь иметь дело ни с чем эмоциональным. Ненавидишь всё, что хоть немного запачкалось или отклоняется от установленного тобой порядка; всё, что не стоит на подставке и на чём для красоты не повязан бантик, — слабо ухмыльнулся Забини. — Но сейчас разговор не об этом. В общем… позволь мне признаться в собственных чувствах первым.

Издав страдальческий стон, Теодор выпрямил поджатые ноги и подскочил с одеяла. Взволнованно расхаживая перед другом туда-сюда, он спросил:

— Ты же только что сделал именно это, разве не так?

— Я о другом… Позволь сказать, что я чувствую к нашей крохе… — ощутив внезапную усталость, Блейз медленно встал, взглянул Тео в лицо и, явственно разобрав в его округлившихся глазах ожидание, продолжил:

— Да, меня влечёт к ней. Если точней, я в неё влюбился. Тебя это шокирует?

— Твою же мать, — заторможенно повторил Нотт.

Забини приподнял бровь и, наигранно вздохнув, поддел друга:

— Обычно у тебя словарный запас несколько богаче, чем продемонстрированный здесь и сейчас, — снова опустившись на одеяло, он уже серьёзно добавил: — Понимаю, что тебе есть над чем подумать после моего заявления, но в нашем распоряжении осталось не так уж много времени. Гермиона умрёт, если мы не отыщем лекарство, тем более что, оказывается, до него рукой подать. И ведь просто всё до безобразия.

Теодор с силой потёр лицо ладонями.

— Ты про не внушающий доверия способ Эдриана? Мы даже не знаем, сработает ли он.

Блейз коротко и удивлённо хмыкнул.

— Как ты узнал… Постой-ка, кажется, я понял… Видимо, Пьюси тебе и рассказал, так ведь?

— Эдриан рассказывает мне всё, — заявил Тео, многозначительно выделив голосом: — В отличие от некоторых.

— Туше, — согласился Забини. — Вот только по-прежнему уверен в одном: признайся я в том, что люблю тебя, до того, как мы отправились сюда, ты вряд ли благожелательно отнёсся бы к моим словам.

Отвернувшись, Нотт попытался закрыть эту тему, но Блейз развернул его обратно, и продолжил, так и оставив руку на плече:

— Только не думай, что я решился на этот разговор исключительно ради благополучия Грейнджер. Да, я сделаю всё, чтобы спасти ей жизнь, но тебя я полюбил задолго до того, как стало известно о её проклятии, так что доверься мне, ладно?

Подняв обе ладони перед собой, Тео, сам не понимая, от чего пытается защититься, признался:

— Ладно. Хорошо. Просто… Серьёзно, ты слишком много всего на меня вывалил… Да, я люблю её. Люблю… И да, я люблю тебя… тоже… И давно знаю, что ты любишь меня сильней, чем просто друг, но ты прав: вряд ли я смог бы спокойно выслушать подобную новость раньше. Не то чтобы я не смог бы принять тебя таким, нет. Ты — мой друг, и останешься им навсегда… Просто никак не пойму… хоть убей… — снова застонав, на этот раз от бессилия, он продолжил: — Не пойму я… Чёрт!.. Блейз, зачем кому-то любить меня?

Плюхнувшись обратно на одеяло, он завалился на бок и, отвернувшись от друга, крепко обхватил себя руками. Блейз лёг у него за спиной и, положив ладонь на закаменевшее от напряжения плечо, спросил:

— А почему бы кому-то и не полюбить тебя, Тео? Лучше задай себе этот вопрос.

***


Пытаясь разбудить друга, Флинт легонько пнул краешком ботинка по задранному носку его туфли. Судорожно дёрнувшись, Эдриан сразу же проснулся.

— Где я?

— На кладбище, — усмехнулся Маркус.

— Вот же дерьмо, — Пьюси потёр глаза. — Не могу поверить, что вот так запросто вырубился.

— Ага, прямо здесь, на земле в старинной части кладбища. Сначала у меня рука не поднималась тебя будить, пусть, думаю, поспит чуток. А потом смотрю: уже пришло время возвращаться, — объяснил Флинт.

— Это опасно, ты в курсе? — предостерёг его Эдриан.

— Возвращаться?

— Нет, так напряжённо думать.

Всё ещё посмеиваясь над подначкой друга, Маркус встал, протянул ему руку и, помогая подняться, согласился:

— Истинная правда. У меня всё как-то больше мышцы работают, а не мозги.

Хмуро глянув на него исподлобья, Пьюси поправил:

— Нет. Ты — сердце нашей змеиной группы. Эй, послушай… Серьезно, спасибо за то, что всегда был тем, кто помогал мне вернуться на землю, когда я слишком высоко задирал нос и витал в облаках.

— Это когда ты изображал Эдриана Всемогущего и пускался во все тяжкие под девизом «Я — бог»? — с серьёзным лицом спросил Флинт, изо всех сил сдерживая рвущийся наружу смешок.

Друг просверлил его испытующим взглядом, но промолчал.

Они могли аппарировать, но отправились в лагерь пешком, потому что понимали: обоим нужно время подумать и, возможно, поговорить.

— Ты действительно считаешь, что я манипулирую всеми вокруг в собственных интересах? — помолчав, тихо спросил Пьюси.

— Бывает, — озвучил итог своих размышлений Маркус. — А иногда ты вмешиваешься в наши жизни ради нашего же блага, так что в конечном счёте всё нормально.

— Я не знал, что посылаю Грейнджер и её команду в Перу на верную смерть. Собственной жизнью клянусь. Я тогда попросту не придал значения этим бабкиным слухам о проклятии. Не поверил… — он остановился и потянул идущего впереди Флинта за рубашку. — Ты же мне веришь, правда?

— Конечно, — Флинт покорно развернулся, но вечная его улыбка постепенно истаивала. — Твоя самонадеянность — лишь часть проблемы: ты не поверил в существование проклятья, и, значит, его там точно быть не могло. Ну да ладно, за неё тебе от меня и так уже досталось. Сейчас мы должны быть как раз такими как ты: категоричными и самоуверенными. Теми, кто лезет в чужие дела. Надо найти выход из этой ситуации. А в итоге — исцелить Тео и спасти Грейнджер.

Поражённый его речью Эдриан несколько секунд безмолвно пялился на друга, и лишь потом эхом отозвался:

— Категоричными и самоуверенными? Я что-то пропустил? Ты побывал на курсах, где учат пользоваться длинными и умными словами?

Маркус отвёл кулак назад и что было сил стукнул Пьюси по плечу.

 — Получил? Ответ понятен?

Потирая ноющую руку, Эдриан возмутился:

— Ей-богу, Флинт! Даже для тебя это слишком категорично.

— Хочешь, с другой руки самоуверенности добавлю? — на полном серьёзе полюбопытствовал Маркус.

— Только не это! Беру свои слова назад. И о том, что ты — сердце нашей группы, тоже. Ты был и навсегда останешься нашими мышцами. Чёрт, я забыл, насколько ты силён, — всё ещё потирая руку простонал Пьюси.

Они продолжили свой путь по тёмному лесу, и, помолчав, Эдриан спросил:

— Помнишь, когда мы были подростками, отец Тео избил его за то, что тот втюрился в Грейнджер?

— Разве такое можно забыть? Его отец не входил в круг приближённых Пожирателей Смерти, как мой или Малфоя. Боясь распространения опасных новостей, он избил беднягу так, что тот попал в госпиталь Святого Мунго. Мать Теодора утверждала, что он разбился, упав с метлы, но мы-то знали, в чём там дело.

— Да, — задумчиво пробормотал Пьюси. — Если я не ошибаюсь, спустя несколько дней он едва пережил несчастный случай, не так ли?

— Правда? — равнодушно осведомился Флинт. — Не помню.

Они продолжили идти, а Эдриан заверил его:

— Точно-точно. Мне рассказал отец, но я никогда и ни с кем из вас это не обсуждал. Он, как тебе известно, никогда не разделял взглядов и идей Пожирателей (в отличие от твоего). Так вот, он слышал, что Нотта-старшего избили за какой-то серьёзный проступок перед Тёмным Лордом. Но вот что показалось странным и моему отцу, и мне: тот всегда наказывал, либо применяя Круцио, либо попросту убивая. Он бы не стал поступать, как рядовой маггл, и тратить время и силы на обычное избиение.

Отвернув голову и глядя в сторону, Маркус глухо пробормотал:

— Ты не рассказывал об этом.

— В то время ты казался обычным мальчишкой чуть постарше Тео… примерно моего возраста… Но ты всегда был выше, крупней, сильней… — вкрадчиво, словно посвящая в тайну, начал Эдриан, стараясь не смотреть на шагающего рядом Флинта. — Во всяком случае, всё, что могу сказать: я был рад, что ублюдок получил по заслугам. Интересно, знал ли Тео, что случилось с его отцом на самом деле и почему?

— Знал, — глухо ответил Маркус. — И даже поблагодарил меня… по-своему, — он остановился возле какого-то дерева. — Ты же в курсе, что именно Астория наябедничала отцу Тео о том, что его сын увлёкся гриффиндорской малышкой, не так ли? Мне об этом ещё тогда рассказала Дафна. Понимаешь… Я чувствовал: это — меньшее, что я могу сделать для друга. Мой отец даже не подозревал об этом... Чёрт, папаша был, конечно, больным ублюдком, но всё равно гордился бы мной, потому что всегда ненавидел Нотта-старшего.

Они двинулись дальше, как вдруг Флинт вновь остановился и продолжил:

— Ты же знаешь, что наши с Драко отцы были худшими из Пожирателей Смерти... Или лучшими (тут уж с какой стороны посмотреть), но сыновей своих они любили. Твой отец принадлежал к чистокровной элите и считал, что Тёмный Лорд — истинный спаситель магического мира, но никогда не поднимал руку на собственную плоть и кровь. Блейз не знает, кто его отец, а отчимы ему попадались разные: и ужасные, и приличные, и даже парочка замечательных. Но его мать пошла бы на всё, чтобы защитить сына, даже смогла бы убить того, кто посмел причинить ему боль. А у Тео были только мы. Я понял это, ещё когда был ребёнком. Эта мысль обескуражила меня, даже напугала, но я со всей ответственностью отнёсся к роли защитника с тех пор, как принял её, и до сего дня.

Пьюси не мог выдавить ни слова, настолько его захлестнули эмоции. Вместо этого он только кивнул в ночной тьме, положил ладонь другу на плечо и крепко стиснул его.

Оказывается, в их клубе Маркус стал не только сердцем и мышцами «змеиного организма», но ещё и душой. И Эдриан не мог припомнить, любил ли он его когда-нибудь сильней, чем в эту минуту.

Друзья продолжили путь в молчании, но каждый чувствовал, что никогда ещё они не были так откровенны и близки.

***


Проснувшись, Малфой почувствовал, что дрожит от холода. Он сразу понял, что находится в собственной детской «кроватке»: сонный взгляд наткнулся на знакомый с младенчества роскошный зелёный балдахин. В этот момент он ощутил, что рука его покоится на чём-то, верней, обнимает кого-то, и вспомнил… Грейнджер… Рядом лежала Грейнджер.

Но она не спала. Она, оказывается, тоже проснулась, и Драко задался вопросом:

«Который сейчас час?»

Судя по странному жутковато-серому оттенку, окрасившему комнату, было пока ещё очень рано. Он подтянул Гермиону ближе и заметил, что по щеке её катится слеза.

«Она плакала, когда мы засыпали, и сейчас, когда проснулись, тоже плачет…»

Малфой не мог сказать, что ночью между ними всё прошло идеально. Он шептал, что любит её и хочет заняться с ней любовью, хочет спасти ей жизнь, а Гермиона всё плакала, плакала и плакала… Он бы, наверное, тоже заплакал в конце концов, если бы хоть чуточку верил в то, что его слёзы помогут спасти чью-нибудь жизнь.

Прижавшись щекой к её щеке, Драко поцеловал Грейнджер в уголок глаза, смахнув слезу. Почувствовал, что она замерла, но не остановился, не стал спрашивать, всё ли хорошо, не дал ей шанса отступить. Вместо этого притянул к себе, так что напряжённая спина оказалась вплотную прижата к его груди, и поцеловал в щеку.

Когда Гермиона, чуть повернув голову, посмотрела на него карими, полными слёз глазами, их тела словно одним электрическим разрядом прошило.

«Я так сильно хочу её. Вожделею даже… Ладно… Пусть я не люблю Гермиону в самом возвышенном смысле этого слова, но я её желаю. И сделаю всё, чтобы ничто и никогда больше не ранило её. И чтобы она больше никогда не плакала. Помогу ей в поисках лекарства от проклятья. В лепёшку разобьюсь ради того, чтобы Тео снова полюбил её, и всё для всех закончилось хорошо. Или имя мне не Драко Малфой!»

Надо сказать, Малфой, как правило, терпел неудачи во всём, за что бы не брался (за исключением тех случаев, конечно, когда делал это что-то для себя любимого). Но на этот раз он дал себе слово и, так как звали его именно Драко Малфой, намерен был сдержать его во что бы то ни стало.

Подгоняемый надеждой и желанием, он лёгкими поглаживаниями ласкал руки, спину, лицо Гермионы. Нежно, с каким-то умилённым ожиданием снова и снова целовал её шею, волосы, глаза.

Он вплёл пальцы в непослушные завитки волос и жёстко потянул, вынуждая Грейнджер ещё больше повернуть голову, чтобы завладеть её губами, целовать их, почти силой раскрывая шире. Поцелуи становились всё крепче, и Драко казалось: вот ещё одно движение языком... чуточку глубже, настойчивей... и он сможет попробовать на вкус её скорбь и печаль. От этого странного чувства ему самому невыносимо захотелось плакать.

Передвинув руку на подрагивающий живот, он пробрался под блузку и огладил упругие набухшие груди. Не прекращая поцелуев, обхватил одну из них ладонью и толкнулся закаменевшим членом в её тугую, круглую попку. Малфой чувствовал, что не может больше ждать. И понимал, что вряд ли Гермиона сейчас страстно желает его. Просто… Да, между ними не было любви с большой буквы, но речь ведь и не шла об этом. Оба нуждались в покое, былой безмятежности, утешении, в конце концов, пусть всего лишь сексуальном, но здесь и сейчас…

Пощипывая затвердевший сосок указательным и большим пальцами, Драко сдвинул с места руку, лежащую под её телом, расстегнул широкие брюки и проник ладонью под одежду, скользя всё ниже, пока Гермиона не захлебнулась вздохом и, вырвавшись из жаркого, властного поцелуя, не вцепилась одновременно и в его запястье, и в подушку.

«Да-а, я нашёл то самое местечко…»

Он с силой сжал её промежность, погладил между складок, нырнул пальцами внутрь. И Гермиона выгнулась, прижавшись к нему спиной ещё плотней, всхлипнула, задышала чаще. Оторвавшись от неё, Малфой быстро расстегнул ширинку, высвободил ноющий член и, стянув с неё брюки вместе с трусиками, вновь накрыл ладонью развилку между бёдрами.

Длинные, изящные пальцы раздвинули влажные складки, закружили по клитору, и Гермиона застонала. Скользнув языком по внешнему краю ушной раковины, Драко чуть сжал зубами мочку и спустился поцелуями к нежной шее. А когда почувствовал, что Грейнджер вновь неконтролируемо выгнулась, а её попка всё сильней упирается в самую чувствительную часть его тела, понял: теперь и она хочет этой близости так же сильно. Пусть даже потом и решит упрекнуть в том, что он воспользовался её слабостью.

Вместе с тем, Малфой хотел, чтобы она помнила: между ними нет любви. Их близость никак не касается Тео. Она нужна им обоим для того, чтобы ярче показать, что они значат друг для друга. И ни для чего более.

Одной рукой удерживая Грейнджер за талию, второй он слегка приподнял её стройную ножку и, уложив себе на бедро, проник во влагалище. Внутри Гермиона оказалась горячей и влажной. Её мышцы, судорожно сжавшие член, поприветствовали Драко наилучшим из всех возможных способов.

Они двигались навстречу друг другу, качались на жарких волнах влечения, порой замирая от переполнявших обоих чувств, пока Гермиона, чуть повернув голову, не простонала, словно от боли:

— Драко…

— Перестань думать… Грейнджер.

Она всё же выдохнула:

— Я люблю… Тео.

— Повторяю: я тоже… А теперь забудь… обо всём… — простонал он в ответ и накинулся на её губы, затыкая жёстким, властным поцелуем, чтобы она даже не пыталась больше произнести что-то в своё оправдание.

Наконец, после нескольких особенно глубоких и резких проникновений, Гермиона вырвалась из его поцелуя и, задыхаясь от наслаждения, утопая в горячей, покалывавшей кожу волне оргазма, пронзительно вскрикнула. Она на самом деле закричала.

И да. Драко Малфой вторил ей исступлённым эхом…

Расслабившись в объятьях друг друга, они некоторое время приходили в себя. Наконец Драко потянулся за одеялом, которым накрыл обоих, и вышел из Гермионы. В пределах возможного поправив на себе одежду, он вновь обратил всё внимание на лежащую рядом девушку. Глаза её были закрыты, она безмятежно спала, поэтому Малфой лишь тихо прошептал:

— Вздремни ещё немного, Грейнджер. А с проблемами постараемся разбираться утром.

"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"