Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Siete Noches

Автор: NoFace
Бета:Orocchan
Рейтинг:NC-17
Пейринг:бьякурен, заэль/нойторра, урахара/йоруичи, улькиорра/орихиме, зангецу/ичиго, юмичика/зараки, айзен/момо, гин/рукия
Жанр:Adult, Angst, Drama, Humor, PWP
Отказ:герои и вселенная принадлежат Кубо Тайти, текст и история - автору
Цикл:Гинотрилогия [3]
Фандом:Блич
Аннотация:Став объектом загадочных игр Айзена, Гин пытается выжить, используя сокровенные тайны шинигами и арранкаров.В финале - смертельный номер! Ичимару Гин входит в клетку со львом!
Комментарии:фик вписан в канон, за исключением одной сцены в финале, которая вписана во вселенную моих фиков «Лекарство от скуки» и «Игры». В четвертой главе dub-con.
Каталог:нет
Предупреждения:нет
Статус:Закончен
Выложен:2012-03-30 18:29:53 (последнее обновление: 2012.03.30 02:47:38)
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 0.

По вечерам коридоры Лас Ночес пустели. Эспада сидела по комнатам, фрассьоны – по казармам, редкие патрульные жались друг к другу, хотя в патруле было безопасно, потому что из наряда не вызовут.

А вызывали часто. Что Айзен-сама делал с невольными товарищами своих ночных игр, никто не знал, вернувшиеся молчали. Сидели, глядя в стену, слишком вялые, чтобы сжаться в комок, а иногда начинали дрожать. Со временем некоторые приходили в себя, ― слишком поздно, чтобы сохранить место в Эспаде, ― и пополняли ряды приваронов. Прочих, как мусор, собирала стража. Их жалели и избегали, только Заэль Апполо Гранц иногда заходил поболтать, но так и не смог ничего выяснить.

Айзен-сама скучал. Когда владыка скучает, его правая рука Тоусен-сама преследует несправедливость с безжалостностью инквизитора, левая, Ичимару Гин, исчезает, чтобы вдруг появиться у вас за спиной, а Эспада покидает свои покои только по делам службы. И не дай бог вызовут.

― Улькиорра уже неделю ночует у этой, ― шептались фрассьоны.

― Думаешь, он с ней спит?

― Ха-ха. Если бы он знал, что это такое, наверняка бы побрезговал. Просто сообразил, что там безопаснее, и прячется… с редким достоинством.

Ичимару Гин любил подслушивать в коридорах. Открытые двери сейчас попадались нечасто, но у него был отменный слух.

― Улькиорра всегда был неглупым мальчиком. А Гриммджо спит у нее под окном, где посланники Айзен-самы ни за что не догадаются его искать, и делает вид, что хочет досадить Улькиорре, ― шелестящий смех разбудил в коридоре эхо.

По вечерам Ичимару забегал в караулку на чашечку чая, сидел, подперев голову костлявой рукой, и смотрел в мониторы: так можно было узнать больше. У Халибел играли в шарады, потом хозяйка уселась с ногами на диван, уткнувшись в книгу, а остальные зашептались про то, что Зоммари видел, как Айзен-сама неслышно подошел сзади к Чируччи, взял за плечо, улыбнулся и предложил вечерком поиграть в шахматы. Она даже сначала обрадовалась…

― И с тех пор ее никто не видел… ― трагически зашептала Сун-сун. Глаза слушавших расширились от страха.

― А барон Дордони был такая душка…

Халибел подняла скучающий взгляд к камере, усмехнулась и предложила заткнуться. Ичимару пощелкал переключателем, не нашел ничего интереснее Орихиме, кромсающей ананас под презрительным взглядом Улькиорры, и пошел проведать Заэля Апполо. Красавчик был поглощен работой, Гин хмыкнул, ненароком смахнул пробирку с чем-то вонючим и, кажется, очень ценным, восхитился тирадой хозяина о несовершенстве мира и отдельных его обитателей и поспешил удалиться.

Любопытство гнало его по коридорам. Похоже, сегодня даже патрули отсиживались на постах. Тихий шорох шагов почти не отражался от стен; звуки замерли, затаились, попрятались, а в тишине было так хорошо думать. Чувствовать себя если не владыкой мира, то главной крысой его подземелий. Люди забавны, но утомительны, одному проще. Шепотки за дверями стихли, из-под них перестал пробиваться свет. Гин почти расслабился, когда в тишину вплелся чуть слышный голос:

― Мне скучно, Гин. Пойдем, поиграем.

Небрежный взмах рукой ― опереться о стену. Показалось, или она чуть дрожит? Думал, тебя минует? Хотя-а…

― Почему бы не поиграть, Айзен-сама, ― полупоклон с легкой улыбкой. ― Шахматы? Или на крышу ― смотреть на звезды?

Теплая рука легла на плечо.

― Лучше ко мне. ― Жаркий шепот у самого уха: ― Богам положены более утонченные развлечения.

Пальцы сжали локоть, Гина настойчиво повлекли к покоям владыки. Он тряхнул головой, волосы полезли в глаза, защекотали нос. Любопытство сгубило… а впрочем, почему бы не поиграть?



Глава 1. Primera Noche

Иногда Гин позволял себе восхищаться владыкой ― его стратегическим талантом, страстью к интригам, безжалостностью и безнаказанностью. Но сейчас, с интересом разглядывая стеллажи в его спальне, он пару раз почесал в затылке, пытаясь пригладить вставшие дыбом волосы.

― А этот набор для вскрытия я конфисковал у Заэля Апполо, ― Улыбка Айзена стала совсем доброй, в ней светилась гордость за ученика. ― Бедняга так и не узнал, куда он делся, и до сих пор ищет под матрасами у арранкаров.

Гин взглянул на искрящееся под яркой синей лампой лезвие большого ампутационного ножа, попробовал пальцем замысловатый крюк.

― А вон та пила? ― взмах в сторону арсенала на стене.

― О, это от Ямми, я не подозревал, что он такой выдумщик, ― от щелчка ногтем пила издала тоскливый вибрирующий звук, отдавшийся в костях странной дрожью.

― Айзен-сама, ― Гин покосился на устланное гобеленом ложе и послал владыке чарующую улыбку. ― Вам не кажется, что все это забавно только на первый взгляд, а в действии ― старо и скучно? Боль бесконечно однообразнее наслаждения, ― он облизал губы. ― Хотите, я расскажу вам сказку? Занятнее ржавых игрушек?

Глаза Айзена блеснули, будто из-под очков, он распустил пояс и, развалившись на широченной кровати, похлопал по покрывалу:

― Иди сюда. Так мне будет лучше слышно…

«Дитя мое», ― хмыкнул про себя Гин, привалился спиной к изголовью с резьбой, изображающей битву титанов, и устроил голову владыки у себя на коленях.

― Давным-давно, так, что знаки, которыми в те времена писали, успели вырасти, зацвести, дать плоды и рассыпаться в прах, в городе за стеной из белого камня… жили два славных воина: начальник отряда городской стражи благородный капитан Кучики Бьякуя и его лейтенант Абарай Ренджи ― выходец из низов, как и ваш покорный слуга.

На губах Айзена мелькнула улыбка, и Гин почти пропел, растягивая гласные:

― Они были такой интересной парой, что я не гнушался подглядывать за ними в окно, ― на миг замолчал, любуясь ехидно изогнутой бровью владыки, откинул назад голову и продолжил в резной потолок: ― под окном казармы росла старая хурма, плоды были мелкие, но удивительно сладкие, осенью они не опадали, а высыхали, и можно было всю зиму лакомиться и смотреть, как капитан Кучики морщит нос, разглядывая планы учебных сражений, вышедшие из-под неловкой кисти Абарая. В их отношениях многим виделась какая-то тайна. Хотите узнать?

Айзен устроился поудобнее, поерзав щекой по бедру, но Гин будто и не заметил.

― Однажды на закате, когда воздух был сух, словно пропитан пылью, а красное от усилий солнце устало цепляться за крыши и скатилось в болота последнего округа Руконгая, когда лицо капитана почти скрылось в тени волос, Абарай, наконец, решился:

― Капитан, ваши волосы всегда в идеальном порядке. Кто вас стрижет? ― и выжидательно сложил руки на коленях.

― Сенбонзакура, ― Кучики едва заметно приподнял уголок рта и отложил кисть. ― Это все, что вы хотели узнать, лейтенант?

Казалось, от его взгляда замерзла тушь. Абарай заерзал в углу у ширмы, зажег светильник и чуть не опрокинул, пытаясь согреть руки.

― Сожжете мою фамильную ширму с серебряными фазанами, лейтенант, ― отправлю на гауптвахту, невзирая на звание и заслуги.

― Сенбонзакура. Как удобно, всегда под рукой, ― глаза из-под красной челки нагло блеснули. ― А спите вы тоже с ней?

Гин провел кончиками пальцев по шее владыки:

― Кажется, лейтенант Абарай – из тех руконгайцев, кого начальственное высокомерие подбивает на дерзость, дает ощущение вседозволенности. Ими так легко управлять. Кучики счастливчик, вы не находите, Айзен-сама? Мне с хурмы было плохо видно, да и живот начинал побаливать, понимаете, урожай был хорош, но мне показалось, он опять усмехнулся:

― Не в этом смысле.

― А в этом – с кем? ― Абарай встал, прошелся до двери и обратно и навалился на стол, нависая над капитаном, ― Кучики-тайчо? ― Тот не двигался и, казалось, с трудом сдерживал смех. Я― так точно. ― Молчите? А мне интересно…

― Ренджи, предположить, что ты пьян, было бы слишком банально, к тому же я знаю, что это не так. И хоть мне любопытно, чем вызвано подобное нарушение субординации, советую прекратить и не нарываться.

― На что, капитан? ― Как Бьякуе удается смотреть сверху вниз, когда над ним нависают? Всегда мечтал научиться. ― На гауптвахту? На пару нарядов вне очереди? А мне плевать.

― Чире, Сенбонзакура. ― Бьякуя даже не шевельнулся, а над головой Абарая поднялся рой лепестков, будто хищные бабочки вокруг факела. С тихим шипением лопнула резинка на хвосте, на стол посыпались красные пряди. Бьякуя продекламировал, не поднимая глаз:

С горы Мимуро
Сильный ветер срывает
Красные листья,
Возводит плотину на
Бурной реке Тацута.


И резко взглянул в лицо, как ударил:

― Прекрати, Ренджи. Это плохо кончится.

― А если я не хочу?

― Значит, есть что-то, чего ты хочешь. Что это, Ренджи? ― в тихом голосе мешались усталость и любопытство.

― Ответа на мой вопрос. А вы, тайчо? Чего хочется вам?

Бьякуя молчал, прислушиваясь к перезвону лезвий. На стол упали еще несколько волосков, Абарай поднял над головой и отпустил исписанный лист со стола капитана, среди красных прядей легли причудливые фигуры, ― и хрипло пробормотал:

На поле среди
Опавшей листвы бамбук
Пробивается,
Так и я переполнен
Тайной любовью к тебе.


Уголок тонкогубого рта дернулся: Бьякуя то ли скривился, то ли спрятал усмешку и отложил кисть:

― Ты выучил все сто танка из древнего сборника*, Ренджи? Зачем? ― потянулся вперед и провел от ямки на шее до выреза косодэ и ниже, раздвигая ткань. ― Хмм, бамбук. Занятно. Так уж и пробивается? Можно проверить?

― К-Кучики-тайчо… ― Абарай вздрогнул и попробовал отстраниться, но Бьякуя удержал его за запястье:

― Стоять, офицер. За трусость гауптвахтой не отделаешься. И за глупость тоже. ― Слова падали, как капли дождя, которого не хватало душному вечеру. ― Недальновидность. Неспособность просчитывать последствия своих действий. Вы полагаете, лейтенант, это качества, присущие командиру? ― Ренджи опустил взгляд и сглотнул, кадык дернулся на жилистой шее. ― Так зачем ты учил стихи?

― Не скажу.

― Хорошо. ― Бьякуя поднялся, не выпуская его руки, и обошел стол, встав очень близко, почти прижавшись к спине. ― Что ж, давай проверим, что ты знаешь о шелке волос, ― пальцы запутались в рыжих прядях, ― узоре бамбуковых листьев на мглистой ряби осенней воды, ― пробежали по ломаным линиям татуировок, ― лепестках, опадающих на ладонь, ― Провел костяшками по щеке, коснулся уголка приоткрытого от изумления рта, задержавшись на пару секунд. Рука скользнула вниз, в прорезь хакама. ― И играх с бамбуком? Я отвечу на твой вопрос, Ренджи. Сегодня я сплю с тобой, ― вжал его в стол и потерся о ягодицы.

― Но тайчо…

― Ты разве не этого добивался?

― Да… нет… ― у него покраснели уши. ― Не знаю, тайчо.

― По крайней мере, честно. ― Черные волосы щекотали спину, косодэ соскользнули с татуированных плеч, почти связав руки. ― Ренджи, зачем люди занимаются сексом? ― Бьякуя провел щекой и губами вдоль шеи, опаляя дыханием, и Ренджи со стоном подался назад, вжимаясь в теплое тело. ― Не знаешь? Ах да, этого не было в академии. Запомни, потом запишешь. Секс используют для удовольствия и разрядки, реже ― для размножения, часто ― чтобы продемонстрировать власть, причинить боль, наказать, поставить на место. ― Каждая пауза ― толчок бедрами. ― Как взятку или валюту. От слабости или со скуки. Любовь всегда на последнем месте, и почти никогда причина не бывает единственной. Что в этом для тебя, Ренджи?

― Не скажу.

― Хорошо, будем уважать тайны друг друга. Но поскольку бамбук явно поднялся над полем сухой травы, ― Бьякуя сжал его член сквозь ткань, ― и полон весенних соков, думаю, мы можем продолжить.

Он аккуратно сложил бумаги на столе в стопку, отодвинул на дальний край вместе с кистью и тушечницей и дернул завязки хакама Ренджи.

― Капитан… не так.

― Почему? ― хакама упали ворохом вокруг щиколоток, оголив мускулистый зад и стройные ляжки в разводах татуировок.

― Я хочу… тоже, ― он попробовал развернуться, но капитан так и не выпустил его рук, всем телом вжимая в стол. ― Прикоснуться к вам.

― Зачем? Не шевелись.

Лепесток Сенбонзакуры разрезал набедренную повязку, оставив царапину на крестце. Бьякуя распустил пояс, освободил небольшой аккуратный член, вынул из рукава пузырек с ароматным маслом, ― тонкая струйка исчезла в ложбинке, покрытой мягкими темно-красными волосами, ― прижал плечи Ренджи к столу, заставляя раздвинуть ноги, смазал себя, закусив губу, и потерся между ягодиц.

― Я хочу… ― Абарай со свистом втянул воздух сквозь зубы.

― Тихо, ― Бьякуя сильным движением бедер толкнулся вперед, неотвратимо, подобно клинку, раздвигая плоть. ― Ренджи, молчи. Расслабься. Дави мне навстречу. Вот так. ― И с хриплым вздохом вошел до конца. Абарай то ли вскрикнул, то ли заскулил, а капитан ткнулся лицом ему между лопаток и прошептал:

― Далеко в горах
По красной листве кленов
Ступает олень.
Я услышал его крик,
Так грустно осень идет.


Подался назад и тут же толкнулся обратно:

― Я все еще хочу знать, Ренджи, зачем тебе это, ― Абарай лежал щекой на столе, на разбросанных красных прядях, и глубоко дышал, а Бьякуя двигал бедрами медленно, как в торжественном танце, казалось, он может часами поддерживать этот ритм.

― Тайчо, быстрее! ― Тот будто не слышал, и тогда Абарай стал подаваться назад, с силой насаживаясь на член, пока рука с тонкими пальцами снова не придавила к столу. ― Быстре-е…

― Ренджи, молчи, ― Бьякуя выпрямился, стиснув бедра, и продолжил все в том же медленном ритме:

- Если бы листья
Кленов с гор Огура
Имели сердце,
То и они бы ждали
Визит императора.


Абарай извивался и рычал, пытаясь то ли освободить руки, то ли потереться о стол, но Бьякуя держал крепко, потом хрипло вздохнул, откинул назад голову, ― лицо, не скрытое волосами, казалось совсем юным, ― несколько раз вздрогнул и замер. Лепестки Сенбонзакуры прекратили свой тихий звон, окружили его и исчезли. Он отступил на шаг, промокнул член листком тонкой рисовой бумаги и поправил одежду. Абарай сполз со стола, подбирая хакама и, морщась, уселся на пол спиной к столу, раскинув ноги, выпростав, наконец, руку из рукава и сжав в кулаке член.

― Спасибо, тайчо. Это было… познавательно.

― Ренджи, ― Бьякуя отошел к окну и уставился в темноту с грязно-рыжей полоской неба на западе. ― Тебе будет легче, если ты сам приведешь себя к завершению.

― Ваша мудрость не знает границ, тайчо, ― Абарай задвигал рукой под хакама. Бьякуя закрыл окно и опустил штору.

Гин отбросил со лба белую челку:

― Думаю, после этого оба отправились спать. Хорошая мысль, не правда ли?

Взглянул вниз, на голову Айзена на коленях, и усмехнулся:

― Когда вы заснули, владыка? Во время торжественного совокупления, наверняка совершенного по древним канонам клана Кучики? Неудивительно, что у них мало детей, ― осторожно переложил ее на подушку и тихо выскользнул в коридор.

* Сто стихотворений ста поэтов (Хякунин иссю), составитель: Фудзивара-но Тэйка (1162-1241) http://lib.ru/JAPAN/japan100.txt


Глава 2. Segunda noche

На другой день владыка улыбался за завтраком, и по дворцу поползли слухи, что ночью у него был гость, ― вот только кто? В отчетах утренней стражи о полутрупах, переданных в лаборатории Гранца, не сообщалось.

― Может, холлоу? ― с полным ртом прорычал Гриммджо. ― Заловил, поимел и кокнул.

Соседи сделали вид, что не расслышали, а Гину было почти смешно. Почти ― потому что карман жгла записка с требованием явиться вечером в спальню владыки. Теперь он брел по извилистым коридорам, заставляя тени шарахаться по углам, привычно останавливаясь у дверей, чтобы послушать, как легенда обрастает подробностями.

У Старка прикидывали, влезет ли к Айзену в спальню менос, и размышляли, что с ним там можно сделать: отпилить нос на вешалку для занпакто или постепенно укорачивать снизу, пока не доберешься до сути. Последний вариант показался занятным. Ямми с Нойторрой спорили, кому поручат отлов, Заэль Апполо Гранц подсчитывал, сколько холлоу потребуется для производства меноса в лабораторных условиях, и готовил докладную со сметой на имя Тоусен-самы, напевая на пошловатый мотивчик статьи расхода: снаряжение на полк арранкаров, цепи, транспорт, ангар, автоклав. Гин подумал, какие они еще, в сущности, дети.

Сегодня двери в апартаменты владыки заметно скрипели, и еще в коридоре пахло аптекой. Айзен стоял у стола, перебирая флаконы в картонной коробке при свете настольной лампы:

― Твоя вчерашняя история была неплоха, но признайся, что ты приврал. В конце концов, там было почти темно.

Гин подумал, что звон аптечного стекла резче и неприятнее Сенбонзакуры.

― Старая хурма близко к окну, владыка, а у меня очень тонкий слух.

― Бедный Ренджи. Может, он просто хотел узнать, не спит ли его капитан со своей сестрой.

― Жаль. Не узнал.

― Бьякую тоже жаль: похоже, ему не хватает опыта.

― Только он об этом не знает, ― Гин трагически поднял бровь и хихикнул. ― Я там чуть яйца не отсидел, размышляя, смеяться мне или плакать.

― Зная тебя, ответ очевиден.

― Вы, как всегда, правы, владыка. Я плакал, ― он смахнул воображаемую слезу. ― Такой эгоизм в постели бывает от неуверенности в себе.

― К тому же, вчера я уснул и так и не понял, смог ли наш друг Абарай извлечь удовольствие из нового опыта, что напомнило мне… ― этот звон начинал раздражать. ― Я не успел показать тебе коллекцию стимуляторов. Первая партия ― еще от Урахары, помнишь обыск после его прискорбного бегства? Кое-что по дружбе подкинул Маюри, а последние, самые сладкие ― из личных запасов Заэля Апполо. Не соблазнишься?

―О, наш местный умник Заэль, ― Гин привалился спиной к стене и выдавил улыбку. ― С непревзойденным изяществом решающий чужие проблемы к собственному извращенному удовольствию. Если позволите, я воздержусь. Предпочитаю черпать наслаждение из более… чистых источников. Кстати, недавно был один случай, как раз про это ― хотите послушать? Редкая правда бывает так… изощренна.

…На краю великой пустыни жили разбойники. Не служили и не тужили, много душ загубили, не гнушались ни зверем, ни призраком, да и друг другом не брезговали ― и мощь набрали великую. И пришел в ту пустыню мятежный бог, рать снаряжать да с богами силами мериться. И сильнейшие из разбойников стали ему служить. Кто в зверином обличье был ― в людей превратились, только норов звериный с собой прихватили, и пошли промеж них раздоры. А войско – оно как меч ― коли есть в нем трещина, силы в мече том и нет почти.

Айзен обернулся, изучая на просвет синий пузырек с пипеткой и большую пробирку с оранжевой маслянистой жидкостью, и Гин зачастил:

― Помните, полгода назад мы послали Нойторру и Гранца на переговоры с адьюкасами? Мне стало любопытно, и я пошел приглядеть за ними. Нойторра тогда перебил целое стадо холлоу, а наши ресурсы пусть велики, но не безграничны, ― Гин сполз по стене на ковер и сел, скрестив ноги и выпрямив спину. ― Представьте: ночь перед переговорами, воздух рябит от призрачных клочьев тумана, ветер улегся, тянет дымом костра. Сидят эти двое в пещере, Заэль закинул руки за голову, разглядывает кристаллы на потолке, Нойторра скрипит зубами, гложет сухую кость холлоу и шипит:

― Сука. Ненавижу. Убью. Дрянь.

― Невкусно, Нойторра-сан? ― Заэль приподнялся на локте.

Кость полетела ему в голову, врезалась в стену ― он вовремя опрокинулся на спину, прикрывая лицо. Осколки брызнули по пещере. Нойторра вырвал из руки длинную узкую щепку и вытер кровь о штаны.

Айзен поморщился:

― Опять врешь. У Холлоу нет костей.

― Значит, это была еще чья-то кость. Или маска, ― отмахнулся Гин и прикрыл глаза.― Кажется, там на стенах были развешаны маски. Так вот, сидит Нойторра, свесил руки между колен, кровь течет тонкой струйкой, костер трещит, Заэль плюет в потолок и фальшиво свистит. Оглянулся, увидел кровь, встал, ― тень рванулась мимо Нойторры к выходу, ― царственно опустился на колени у его ног и взял окровавленную руку:

― Нехорошо пачкать форму, Нойторра-сан, Тоусен-сама не для того ее сделал такой белой.

― Насрать, ― другая рука сжалась в кулак, когда Заэль осторожно стал слизывать кровь, начиная с кончиков пальцев…

― Нойторра-сан, у тебя руки палача или музыканта, в них слишком много силы.

…потом между пальцами, нежно и методично, и понемногу кулак Нойторры разжался, плечи чуть-чуть опустились.

― Ненавижу эту суку.

― Кого? ― Заэль вылизывал ладонь, потом запястье, медленно продвигаясь вверх; кончик языка рисовал узоры на бледной коже.

― Нэлиель.

― Ну так убей.

― Пытался, ― кулаки опять сжались, из раны потекла кровь, Заэль припал к ней губами. Нойторра пинком отбросил его к стене и выскочил из пещеры на скальный карниз, странно подволакивая ноги в узких остроносых сапогах. Заэль поднялся, стряхнул пыль с колен и некоторое время стоял, улыбаясь, глядя в огонь, а потом осторожно, крадучись пошел следом.

Над каменным лесом глыбой засохшего сыра висела луна, вход в пещеру был полузавален обломками скал, вокруг торчали остатки столбов с колючей проволокой. Вдали завывали холлоу, ― видимо, гнали дичь. Нойторру было почти не видно в тени огромного камня. Он сидел, разбросав ноги, обхватив вялый член, иногда принимался дергать его, злобно выплевывая:

― Сука, блядь, Нелиэл. Ненавижу. Всех ненавижу.

…Заэль, как ящерица, умеет чувствовать время, а как настоящий ученый ― видеть, анализировать и делать выводы. Он стоял достаточно долго, чтобы убедиться, что разрядки не будет, а значит, завтрашние переговоры закончатся горами трупов и лужами крови, а вовсе не партией мелких меносов для ваших нужд, Айзен-сама.

…По щеке Нойторры скатилась слеза, он поймал ее на язык, потом пару раз плюнул в ладонь, взялся за член и снова задвигал рукой.

― Безнадежно, ― Заэль прятался в темноте. ― И бесполезно. Но если хочешь, я помогу.

― Пшел на хуй, ― Нойторра подтянул колено к груди и отвернулся к стене.

― Сколько ты уже тут сидишь? Полчаса? А он так и не встал. Думаешь, еще часок подрочишь – и все будет тип-топ?

― Убью. Без тебя тошно.

― Убить меня ты всегда успеешь. А сейчас будем любить друг друга, ― формула релиза эхом отразилась от скал, но Нойторра даже не вздрогнул.

― Отвали. И радуйся, что я не препарирую слизняков.

― А я препарирую, ― улыбка, изящный взмах крыла на фоне черного неба, и красные лепестки сомкнулись на белой фигуре, состоящей из одних углов. Крик ночной птицы, отблеск луны на стекле очков – и Нойторра стоит на коленях, протирая глаза, все еще сжимая в руке вялый член, а на ладонь Заэлю падает черно-белая кукла. ― Теперь слушай меня, ― холодный ехидный голос. ― Если мы провалим миссию, Айзен-сама сотрет нас в порошок и смешает с песком Уэко, а мне умирать недосуг, надо закончить пару экспериментов. Поэтому ты полчасика посидишь тихо, а убивать меня будешь как-нибудь в другой раз.

Нойторра вертел головой, пытаясь понять, откуда идет голос, но эхо в завалах играло звуком, а луна сплетала причудливый узор теней, в котором было легко затеряться.

― Я лучше повешусь.

― Прости, я не взял веревку.

― Плевать. Вон колючая проволока.

― Хм, ― тихий смешок, казалось, прошелестел сразу со всех сторон. ― Вперед. Это будет забавно, но неэстетично.

Нойторра опять зарычал, а Заэль потряс куклу, как банку с гремящими леденцами, открыл и вытащил крошечную деталь:

― Что тут у нас? О, смотрите-ка, половой член, ― положил на ладонь и погладил пальцем... ― Твердый, блестящий и тонкий. ― Нойторра вздрогнул и закусил губу. …Еще пару раз пальцем, потом ― языком. Нойторра втянул воздух сквозь сжатые зубы, оперся спиной о камень и раздвинул колени.

― Сволочь, ― его свистящее дыхание было громче слов. ― Совсем оборзел?

― Еще не совсем, ― Заэль с усмешкой обнял игрушечный член губами и втянул в рот, посасывая, как леденец. Услышав задушенный стон Нойторры, вышел из-за камней и присел рядом, легко касаясь плеча; пальцы зарылись в черные волосы, сжимаясь и разжимаясь. Распустил завязки хакама и вытащил собственный твердеющий член.

― Я и не знал, что это так вкусно… ― провел пальцем по всей длине, будто изучая, размазал прозрачную капельку по головке. ― Если я тебя трахну, ты меня потом точно убьешь, так что попробуем так, ― он зажмурился от удовольствия. Леденец за щекой стукнул о зубы, Нойторра вздрогнул, открыл налитые кровью глаза и с размаху дал ему в челюсть.

― Ты! Думай, что делаешь, гад, больно!

― Эй, ― Заэль отлетел в сторону, ощупал лицо, сглотнул, одним движением перемахнул через камень и спрятался в тень. ― Ой. Кажется, я его проглотил, ― растерянность в голосе на секунду сменилась тревогой, потом ― восторгом исследователя. Нойторра вскочил, хватаясь за меч. ― Стой. Прикончишь меня ― можешь остаться без члена, а так он спокойно выйдет, оболочка прочная, желудочный сок не разъест… скорее всего, ― Заэль с трудом сдерживал смех. ― Зато представь, какой эротический опыт! Перистальтика – отличный стимулятор, хи-хи… Всю ночь... И завтра на переговорах… подумай! Сплошной оргазм, ха-ха-ха, ― он еще что-то говорил, но Нойторра прижал ладони к ушам:

― А потом?

― Что потом? К вечеру выйдет естественным путем.

― И мы будем искать мой член в твоем дерьме? ― кажется, среди накативших волн удовольствия и отчаяния он растерял изрядную долю наглости.

― Ты будешь искать. А потом всем расскажешь, что твой член был в моей заднице, ― Заэль уже всхлипывал и размазывал по щекам слезы, а Нойторра полулежал, уронив руки, зажмурившись, шипел, стонал и поддергивал бедрами. Из руки еще текла кровь, пятна в свете луны казались черными. Потом напрягся, царапая камень, завыл по-волчьи и кончил, забрызгав живот, лицо, волосы и камни за плечом.

Заэль опять осторожно приблизился, сел, положив его голову себе на грудь, размазывая сперму по безволосому торсу, слизывая со щеки; собрал в ладонь и стал поглаживать собственный член, сильно сжимая головку, слушая стоны Нойторры, который, похоже, пошел на второй круг.

― У тебя кровь течет.

― А у тебя слюни. Что тебя так заводит, козел?

― Ты. Тонкий и бледный. И сильный. Наверное, сила. А еще больше – сочетание силы и слабости, как сейчас. Ты ничего мне не можешь сделать, да и не хочешь, правда? Примерно так, как не хочешь, чтобы у тебя перестала идти кровь. Тебе ведь приятно? Да?

― Сволочь, ― Нойторра собрал с живота остатки спермы и, оттолкнув руку Заэля, сжал его член. ― Веревку не взял. Ни раны перевязать, ни повеситься.

Провел вдоль ствола и по кругу, скользя по головке, еще и еще, спокойно и методично, будто точил секиру. Туман опустился в низину, по лику луны пробежала тучка. Заэль напрягся, вскинул бедра и заскулил, разбрызгивая по камням белые капли спермы, заливая кулак Нойторры.

― На себя посмотри… тоже мне, сволочь. Каждый ученый должен уметь договориться с моралью, ― Заэль долго глядел на редкие тусклые звезды, потом завозился, поправляя хакама. ― Иначе кто будет резать кроликов?

Нойторра встал, затянул пояс и протянул ему руку:

― Ладно, сегодня я тебя не убью, но ты мне будешь должен. За это, ― ткнул его пальцем в живот, и Заэль отлетел на три шага. ― Одно желание. Как ученый, ― он ухмылялся, но глаза блестели как-то уж слишком расчетливо. ― Мне понадобится твоя помощь в одном деле.

Они вернулись в пещеру и почти сразу уснули. Нойторра ерзал, дергался и сладко стонал во сне… А я ушел ― тоже хотелось поспать перед переговорами.

***

Гин помолчал. Взглянул на величественную кровать, ― Айзен спал, подложив руку под щеку, вытянувшись прямо поверх покрывала. Вздохнул, по-кошачьи выгнулся, разминая затекшую спину. Огляделся, пожал плечами. Накинул на Айзена черный пушистый плед, а сам примостился в ногах, не решаясь открыть дверь и уйти, чтобы скрипом не разбудить владыку.



Глава 3. Tercera noche

― И все-таки ты опять приврал, ― Айзен сидел на постели, потягиваясь и щурясь. ― В наших лесах нет колючей проволоки. Но получилось весьма… познавательно, ― вынул из-под подушки синий флакон и поболтал: ― Только какое отношение эта история имеет к знаменитым стимуляторам Гранца?

― Самое прямое, владыка, ― Гин потянулся, открывая взору голый впалый живот, и протер заспанные глаза. ― Именно после той ночи он и создал препарат, который воспроизводит движение члена в пищеварительном тракте и полностью повторяет длительность и интенсивность опыта.

― Настоящий ученый находит пищу для размышлений даже в навозной куче, ― у Айзена с утра было хорошее настроение.

― А колючую проволоку вокруг той пещеры натянули лет триста назад пропавшие шинигами, ― помните эту историю?

― Ну, а мораль?

― Мораль? ― Гин обиженно засопел, ― какая мораль, Айзен-сама? Тут у нас, чай, не райские кущи ― с утра было Уэко Мундо, ― и почесал в затылке. ― Но если подумать, в каждой сказке много моралей. Допустим, некто спит с вами из чисто научного интереса, из любопытства или от скуки. Вы можете оскорбиться, встать в позу, воскликнуть ― а где же любовь? ― это будет проще всего, и с вами все согласятся. А можете плюнуть и получить удовольствие, ― все зависит от установки. Иными словами: не суйте голову в задницу, и будет вам счастье, ― он лег на живот и притворился спящим.

― Нойторре плевать на любовь, его волнует победа. Кстати, ты замечал? Самое важное мы меньше всего склонны оценивать адекватно.

― Ага: когда говорят чувства, мозги молчат, хотя, полагаю, это трюизм.

― Недостойный тебя, ― Айзен пощекотал его голый бок. ― Вот почему людьми проще всего управлять, воздействуя на эмоции.

― А я-то не мог понять, почему каждая власть ненавидит нас, пофигистов? ― Гин закатил глаза… ― Эмоции превращают людей в послушное стадо, ― и начал загибать пальцы: ― Похоть. Жадность. Страх. Чувство собственной важности, ― он уже откровенно хихикал. ― Не иначе, наследие предков.

День прошел в размышлениях и подслушивании новых невероятных сплетен о ночной жизни владыки, ― Гин даже начал их коллекционировать. Самая дикая версия была у Теслы, который предположил, что Айзен влюбился.

― Это так романтично… ― наперебой вздыхали фрассьоны Халибел.

― В Лоли. Или в Меноли, ― морщил лоб Тесла. ― Или в обеих сразу.

Гин веселился, глядя, как вытянулись их лица, когда Лоли с Меноли беспечно притопали в тронный зал, но в то же время его точил червячок страха. Утром Айзен велел явиться пораньше, за ужином посмотрел в глаза и незаметно кивнул, подтверждая. Гин не стал вскакивать следом за ним, спокойно доел, слушая болтовню арранкаров, и не спеша дошел до нужного коридора. Дверь была приоткрыта, в гостиной темно, только из-под двери в спальню пробивался луч света. Обнаженный хозяин раскинулся на подушках, небрежно поглаживая складки темно-коричневой простыни на бедрах:

― Ты меня любишь, Гин?

― Конечно, владыка, ― взмах белой челки в поклоне. ― Вы, словно солнце, дарящее жизнь и счастье, но опаляющее, если неосторожно приблизиться. Вас не любить невозможно. ― Не отпуская сияющей медной ручки двери, он сделал шаг вперед, как в омут.

― Ну так иди сюда. Сегодня я не ищу веселья, мне вдруг захотелось любви.

― Желание владыки ― закон, ― Гин сделал еще шаг, выпустил, наконец, ручку и встал на колени перед кроватью. Любить начальство в предложенном смысле совсем не хотелось.

― Странно. Любой арранкар был бы уже в постели, голый и влажный, с бьющимся сердцем, стараясь пошире расставить ноги, ― а ты еще так далеко. Разве это любовь?

― Их любовь явная. Они, словно дети, еще не успели узнать, что любовь – тоже оружие, и чем сильнее, тем разрушительнее. Поэтому ее следует прятать. Как скелеты в шкафах, ― он сдвинулся к изголовью и лег подбородком на руку. Путаясь пальцами в волосах владыки, осторожно провел от корней к концам, наматывая и сжимая. ― Или заношенные носки, но порой… впрочем, позвольте, я расскажу вам сказку. Давным-давно… а может, совсем недавно в одном пыльном заштатном городе объявилась черная кошка. Как с неба свалилась.

Он наклонился к самому уху, вдыхая легкий запах пота и одеколона, грея дыханием. Пальцы дразнили, успокаивали и усыпляли.

― Кошка прибилась к конфетной лавке, в которой, шептались, бывают драки, хозяин которой зимой и летом ходил в полосатой панаме и гэта, жил со слугой и двумя детьми и предпочитал держаться в тени, ― Гин усмехнулся. ― Сей эксцентричный владелец лавки был человеком старой закалки, и я вечерами, охотясь за кошкой, частенько торчал у него под окошками.

Когда кошка пришла в первый раз, он смеялся, прыгал и подбрасывал ее в воздух. В тот день на закате они сидели под навесом крыльца, молча глядя в медленно выцветающее небо.

― Они пришли.

― Знаю.

Темнело. Небо заволокло серой мутью, пошел мелкий дождь, запахло сыростью, землей и травой. За домами изредка слышался шум проезжавших машин.

― Они ее заберут.

― Несомненно.

― И что ты будешь делать, Киске?

― А что я могу? Ничего. За сто лет я привык к созерцанию и размышлению.

― Врешь.

Ветер принес шелест листьев и запах дыма.

― Вру, ― слишком легко согласился он. ― Со старым другом – как с собой: ни соврать, ни как следует удивиться.

― Урахара, мы не виделись сто лет.

― И ты изменилась? ― он потянулся, чтобы погладить ее по плечу, но не донес руку и оперся на вытертые доски террасы.

Кошка фыркнула:

― Тебе виднее. Так что будем делать?

― Ждать.

― Глупо.

― А что ты предлагаешь, Йоруичи-сан? Мне в Сейрейтей путь заказан. Тебя послать? Обойдешься. Захочешь – сама пойдешь, никого не спросишь.

На крыльцо вышел мальчишка, зажег фонарь. Глаза Урахары на миг затопила грусть:

― И не говори, что тебе жалко Кучики Рукию.

Йоруичи закусила прядку волос. Было почти темно, трудно разглядеть лицо, но голос звучал устало:

― Было бы жальче, если бы за ней не пришли. Ты стал отвратительно взрослым, Киске, если решил, что можешь гробить чужую жизнь для собственного удобства. Тебе не кажется, что сделать из шинигами человека – в некотором роде хуже, чем убить?

― Для общего блага, ― он усмехнулся в веер. ― Думаешь, мне не стыдно?

― Думаю, ты ей должен.

― Смешно.

― Смешно.

Дождь пошел сильнее, сквозь дыры в навесе закапало. Кошка встряхнулась и села, поджав под себя лапы, обернувшись хвостом.

― С каких пор ты стал так безжалостен?

― Настоящий ученый не может себе позволить… ― он улыбнулся уголками губ, словно тема была уже столько раз пережевана, что не осталось ни боли, ни ужаса, ни попыток вырваться из капкана, ничего, кроме смирения и улыбки, ― быть человеком, хотя… может, поэтому из меня и не вышло ученого. Проигрыш лечит от многих иллюзий, ― он вытянулся на пахнущих сосной досках и чуть слышно добавил: ― И от желаний тоже. По-хорошему, с ней не случилось бы ничего, что уже не случилось с нами. Очередная жертва. А что до безжалостности ― побежденным героям полагается смерть в ореоле славы, иначе из них получаются очень странные личности, ― подставил руку под капли с крыши, пытаясь удержать как можно больше воды. ― Сильные веселые неудачники, способные почти на все.

«На бездействие. На признание поражения…»

― Тогда не проигрывай.

― С каких пор ты читаешь морали, Йоруичи-сан?

― С тех, как от меня перестали этого требовать, ― ухмылка странно смотрелась на кошачьей морде.

― Ну конечно, ― Урахара картинно заломил руки и возвел глаза к потемневшем от времени доскам. ― Теперь я просто обязан придти ей на помощь! А раз самому никак, придется послать кого-нибудь еще. Тут есть очень способные детишки, ― он щелчком сложил веер и картинно потер руки. ― Заодно посмотрим, до чего они дорастут в экстремальных условиях.

― Шутишь?

― Даже не думаю: только так можно понять, кто на что способен. Помнишь, как мы гоняли новобранцев? К концу второй недели половина считала смерть избавлением. К тому же, мне любопытно.

― Киске, новобранцы знали, на что идут.

Он весело блеснул глазами из-под шляпы:

― А мы и этим расскажем, очень подробно. Спорим, все равно пойдут?

― Тебе не идет цинизм.

― А тебе – ханжество. Кажется, мы все-таки изменились.

Кошка перевернулась на спину и подставила брюхо под его пальцы:

― Мы притворяемся. Играем, пытаемся соответствовать чьим-то надуманным ожиданиям. Казаться такими мудрыми, что обоих сейчас стошнит.

― Значит, будем последовательны, проблюемся и пойдем муштровать детей, чтобы послать их на смерть, да? ― вместо того, чтобы гладить живот, Урахара теребил ее уши. ― Чтобы очистить совесть.

На блестящей грязи двора дрожали длинные тени от столбиков крыльца, под навесом тонко звенели напуганные дождем комары.

― Я пойду с ними.

Пальцы сжались у нее на загривке.

― Почему-то я так и думал, ― он попытался поднять ее, отпустил и улегся на доски крыльца, безмятежно закинув руки за голову. ― Тебя убьют?

― Разумеется. Маленький Бьякуя, собственноручно. Если поймает.

― То есть, я тебя сто лет не видел, и больше никогда?.. Мило. И кто теперь будет взывать к моей совести?

― Никто, Киске, ― она вспрыгнула ему на живот, потопталась и улеглась на груди, заглядывая в глаза. Урахара отвернулся, небрежно провел кулаком по сомкнутым векам, потом, не разлепляя ресниц, погладил ее, прижимая к себе.

― Йоруичи-са-ан… ― шум дождя, перестук капель по крыше, грязи двора и листьям почти заглушили чуть слышный шепот. Кошка свернулась теплым клубком на груди, а соленые капли на досках крыльца – наверное, тоже дождь. Крыша давно течет. ― Все-таки здорово, что ты вернулась.

Фонарь мотало от ветра, где-то хрипло кричала птица, в доме давно погасли огни. Урахара дышал слишком ровно, пальцы нежно и осторожно трогали мех. И вдруг – сначала тяжесть на груди, выбивая воздух из легких, потом ― кожа под пальцами вместо шерсти и мягкость щеки на губах.

― Киске, кажется, за сто лет мы стали слишком серьезными, ― она зарылась пальцами ему в волосы, потерлась носом о нос, почти почувствовав усмешку.

― Новая игра, Йоруичи-сан?

― Почему бы и нет, Киске? За сто лет я слишком соскучилась, и потом – вдруг уже не удастся?

― За сто лет я…

― Признайся, ты думал об этом?

― Каждую ночь, ― он фыркнул, погладил ее по волосам; едва касаясь, пробежал пальцами вдоль позвоночника, остановившись чуть ниже талии. ― А еще утром, в обед и вечером.

Йоруичи засмеялась.

― Клоун. Не сердись, мне вдруг показалось, это будет забавно, к тому же, ты слишком тихий сегодня. И вообще, лучше жалеть о содеянном, особенно если мир меняется слишком быстро… ― она лизнула его шею, сунула руку в вырез косодэ, нащупывая соски.

Урахара резко вздохнул, выгибаясь. Будто случайно дотронулся до ее груди, но тут же убрал руку:

― Ты уверена?

― Киске, ― она повела бедрами, потерлась о твердый член. ― Давай ты решишь для себя, что ты хочешь, ― приподнялась на руках, нависая, заглядывая в зажмуренные глаза. ― Думаю, у нас мало времени, ― и осторожно коснулась теплым сухим ртом закушенной нижней губы.

Урахара распахнул глаза, свет фонаря потерялся в огромных зрачках, и рывком перекатил ее на спину. Йоруичи ухмыльнулась, пользуясь случаем стащить с него все, до чего могла дотянуться.

― Помнишь нашу пещеру? Как мы купались там голышом?

― Ты совершенно не изменилась, ― теплые ладони легли на грудь.

― А ты так хорошо помнишь, ― она фыркнула, выгибаясь. ― Еще скажи, тебе и тогда хотелось это сделать.

― Конечно, ― между пальцами показался торчащий сосок, он провел по нему языком, осторожно втянул в рот. ― Утром, в обед…

Ее смех прервался протяжным вздохом:

― Еще…

Урахара долго не мог оторваться от ее груди, как продрогший бродяга от кружки с горячим чаем, потом губы двинулись ниже. Он что-то прошептал ей в пупок, ― звук сливался с шумом дождя, ― и наконец уткнулся лицом в бедра, целуя, раздвигая, гладя ресницами. Йоруичи развела колени, раскрылась ему навстречу и вздрогнула:

― Колючий.

Села, притянув к себе его голову, трогая щетину большими пальцами, разглаживая морщинки у губ. Поцеловала в уголок рта. Урахара взглянул ей в глаза и опустил взгляд. Он стоял на коленях между ее расставленных ног, бледный, с худыми плечами, обнимая, прижимая к себе, неуверенно гладя по голой спине, положив подбородок на макушку и чуть-чуть раскачиваясь. Ночь пахла цветущей липой, под навес залетали брызги.

― Уже передумала? ― преувеличенно бодрый голос, слишком резкий в шорохе капель.

― Вот еще, ― он не успел моргнуть глазом, как оказался на спине на ворохе снятой одежды, Йоруичи уселась сверху, дернула завязки зеленых штанов и накрыла ладонью длинный и узкий член с почти незаметными венами, пробежалась пальцами по бархатной коже, наклонилась, потерлась щекой: ― В первый раз вижу тебя во всей красе, ― и прикоснулась губами к мошонке. Урахара простонал сквозь зубы, стараясь раздвинуть ноги. ― Терпение, мой герой, ― сильно нажимая, провела языком вдоль выпуклой вены, несколько раз, словно дразня, облизала головку и плавно всосала почти целиком. Заурчала, как кошка, которую чешут за ухом, вызвав новый задушенный всхлип, приподняла голову, выпуская, и всосала снова.

― Стой, ― Урахара сжал ее плечи. ― Или все кончится прямо сейчас.

― Ммм… ― она облизнулась и двинулась вверх вдоль его тела, касаясь сосками, вдыхая еле заметный запах пота, старой бумаги и пряностей. ― У тебя было сто лет, чтобы научиться терпению, ― взъерошила волосы, медленно, глядя в глаза, опустилась на член и застыла, мягко целуя лоб и скулы. ― Посмотрим, на сколько тебя хватит, Киске.

― Это вызов?

― Ага, как тогда, в Академии, ― привстала и опустилась, и снова, будто дразня, покачивая бедрами.

― Да-а-а…

Его ладони обхватили ее грудь, приподняли, лаская соски, губы поймали губы. Йоруичи провела по ним языком, прошептала:

― Колется. Впрочем, так даже лучше.

Урахара больше не мог контролировать дыхание, оно сбивалось, вырывалось короткими всхлипами, руки гладили плечи, грудь и бока, ласковые, как бабочки.

― Йоруичи…

― Правда, здорово?

Она стала двигаться по-другому, взад и вперед, выгнув спину и широко разведя колени, так что член каждый раз задевал что-то внутри, а потом выгнулась с низким стоном, запрокинув голову, щекоча волосами бедра Урахары, стон перешел в горловое урчание. Несколько раз вздрогнула и затихла у него на груди, спрятав лицо в ямке между плечом и шеей, кусая, вылизывая кожу.

― Киске… ― Йоруичи подняла голову и ухмыльнулась, ― у тебя засос, ― и опять начала двигаться, сначала вверх-вниз, потом взад и вперед, до нового приглушенного крика и тягучих дрожащих стонов.

― Тише, детей разбудишь! ― он улыбнулся уголком рта, нежно и грустно, словно прислушиваясь к тишине в доме и плеску капели по лужам. ― И не ставь мне засосов: что я скажу Тессаю?

― Что в первый раз за сто лет позволил себе быть счастливым, ― Йоруичи явно пошла на третий круг. ― Он будет доволен.

― И сколько раз ты так можешь?

― Десять… или пятнадцать, но ради тебя в первый раз согласна на пять. Выдержишь?

― Как начет трех? И один – прямо сейчас? ― процедил сквозь зубы Урахара, до синяков стиснул ее ягодицы и толкнулся вверх, сильно и как-то отчаянно, сморщившись и закусив губу.

Она не ответила, двигаясь резко и странно, приноравливаясь к нему, опираясь на пальцы, зажмурившись, а он потерялся в нарастающем ритме, то ли не мог, то ли не хотел уже сдерживаться, будто все остальное было неважно, только бы дотянуться, глубже, коснуться всем телом, отдать все, что есть, и излиться слезами или дождем в рыжую пыль земли.

Йоруичи не успела. По его телу уже прокатывались волны оргазма, а она все еще двигалась, пытаясь поймать ускользающее ощущение, когда теплая сперма вокруг начавшего обмякать члена, тихий, какой-то беспомощный стон Урахары, расслабленный взмах руки, задевшей сосок, наконец бросили ее через край. Она выгнулась, прикусывая губу в безмолвном крике, и упала ему на грудь, тихо мурлыча, хватая ртом воздух.

Под ухом бешено стучало сердце, но дыхание стало почти неслышным.

― Киске… ну ты даешь.

Он молчал и рассеянно гладил ее по влажной вибрирующей спине. Дождь начал стихать, только громче звенела капель у крыльца, капли выбивали ямки в размокшей пыли. Где-то вдали, в старых кварталах залаяла собака. Йоруичи слизывала капли пота с его безволосой груди, целовала ключицы.

― Почему мы не сделали это раньше?

Урахара пожал плечами и посмотрел в сероватое небо:

― Мы идиоты. Думали, у нас впереди вечность. Тогда у нас были дела поважнее, а игры – поинтереснее. А потом – это же не повторится? Раньше я бы не пережил, ― он прямо взглянул ей в глаза и усмехнулся, ― а сейчас, может, переживу.

Вдали что-то сверкнуло, потом еще раз. Йоруичи подняла голову:

― Это уже не гроза. Ты заметил? Они ушли и забрали ее, а перед этим была хорошая драка, ― она наморщила лоб. ― Жаль, что исход не мог быть другим. Кто-то должен пойти, подобрать раненых и спасти все, что можно. Ты еще можешь двигаться?

― Всегда, ― Урахара осторожно встал и затянул тесемку штанов. ― Особенно, когда просит дама. Только тебе не кажется, что у меня входит в привычку приходить после драки, собирать трупы и совершать чудеса?

Она ухмыльнулась:

― Я думала, тебе это нравится, ― и, поежившись от тяжелого взгляда: ― По крайней мере, в части про чудеса.

Урахара завязал пояс, подобрал у самого края террасы полосатую шапку, вытряхнул воду и вытащил из-за двери зонт:

― Жди меня здесь, ― спустился с крыльца, не оборачиваясь, помахал рукой и скрылся за полупрозрачной стеной дождя.

***

Гин потянулся, встал, разминая затекшие ноги, и посмотрел на уснувшего Айзена:

― Спите, владыка. Мы с вами в тот день тоже славно повеселились, ― устало потер глаза и выскользнул в коридор.



Глава 4. Quarta noche

В пустых коридорах Лас-Ночес поселился страх. Страх смотрел из щелей оконных рам, темных углов коридоров, поблескивающих под потолком камер и глаз его обитателей.

С утра Айзен шел в тронный зал, каждый раз выбирая новый извилистый путь, по дороге оценивающе разглядывая и улыбаясь арранкарам. Те ходили по стеночке, преувеличенно низко кланялись и шепотом обменивались предположениями ― где, за что, кого и как, ― вот уже три дня в Уэко тихо, сегодня Айзен с обеда сидит у себя и играет в шахматы с Гином, а кто и чем платит за передышку – никто не знает. А еще ― Гриммджо и его ребят давненько никто не видел.

― Вчера ты ушел, когда я спал.

― Не решился будить, владыка. Сон священен, ― Гин передвинул коня и наморщил нос. В глаза било солнце.

― Занятная у тебя любовь.

― У меня? Я думал, героем вчерашней сказки был Урахара-сан, ― Гин откинулся в кресле, оглянулся в поисках бокала… ― Любовь многолика: смешна, восхитительна, скучна и опасна. Говорят, она делает любящего уязвимым, ― и равнодушно проводил взглядом коня с доски. ― Но мало кто знает, что любовь может стать настоящим кошмаром для незадачливого объекта. Ею можно терзать… оглушить… задушить, ― он, щурясь, смотрел владыке в глаза. ― И смешнее всего ― жертва будет винить себя и оправдывать истязателя. Любящие жестоки и эгоистичны. Не удивлюсь, если насмешки над ними придумали специально, чтобы защитить несчастных избранников. Любовь скрывают в основном из страха, но некоторые ― также из альтруизма. Я только не понял, чего было больше в данном случае.

― Думаю, страха: Урахара-сан предпочитает казаться смешным исключительно на своих условиях и, подобно многим, рожденным для лучшей доли, сам лишает себя положенных радостей жизни. Мне до сих пор непонятно, почему в тот раз ему повезло. Йоруичи-сан потянуло на эксперименты? ― Айзен тронул пешку, передумал и взял слона.

― Кто знает? Мой вариант ― она все сто лет жалела, что не исследовала эту возможность, мучилась любопытством, пыталась представить, какими могли бы быть прикосновения его рук, ― Гин скривился, опять потеряв фигуру, и прищурился, размышляя. ― Но только ради этого она бы не стала так торопиться. Думаю, были еще причины. Хотела наверняка удержать от встречи с Кучики и Абараем? Плюс, полагаю, ее бесило, что он опять сдался.

― Сдался? ― Айзен поднял взгляд от доски.

― Конечно. Изящно и интеллигентно, в присущей ему утонченной манере, так, что никто ничего не заметил. Естественно, в деле с превращением капитанов в холлоу мы не оставили ему выбора, но он привык сдаваться, недооценивать шансы, отказываться от возможностей и убеждать себя, что если ему ничего не светит ― не очень-то и хотелось. Зачем рисковать и бороться? Проще смотаться в реальный мир, завести магазинчик и пару детишек. Или всю жизнь притворяться другом, когда руки сводит от желания обнять и не выпускать. Настоящий исследователь изучит свои эмоции и докажет себе, что желания недолговечны, а возможность потерять то, что имеешь, замахнувшись на большее, делает риск неприемлемым.

― И тем не менее, он спрятал Хоугьеку.

― Учитывая альтернативу...

― И пытался предать Кучики Рукию участи, которая горше смерти, ― Айзен улыбнулся и взял ферзя.

― От страха.

― Очаровательный человек, Урахара Киске. От души желаю счастья Йоруичи-сан. ― Шах.

***

Нойторра опасливо заглянул за угол, прежде чем шагнуть в коридор у главных дверей тронного зала. Раньше зал бы грохнул от смеха, но теперь вокруг не было ни души, а прятавшийся в нише Заэль Апполо Гранц даже не улыбнулся.

Утром Теслу рвало от страха: Айзен отечески потрепал его по щеке, ― и Нойторра на него даже не наорал. Днем Тесла с Ильфорте устроили бой быков, Эспада пришла поглазеть и поорать «оле!». Люппи пришлось связать ― бедняга пытался изнасиловать себя собственными тентаклями, лишь бы избавиться от аморфного ужаса. А перед закатом Нойторра отправился за городскую стену сражаться с мельницами.

После ужина Гин постучал в знакомую дверь. Айзен стоял у окна, созерцая закат, и даже не обернулся. Гин застыл на пороге. Молчание длилось, как муштра на плацу, как комариный звон над ухом. Сумерки и багровые всполохи неба усиливали вязкий давящий страх, от которого дыхание превращалось в судорожные хрипы.

― Ты боишься меня? ― владыка казался расслабленным, будто не ждал ответа. С другой стороны, что отвечать? ― Напрасно. Страх сковывает, подавляет сопротивление…

― Помогает управлять людьми… Да, я читал, владыка.

― Кроме тех, кто уверен в себе и четко осознает собственные приоритеты, но это свойство неординарных умов.

― Поэтому власть в основном опирается на примитивные души, а нас, слишком смелых, во все времена было принято уничтожать. Особенно, если власть была сильной и стремилась чего-то добиться помимо того, чтобы пить, жрать и блюсти статус кво.

― Ичимару, ― Айзен повернулся спиной к красному диску солнца. ― Не нарывайся.

― Даже не думал, владыка, ― Гин замер в почтительном полупоклоне.

― Паяц, ― Айзен стоял и смотрел на его тонкие волосы и худые лопатки, пока солнце не село, а у Гина не заболела спина. В глазах владыки поблескивало любопытство: что он сделает, выпрямится или упадет на колени? Гин плюхнулся на живот, дурашливо простираясь ниц на черно-белом фигурном паркете. Айзен шагнул к секретеру из красного дерева и зашуршал чем-то в ящике:

― Что бы мне с тобой сделать? Чтобы проверить действие страха на зарвавшихся храбрецов?

Гин побледнел, это было заметно даже в сумерках, и по-балаганному взвыл:

― Может, не надо, владыка? К тому же, вы уже добились успеха. Я все понял, сам давно изучил и готов предоставить отчет в виде правдивой истории. Кажется, вам еще не доносили…

В одном скучном и пыльном городе жила-была девочка, которую звали Принцесса Орихиме. Мама строго-настрого запретила ей есть лук со сгущенкой, но она все равно ела, ― и однажды, когда добавила в любимое блюдо еще и мелко нарезанный соленый чеснок, мама исчезла. Девочка обыскала весь дом, до вечера плакала, а потом обернула банан капустными листьями и с удовольствием съела с селедкой. В ту же ночь исчез папа. Девочка прорыдала весь день, проголодалась, обмазала ветчину горчицей с арахисовым маслом, добавила тертых яблок и уксуса и разделила с соседской кошкой. Наутро исчез старший брат, и осталась она совсем сиротой.

Гин сел на пол посреди комнаты, скрестил ноги, всхлипнул и утер нос рукавом.

― Каждый раз, когда она ела то, что ей нравилось, в город являлись монстры и кто-нибудь исчезал, но девочка так и не догадалась, что причина ужасных бедствий ― в том, что она не слушалась маму. Однажды она придумала новое блюдо из творога, масла, меда с горчицей, красной икры и грейпфрутов, и монстры пришли за всеми ее друзьями. Но с неба спустился бледный печальный рыцарь, зеленоглазый Пьеро с потеками слез на щеках: он протянул девочке руку и позвал за собой в подземное царство, пообещав, что там она никому не причинит вреда. Девочка согласилась, ― ужас сделал ее послушной, ― и в ту же ночь ушла с рыцарем, на прощание оплакав свою первую и единственную любовь. В подземном царстве ее одели в белое, как подобает принцессе, и заперли в комнате с решеткой на узком окне, за которым был виден лишь узенький серп луны. И каждую ночь к ней являлся прекрасный печальный рыцарь.

― Почему ты не ешь? ― он знал, что король с него спросит, если пленница умрет с голоду.

― Невкусно.

― Ешь.

― Не хочу, ― Орихиме упрямо закусила губу. ― Лучше умереть с голоду, чем служить жестокому королю и есть всякую гадость.

― Это манная каша.

― Гадость.

― Молчи, женщина, ты мало что смыслишь в еде.

― Я не женщина. Улькиорра-сан.

Рыцарь равнодушно пожал плечами:

― А кто? ― протянул руку и дотронулся кончиками пальцев до огромной груди, обтянутой белым шелком.

Орихиме дернулась и отступила, чуть не опрокинув стол на колесах; тот с грохотом отлетел к дивану.

― Не прикасайтесь ко мне! ― ее глаза посветлели, зрачки стали совсем крошечными.

― Ты боишься меня? ― он, не мигая, с вялым любопытством пресыщенного ребенка смотрел на нее, слушал прерывистое дыхание. ― У тебя есть это, значит, ты женщина, ― Улькиорра вдруг оказался очень близко, сжал ее грудь, одновременно трогая свою, ― мягкая. Я хочу посмотреть, ― потянулся, чтобы расстегнуть ворот.

Орихиме задушено пискнула и отшатнулась, мотая головой, цепляясь за стену.

― Не надо…

Улькиорра шагнул вперед. Зеленые глаза смотрели словно сквозь нее, сильные пальцы мяли грудь. Она прижалась к стене, пытаясь прикрыться руками.

― Убери, ― он стиснул ее запястья, вздернул над головой и наконец посмотрел в глаза. ― Почему?

― Я не хочу, ― казалось, она из одного упрямства выталкивает слова сквозь сжатое спазмом горло.

― Я хочу. Мне интересно, ― рука с тонкими пальцами рванула белую ткань, открывая грудь с торчащими из лифчика крупными розовыми сосками. Орихиме рванулась, но только почувствовала животом его член и задохнулась от страха. ― Не дергайся. Ты пришла сюда, согласившись на наши условия. Это одно из них. К тому же, скорее всего, ты скоро умрешь, ― он вжал ее в стену. ― Некоторые в такой ситуации стремятся попробовать все.

― Не с тобой, я не хочу с тобой, ― едва шевеля губами, прошептала она, хотела добавить что-то еще, но из горла вырвался хрип. Из под ресниц покатилась слеза. В коридоре послышался маршевый шаг и пьяный смех патруля, в щели под дверью заплясал свет факелов.

― С ними? ― Улькиорра чуть склонил голову в сторону двери, и ее глаза широко раскрылись от ужаса. Она сглотнула и замотала головой:

― Нет.

― Значит, со мной. Раздевайся, ― он отпустил ее и отступил.

Орихиме закусила губу и поднесла дрожащие руки к застежкам. Волосы упали на лицо, прилипли к мокрым щекам. Пальцы не слушались, а Улькиорра стоял и смотрел, как она путается в крючках и завязках, и, так и не сняв белья, безвольно роняет руки.

― Повернись.

Кажется, она не услышала ― не шевельнулась, не подняла глаз. Он повернул ее лицом к стене, расстегнул лифчик, просунул под него руку, освобождая грудь, поглаживая, чтобы оценить совершенство округлости. Другой обхватил ее поперек живота и притиснул к себе, потерся членом между ягодиц, потянул трусы вниз. Она попыталась не дать их снять, опускаясь вслед за рукой, скребя коленями по стене, и сломанной куклой осела на пол. Улькиорра смотрел на нее без выражения:

― Сними это.

Она сидела, привалившись спиной к стене, сжав колени, прикрыв руками грудь.

― Сними.

Орихиме замотала головой. Слезы текли по щекам, но она не замечала, молча терзая зубами губу. Улькиорра стоял и ждал. Прямоугольник лунного света на полу пересекла тень летучей мыши, за окном кто-то фальшиво насвистывал военный марш.

― Хочешь, я позову патруль? Они помогут раздеться.

― Нет. Пожалуйста, ― она повернулась к стене, чтобы не было видно грудь, стянула трусы, скомкала и зажала в руке. Подтянула колени к груди.

― Мне холодно.

― Брось это. Встань.

Орихиме помотала головой, но промолчала. Встала, пошатываясь, пытаясь прикрыться руками.

― Повернись. И опусти руки, я хочу на тебя посмотреть, ― его глаза, кажется, стали ярче. ― Красивая. Женщина. Толстые бедра.

Он стал раздеваться, спокойно и методично, будто хотел принять душ. Орихиме, как завороженная, следила за ним, ссутулившись, чтобы меньше выпирала грудь, чуть согнув и сдвинув колени, развернув ступни с поджатыми пальцами носками внутрь. Она не решалась прикрыться, только мяла трусы в кулаке. Улькиорра сложил и повесил одежду на стул, выпрямился и пошел к ней, прямой и узкий, не стесняясь ни наготы, ни торчащих ребер, ни тонких ног, покрытых редкими черными волосами, ни узловатых мышц под слишком бледной кожей. С каждым шагом его член поднимался, темнел. Орихиме не могла оторвать глаз от блестящей головки. Улькиорра подошел совсем близко, коснулся грудью ее груди. Изучая, потрогал волосы, спину, сжал ягодицы и притиснул ее животом к себе; двинул бедрами, давая почувствовать твердый член. Она задрожала, уже не пытаясь вырваться, и закрыла глаза.

― Смотри на меня.

Теплые бледные руки легли на грудь, сжимая, изучая, неожиданно осторожно поддерживая ладонями; Орихиме всхлипнула, когда он тронул соски.

― Расставь ноги. Шире, ― одной рукой он обхватил ее бедра, не давая отстраниться, другая скользнула по животу вниз, вызывая дрожь вдоль спины, пальцы проникли во влажные складки. Она тоненько заскулила:

― Не надо…

Улькиорра будто не слышал; поднял ее безвольную руку и прижал к члену:

― Потрогай. ― Ее пальцы дрожали. Член казался огромным, от кончиков пальцев до начала ладони. ― Возьми его.

Она помотала головой, от ужаса приоткрыв губы. Он сунул два пальца ей в рот:

― Оближи.

Орихиме всхлипнула и чуть не подавилась, а он секунду брезгливо смотрел на слюнявые пальцы, борясь с желанием вытереть их об нее, а потом опять сунул ей между ног, нащупывая клитор. она охнула и попыталась сжать ноги, выгнулась и тяжело задышала, крепко зажмурившись; рука соскользнула с члена и повисла. Слезы высохли. Улькиорра придвинулся еще ближе, прижимая ее к себе, вынуждая выгнуть спину, потерся между ног членом, подхватил под ягодицы и поднял. Орихиме машинально обхватила его ногами, чтоб не упасть. Смуглые бедра будто светились на фоне его бледной кожи. Член скользил, зарываясь в рыжие волосы, задевая клитор.

― Не надо, ― она опять беззвучно плакала. ― Я не хочу.

― Твое мнение несущественно. Ты говорила, что ты не женщина. Я собираюсь проверить, ― он попробовал изменить угол и толкнуться внутрь, но по сухому не получалось. Орихиме висела на нем, как безвольная кукла. Он оглянулся, прошагал через комнату, путаясь узкими ступнями в разбросанной одежде, кинул ее на диван и опустился на пол между расставленных ног, не давая сомкнуть колени. Облизал пересохшие губы, потянулся на столик за плошкой овсяного киселя, морщась, смазал член, ― несколько капель упали на синий бархат дивана. Сжал ее бедра, раздвинул большими пальцами складки, наклонился вперед, щурясь, нашел полузакрытый вход и погрузил в него палец. Орихиме замерла, не дыша. Улькиорра провел мокрым пальцем вниз, между ягодиц, ощупал другое отверстие и чуть улыбнулся, когда она инстинктивно сжалась. ― Женщина. В два раза больше возможностей.

Орихиме заскулила:

― Не надо… пожалуйста.

― Нет? ― теперь уже оба пальца исчезли во влажном тепле. ― Так лучше?

Шепотом:

― Нет.

― Ладно, ― он выпрямился, вытер пальцы о ее грудь, вновь стиснул бедра и резко толкнулся внутрь. Орихиме вскрикнула, из глаз брызнули слезы. Она полулежала на спине, свесив ноги, и пыталась дышать, комкая влажную ткань трусов, закусив запястье. Голову подпирала спинка дивана, грудь тяжело колыхалась в такт толчкам. Улькиорра отвел ее руку и посмотрел в лицо: в бледном свете луны оно казалось почти спокойным, спящим, если бы не зажмуренные веки со стрелками мокрых ресниц. Его движения становились быстрее и глубже, дыхание со свистом вырывалось сквозь сжатые зубы. Он расслабил и чуть опустил плечи, склонился над ней, потом с низким стоном несколько раз сильно и резко толкнулся, будто пытаясь достать что-то внутри, и замер. Сквозь зубы вдохнул и медленно выпустил воздух. Прядь черных волос мазнула Орихиме по щеке, заставив открыть глаза.

Они казались огромными и слишком спокойными, почти пустыми, будто пустая сцена, когда актеры ушли, побросав реквизит и выключив свет.

Улькиорра поднялся, взглянул на испачканный кровью член, подошел к столу и вытер его салфеткой. Смочил другую водой из графина и опять вытер. Неторопливо оделся. Постоял у окна, глядя, как полупрозрачное облако плавно сползает с луны, молча направился к двери, но оглянулся: Орихиме так и лежала, безвольно раскинув ноги и сжав кулаки, не пытаясь прикрыть торчащую грудь с розовыми сосками. Он подошел, наклонился, потрогал их еще раз и бросил ей пару салфеток. Она даже не вздрогнула.

― Вытрись, женщина, ― тихо, без выражения сказал он у самой двери, не оборачиваясь. ― И ешь. Тебе пригодятся силы.

***

― И мне пригодятся, ― задумчиво пробормотал Гин, вставая с жесткого пола и разминая затекшие ноги. Айзен похрапывал, лежа поверх покрывала, и Гину совсем не хотелось его раздевать и укладывать. Может, пусть так? Авось не убьет за то, что бросили спать в одежде без одеяла. В любом случае, что бы там ни было, оно будет завтра. А сегодня трогать владыку совсем не хотелось.




Глава 5. Quinta noche

За завтраком Гин наблюдал из-под опущенных век, как владыка смотрит на Улькиорру. В добрых карих глазах явно поблескивал интерес. Четвертый Эспада несколько раз нервно сглотнул и перестал есть. Остальные заметно расслабились, ― кажется, сегодня ветер дует в другую сторону.

― На Улькиорру глаз положил, ― ехидно цедил Нойторра, сидя на черном диване в своей оранжево-желтой гостиной, вытянув длинные ноги к огню.

― Жалко, хороший был арранкар, ― грустный Тесла стоял у стола, готовый бежать за новой бутылкой пива. ― Вдумчивый.

― Врешь ты много, панику гонишь. Поиграет владыка и отпустит, ― не очень уверенно, потому что хмель не до конца вытравил страх, прошипел Нойторра.

― Вы так думаете, Нойторра-сама? Вон Гриммджо теперь без руки ходит, а с виду все хорошо было: Айзен-сама велел зайти, как вернется, и тоже так улыбался, ― Тесла пожевал губами. ― Гриммджо прячется, но его многие видели: грустный сидит, в стену смотрит, а раньше всегда смеялся. Люппи теперь на его месте. А девчонки вчера говорили ― у владыки в спальне полно всяких занятных штучек. И пила с топором на стене.

― Заткнись, ― Нойторра покрылся испариной, кажется, даже чуть-чуть протрезвел, и пинком отправил его к двери. ― Тащи целый ящик и вали отсюда, без тебя тошно.

― Оно же нагреется, Нойторра-сама!

― Не успеет, ― полено влетело в камин с такой силой, что на сияющий мрамор пола посыпались искры и головешки.

― Пожар наделаете, что Тоусен-сама скажет? ― обиженно забормотал Тесла.

― Насрать. Тоусен ― свой парень. Пшел отсюда, кому сказал?

Огонь трещал, Тесла пятился к двери, а Гин в коридоре чесал затылок и вспоминал стены в спальне владыки, куда направлялся раньше обычного, ибо был приглашен разделить вечернюю трапезу.

А, Гин, заходи, будь как дома, ― Айзен в распахнутой на груди белой хламиде казался греческим богом. ― Я уже так привык, что ты каждую ночь со мной, ― отвыкать будет трудно.

У Гина вспотела шея.

― Владыка, вы же не гневаетесь на вчерашнюю глупую сказку? ― подобострастно кланяться он научился еще в Руконгае.

― Естественно, нет, Гин. Я говорил, твои сказки – сплошное вранье, но вранье интересное. Но эта наводит на размышления. Улькиорра изящнейшим способом выполнил мой приказ ― обеспечить, чтобы пленница была в добром здравии и не создавала проблем, любыми способами, но без насилия.

― Кажется, наши представления о насилии не совпадают, ― Гин аккуратно намазывал теплый хлеб маслом.

― Физического насилия. Арранкары – простые ребята: даже умнейшие склонны все понимать буквально, ― Айзен задумался. ― Или делать вид, если им это выгодно. Однако меня удивило милосердие Улькиорры. Именно поэтому я и решил, что ты все придумал.

Гин поднял брови и потянулся к салату с сыром и мелкими помидорами. Камин не горел, рядом лежали огромные, покрытые корой и лишайниками поленья. Ветер из открытого окна шевелил бледный пепел, прилипший к решетке.

― Все очень просто, полагаю, ты сам догадался. Улькиорра использовал страх – лучшее средство, чтобы добиться повиновения. Девчонки в таком возрасте при встрече с сексуальной агрессией впадают в ступор, и если грамотно культивировать этот ужас ― можно добиться чего угодно, как наглядно продемонстрировал наш друг. Не думаю, что он изначально стремился довести дело до конца, видимо, тут сыграла роль смесь любопытства в отношении как самого акта, так и пределов власти, ― не знаю, чего было больше, но, полагаю, второго. Он изучал ее. Хотя… может быть, ему просто понравилась девушка.

Айзен усмехнулся и положил на тарелку куриную ножку:

― Ее девственность, вероятно, его удивила, ― отхлебнул вина и задумался, глядя на облака: ярко-белые кучевые перемежались сине-серыми слоистыми, темными, а сбоку, освещенные солнцем, проглядывали золотисто-оранжевые. ― Будет гроза.

― А если бы она отказалась?

― Не стал бы мараться, и не посмел бы нарушить приказ.

― А в чем тогда милосердие? ― Гин резал ростбиф; из тонких кусочков сочилась кровь.

― В таких случаях предпочитают закрепить успех и окончательно уничтожить жертву, утверждая, что она сама этого хотела, потому что не сопротивлялась. А что отказывалась на словах – так только дразнила и заманивала, и, соответственно, получила, что причиталось. Он этого не сделал.

― Может, не догадался?

― Вряд ли. Улькиорра ― мастер манипуляции, внимание к деталям у него в крови. Кроме того, он всегда в точности выполняет приказы, и был обязан воспользоваться возможностью обеспечить покорность. Откуда взялось милосердие ― весьма любопытный вопрос. Вот почему я заподозрил тебя в обмане. Он оставил ей самоуважение и оружие против себя ― злость и обиду. Честь, если хочешь, ― он усмехнулся. ― Правда, забавное слово?

Гин тщательно подбирал соус с тарелки корочкой хлеба, его полушепот сливался с шелестом занавески: ветер трепал ее за открытым окном.

― Любопытство опасно, владыка, кому знать, как не мне. Оно может заманить в беду даже отважного рыцаря, завести в ловушку и сделать его уязвимым. Если бы вчерашняя сказка была про короля, а не про рыцаря, он, может, довел бы дело до конца. Потому что рыцарю нужны игрушки: оружие, куклы и головоломки, королю же ― только рабы.

Солнце село, в комнате стало прохладно. Айзен долго молчал, потом подошел к ковру с живописным плотницким арсеналом.

― Поел? Позови патруль, пусть приведут Ямми. Думаю, он не откажется поработать пилой, ― и искоса смерил его взглядом.

Гин посерел, но нашел в себе силы ухмыльнуться и прогнусить:

― Айзен-сама, а может, не надо?

― Надо, ― владыка с наслаждением потянулся. ― Холодно тут. Кстати, тебе не кажется, что Орихиме-сан повезло? Дефлорация ― всегда болезненный опыт, это не рекомендуется делать с «любовью всей жизни». В некотором роде ее опыт не отличался от большинства, ― он щелкнул выключателем, под потолком вспыхнули желтые и синие шары, заливая комнату странным светом. ― Даже элемент страха. Многие считают страх неизбежным, а некоторое принуждение ― необходимым.

Дверь скрипнула, проскребла по полу и распахнулась, грохнув о стену.

― Вызывали? ― Ямми протиснулся боком, расправил плечи и закатал рукава на огромных ручищах.

― О, самое время, ― прошелестел Айзен. ― Сегодня будешь работать с Ичимару-саном.

Ямми прищурился и ухмыльнулся зубастой пастью:

― А он выдержит?

― Разумеется. Повыносливее других.

Пила упала ему в руки с протяжным звоном, Ямми рявкнул через плечо:

― Бери топор и пошли, Ичимару-сан.

Гин вздохнул, закатил глаза и пошел следом бесшумной кошачьей поступью. Было немного грустно, что владыка так примитивен.

― Пила-то хоть острая?

― Нам с тобой хватит, месяц назад точил.

― А когда последний раз пользовался?

― На той неделе, кажись. Так, Айзен-сама?

Не дожидаясь ответа, Ямми протопал к камину, потыкал в золу кочергой и разложил непонятно откуда взявшиеся козлы:

― Эй, Ичимару-сан, где ты там? ― Гин подошел и уставился в холодный зев камина; улыбка стекала с лица, как оплывающий жир с окорока. ― Ну че стоишь? Давай! ― Ямми схватил дальний конец бревна, ― берись!

Они взвалили полено на козлы, а потом почти полчаса пилили и кололи дрова. Ямми ругался и подгонял, потом, вспомнив, с кем разговаривает, извинялся, с размаху бил топором по чурбакам, которые разлетались с риском переломать Гину кости и перебить на столе посуду. Владыка в кожаном кресле наслаждался зрелищем. Когда в камине запылал огонь, Гин отложил кочергу, вытер грязной рукой пот со лба и пробурчал что-то вроде «сам дурак» на очередную почти беззлобную шутку Ямми, который заканчивал складывать поленницу.

― Слышь, мужик, ты покрепче других будешь. С тобой можно работать. Жаль, вы у владыки не держитесь.

Уходя, он чуть не снес дверь плечом, а Гин так и остался сидеть на пятках, глядя в огонь, боясь обернуться, чтобы не наткнуться на изучающий взгляд Айзена. Он спиной почувствовал его приближение и попытался расслабить напряженные плечи под взмокшей одеждой.

― Давай, помогу, ― шеи коснулись прохладные пальцы, принося одновременно боль и облегчение. ― А ты расскажешь мне сказку. Я как-то уже привык.

― Давным-давно, ― начал Гин, ― впрочем, вру, совсем недавно ― с тех пор птицы в изгородях из цветущих глициний успели вырастить птенцов, но не успели отложить яйца, а у обритых наголо гейш в семидесятом округе Руконгая высохли слезы и появились поклонники, но головы еще напоминали зимние хризантемы, в одном маленьком пыльном городе жил рыжий дурак по имени Ичиго. С детства ему мерещилась всякая нечисть, он скандалил с отцом, дрался с чудовищами и совершенно забросил школу. Однажды хитрые интриганы отправили его в царство мертвых ― спасать принцессу, заточенную в башне, а там чудовищ было видимо-невидимо, и все на людей похожи. Дурак махал мечом, похожим на огромный тесак для разделки мяса, рубил их направо и налево, но с каждой победой чудовища становились сильнее и беспощаднее. Рыжий пару раз чуть не погиб, а потом узнал: чтобы в войти полную силу, надо договориться со своим мечом. Как ― толком никто не знал, а если знали ― молчали. Вот почему в том царстве жили почти одни слабаки.

И отправился он за хвостом черной кошки в огромную пещеру, где было светло, как днем. Рррраз ― и вместо меча перед ним ― небритый мужик в потрепанном черном плаще, и говорит он ему человеческим голосом:

― Ищи меня настоящего. Найдешь, победишь – будет тебе сила, ― сказал и утыкал пещеру мечами да саблями всех форм и размеров, на любой вкус.

Тут и кошка вмешалась, хвостом крутит:

― А сроку тебе – три дня.

Первый день бились они ― все без толку. Второй ― и того хуже, начал дурак сдавать. Как третий день занялся ― кошка плюнула в желтую пыль пещеры, вильнула хвостом и ускакала вверх по тропе, а отчаявшийся дурак бросил обломки очередного меча, прыгнул в горячий источник, посидел под водой, сколько хватило духу, и вынырнул, не открывая глаз:

― Зангецу, черт тебя побери. Зангецу, ты же знаешь, что это безнадежно. Как мне найти тебя за три дня в этом хламе?

Вода всколыхнулась, часть выплеснулась в пыль. Ичиго открыл глаза – рядом, прямо в одежде, в потрепанном черном плаще, из-под которого выбивался белый воротник рубахи, и в темных очках сидел молчаливый небритый мужик ― его меч.

― Т… ты чего?

― Моюсь.

― В одежде?

Ичиго инстинктивно прикрылся.

― Проблемы? Могу раздеться.

― Н-нет… лучше не надо, ― Ичиго отвернулся и покраснел. ― Так что делать будем? Где мне тебя искать и как побеждать? И чего искать, когда ты ― вот он?

― Ты должен найти мою сущность, ― тихо ответил Зангецу, откинул назад голову, так что на шее вырисовался острый кадык, и закрыл глаза.

― Среди этих ржавых железок? ― Ичиго прищурился и вздохнул: ― Издеваешься.

― Да. Но задания это не отменяет. Ищи.

― Что?

― Сущность.

― Где?

― Где… думай, Ичиго. Каждый воин должен знать, что ум ― оружие поважнее меча. Без надлежащей тактики и стратегии герой будет просто пушечным мясом, ― Зангецу тоже вздохнул, видимо, не надеялся на внезапное озарение дурака, ― приподнялся и огляделся. ― Где мыло?

― Что?

― Мыло, ― он со вздохом погрузился обратно в воду. ― Чего ни хватишься – ничего нет. Ни помыться, ни поговорить с умным человеком.

―Эй, ― из-за утеса высунулась голова, похожая на вылинявший добела портрет Ичиго. ― А я на что?

― Ты? ― Зангецу даже не обернулся. ― Полы помыть сгодишься.

― Не дождетесь. Пока герой корячится, пытаясь сообразить, что твои мечи – всего лишь тактика обманных маневров, призванная вымотать противника, то есть его, и заставить сделать то, что нужно тебе, я расскажу, что сейчас видел. Чуть не умер от смеха.

Тут рядом город есть, белокаменный. Иду я там, никого не трогаю, в окошки заглядываю, и вижу – сидит туша размером с гору, ковыряет в носу и чипсы жует, пальцы жирные лижет, косодэ с хакама в пятнах и крошках, на роже ― совершеннейшее блаженство. А рядом кошка сидит черная, головой крутит, оглядывается, хвостом себя по бокам лупит. Потом прыгнула жирному на брюхо ― оно у него как купол, наверное, с детства видел собственный член не иначе как в зеркале, да и там еле-еле ― потянулась, топорща когти, и пристроилась подбирать крошки. Он смотрит на нее, даже жрать перестал, рука на брюхе, а она постепенно подбирается к его пальцам, добралась и тоже вылизывать стала. У него аж глаза закатились, а она ластится, трется и лижет. Тут он ее гладить начал другой рукой, той, что в носу ковырял. Загривок почесывает, щеки, горлышко, потом опрокинул и начал щекотать брюхо. Кошка урчит, толстый забыл про чипсы, солнышко светит, ветер занавеску колышет, и все бы прекрасно. Но тут влетела мелкая пигалица с кольцами в длинных тощих косичках, да как разорется ― краснеет, бледнеет, глазищи сверкают от ярости, так и хочется то ли схватить и поцеловать, то ли спрятаться под подоконник: за сердце хватается ― смотреть жалко, а что, почему – фиг ее знает. Шмякнула толстого о стенку, а сама ― к кошке, и тоже давай ее гладить и что-то нашептывать, ― то злится, то улыбается, и гладит, и за уши треплет. Толстяк очухался, посмотрел на это, пальцем у виска покрутил, чипсы свои забрал и уполз от греха за ширму. А кошка сидела, смотрела, слушала, как девка ей, кажется, всю свою жизнь рассказывала, а потом потянулась, зевнула и завалилась спать. А эта безумная зарылась лицом ей в шерсть и лежит, не шевелится. Потом подняла голову, посмотрела в окно, будто меня почуяла – а слезы так и текут. Я еще постоял и пошел, а она, небось, до сих пор там сидит над ней, плачет. Вот смеху-то.

― Ну и к чему ты это?

Белесый вздохнул, отвернулся и тихо ответил дальним отвесным скалам:

― У девки в глазах такая же одержимость была, как у тебя, Зангецу-сан, когда ты на этого дурака смотришь. Особенно, если он не видит. Что тебе в нем?

Ичиго дернулся и снова пропал под водой, вынырнул, отплевываясь, в ужасе переводя взгляд с одного на другого.

― Ч-что?

― Ничего. Что слышал. Хочет он тебя, только сказать боится. До ломоты в зубах, до закушенных пальцев. Ходит в темных очках, чтобы ты не заметил и не сбежал, но я-то вижу.

― К-как? ― Ичиго потер ладонями лицо. ― Почему?

― А черт его знает. У мечей вообще фиксация на хозяевах, а этот… может, доблесть твоя дурацкая поразила суровое сердце воина, или волосы рыжие приглянулись.

Зангецу сидел, крепко зажмурив глаза.

― И кошка это заметила, потому и слиняла. Думает, может, случится чудо, и ты как-нибудь сам додумаешься.

― Да что ты несешь, урод!

― А что? Он так и будет молчать, посмотри на него! Ты бы не догадался, даже если бы от этого зависела жизнь… Впрочем, она и зависит, казнь-то сегодня, а у вас еще конь не валялся, ― он нехорошо ухмыльнулся. ― И что ты теперь будешь делать?

― А черт его знает, ― Ичиго с тоской посмотрел на высокий сводчатый потолок пещеры. ― Слушай, ты тут много наговорил, но правда ― что делать-то?

Белесый молчал, свесив руки между колен, только улыбался гаденько и немного грустно. Ичиго выскочил из воды, прыгнул на него, опрокинул, уселся сверху и начал трясти за плечи:

― Говори!

Тот только хмыкнул и ткнул пальцем в Зангецу:

― Ты посмотри на него. Как он смотрит на твою задницу, а меня сейчас просто прирежет от зависти.

Ичиго вдруг осознал, что подпрыгивает на нем абсолютно голый, выпустил и, прикрываясь руками, метнулся обратно в воду. Зангецу так и сидел, откинув голову на бортик, закрыв глаза, мокрые концы волос змеились по желтому камню, на лице застыло выражение плохо скрываемой боли.

― Чего стесняешься? Он же мужик. Трахни его, Ичиго, ― белесый состроил зверскую рожу. ― И не смотри на меня так, я знаю, что ты понятия не имеешь, как это делается, и сейчас упадешь в обморок и утонешь от страха. Тогда пусть он тебя трахнет, не развалишься. А что, обычное дело, когда мастер спит с мальчишкой-учеником. Единение, боль, эмоциональная связь, услуга за услугу, все такое.

― Сам мальчишка, такой же, как я, только гаже.

― Не хами. Думаешь, почему он молчит? Надеется, что я тебя уболтаю. Смотри, как дышит ― ладони не потеют только потому, что в воде, ― а чего ты хочешь? Два дня перед ним прыгал, красавчик. Странно, что он себя еще контролирует. Кремень, а не человек.

― Меч.

― Ага, ― он сел, отряхнул пыль с белого косодэ и обворожительно улыбнулся. ―Ну что, великий герой? Решишься?

― Как будто это поможет. Даже если я поверю в этот бред, ― какая это будет победа, если он меня трахнет? ― Ичиго покраснел, как рак, и погрузился в воду по самые уши.

― Ну… ― белесый начал загибать пальцы. ― Во-первых, это будет полное единение тебя с мечом, что нам сегодня и требуется. Во-вторых, ты еще молодой, не знаешь, что неважно, кто кого и куда, главное ― кто попадет в зависимость. Видя его одержимость, позволю себе усомниться, что это будешь ты. Ну, может и ты тоже, но это уже несущественно, ― он ухмыльнулся. ― И в результате ты будешь владеть своим мечом. Сердцем меча. Сущностью, как он выразился.

― То есть, ― Ичиго наморщил лоб, пытаясь на время забыть о пугающей перспективе. ― Все, у кого есть бан-кай, со своими мечами спали? ― перед внутренним взором мелькнуло каменное лицо Кучики Бьякуи.

― Не-а. Они десятками лет шли к слиянию и гармонии. Другим путем. А вот тот, кому это удалось за три дня…

― Но у него меч, вроде как, женщина, ― промямлил Ичиго.

― А он и не был героем, он был сибаритом. И с чего ты взял, что пути героев устланы розами? А если даже и устланы, шипов у тех роз – ого-го.

Ичиго вспыхнул и отвернулся, вдруг оказавшись лицом к лицу с Зангецу. Его темный взгляд обжигал, а низкий хриплый голос вызывал странную дрожь вдоль позвоночника и холодок в животе.

― Ичиго. Любая победа связана с жертвами, только умные предпочитают о них молчать.

― Что, и с такими? ― он фыркнул, осторожно отодвигаясь, пытаясь скрыть оторопь, но тяжелые руки Зангецу легли ему на плечи.

― Чаще всего ― с худшими. Герои не в счет, их жизнь эффектна и мимолетна, как танец бабочек у огня, но даже они платят, и задница иногда предпочтительнее, чем... ― он помолчал, ― чужие жизни или собственная душа. У тебя непростой выбор. Ты можешь уйти отсюда, попытаться спасти ее и умереть. Или остаться и разделить со мной новый опыт. Или просто уйти, вернуться домой, но будешь ли это все еще ты?

― Вот это правильно, ― ввернул белесый. ― Тебе мама в детстве не говорила, что за любую победу надо платить?

― Говорила, ― буркнул Ичиго, завороженно глядя, как Зангецу снимает обувь, не обращая внимания на потоки текущей с него воды, и подходит совсем близко, встав у него между ног. Ощутил бедрами босые ступни, вскочил, отшатнулся и сел на бортик, не сводя с него злых и растерянных глаз.

― Не бойся, ― Зангецу провел руками по его голым плечам, встал на колени, погладил и осторожно раздвинул ноги в капельках воды. Опустил голову, провел языком по бедру и обнял губами мягкий член. Ичиго резко выдохнул и машинально сильнее раздвинул колени.

― Не бойся, тебе понравится, ― раздался над ухом язвительный голос.

― Сгинь. Уничтожу, ― Зангецу даже не обернулся, только чуть приподнял голову, все еще касаясь губами члена. Белесый будто растаял в воздухе.

Ичиго зажмурился, чтобы не видеть согнутых плеч, облепленных мокрой тканью, шеи в распахнутом белом вороте у себя между ног; не смотреть, как поднимается и опускается голова, змеи намокших волос липнут к бедрам, ― но картинка была будто выжжена на сомкнутых веках, пальцы ног поджимались от острого наслаждения. Он цеплялся за шершавый камень бортика и старался не думать, ― впрочем, скоро это стало несложно. С мужиком было не так стыдно, в этом было что-то товарищеское, что позволяло расслабиться. «Зангецу – не человек. Он – его… меч. Он сам этого хотел и не будет смеяться. Потому что он никогда не смеется». Откинуть голову, шире раздвинуть бедра и закусить губу, чтобы не застонать. Теплый рот ― не собственная рука, а дикость ситуации возбудила его так, что Ичиго кончил за пару минут. Приоткрыл один глаз, наблюдая, как Зангецу с блеском в глазах и еле заметной улыбкой утирает рот; встает, аккуратно снимает черный плащ, сдирает с себя мокрую белую рубаху, расстегивает пояс. Узкие штаны липнут к ногам. Поворачивается спиной:

― Помоги. ― Ичиго попробовал встать, но ноги будто приросли ко дну. ― Ладно, неважно, ― Зангецу обернулся, не стесняясь штанов, застрявших на середине бедер, над которыми поднимался толстый чуть изогнутый кверху член, а выше блестели кубики мышц живота и волосатая грудь с темными кругами сосков. ― Иди сюда.

Ичиго понял, что не может пошевелиться.

― Не бойся, он тебя не больно трахнет. Не больнее, чем драл эти три дня, ― бледное альтер-эго на секунду высунулось из-за камня и тут же исчезло под бешеным взглядом Зангецу, но этого хватило, чтобы Ичиго, закусив губу, сделал шаг вперед.

Сильные руки обняли его, притянули к груди, ярость в глазах опаляла горячим ветром, по животу разлилось тепло, он задрожал и уткнулся лицом ему в шею, продолжая повторять про себя: «Какая разница, что происходит с телом? В драке нельзя бояться боли». Любопытство и какая-то странная то ли деликатность, то ли потребность довериться своему мечу, а может, изнеможение после дней непрерывных боев отбили охоту уточнять, уверен ли он, что это поможет. Чуть подрагивающие руки шарили по спине, трогали ягодицы. От меча пахло железом и горячим маслом. Пальцы скользнули в ложбинку, незаметно, неотвратимо, гладя, разминая крошечное отверстие. У Ичиго задрожали колени, перед глазами мелькали красные и черные пятна, от порочной притягательности происходящего кружилась голова. Он ухватился за плечи Зангецу, чтобы не упасть:

― Я не знаю, что делать.

― Тебе – ничего. Даже думать не надо, ― прошелестело над ухом. Чуть слышный смешок, и скользкий палец двинулся внутрь. Ичиго на секунду застыл, приноравливаясь к неприятному ощущению, потом томительное тянущее чувство заставило расставить и чуть согнуть ноги, насаживаясь. В живот упирался член Зангецу, Ичиго пытался дышать, как учили на тренировках, отвлечься на желтый мертвый пейзаж, изломанные скалы, камни размером с дом, лестницу в небо, а внутри уже были два жестких пальца.

― Ичиго… ― глубокое дыхание стало прерывистым. ― Все будет хорошо.

Он почувствовал, как Зангецу опускается, садится на дно источника, и его тянут вниз. Под коленями – гладкий камень, между ног – бедра Зангецу, член трется о грудь, внутри скользят и сгибаются пальцы. Перед глазами – мокрая темноволосая голова, ухо с изящной мочкой, жилистая шея с кадыком… интересно, каков он на вкус? И к черту все, это действительно возбуждает. Почувствовать его в себе. А потом… Мысль о возможности трахнуть Зангецу заставила его собственный член шевельнуться.

― Старик, давай. Не тяни.

Он застыл. Ичиго не был уверен, что он услышал, и открыл рот, чтобы повторить, но спустя несколько тяжелых, как капли масла, мгновений Зангецу поднял голову, веки вздрогнули и поднялись, от обнаженного, ищущего взгляда стало не по себе. Кадык беспомощно дернулся, пальцы выскользнули, стиснули бедра, приподнимая, толкая вперед так, что он почувствовал задницей гладкую, толстую, теплую… скользкую головку члена.

― Ичиго. Сам. Когда будешь готов.

В воде тяжесть тела почти не ощущалась, было легко, и томительно страшно знать, что все зависит только от тебя. Как всегда. В этом не было ничего нового, он привык. Член Зангецу подрагивал, Ичиго видел, как тот закусил губу в попытке сдержаться. И чуть присел, почувствовав давление и завораживающее обещание боли.

― А если я не хочу - сам? ― Зангецу молчал. Ноги дрожали от напряжения, искусанная губа припухла. ― Давай, старик. Ну!

Руки Зангецу разжались, пришлось вцепиться в него, чтобы не всплыть.

― Ты всегда можешь встать и одеться. И мы продолжим схватку.

― Ну уж нет, ― Ичиго чуть надавил вниз ― еще немного, и головка пройдет через плохо растянутое кольцо. И ему почти больше всего на свете хотелось согнуть колени и опуститься.

― Зангецу, давай. Сам. Если хочешь. ― Бедра под ним дернулись вверх. ― Ну? Решайся. Старик, это просто, теперь даже я знаю, как! Не трусь, ты же меч, а не железка с помойки. Кстати, ты тут не заржавеешь?

Зангецу подавил рычание, сжал его бедра и подался вверх, одним движением ― до конца.

Ичиго зашипел от боли:

― Меч, блин, ― и до синяков вцепился ему в плечи. Зангецу, будто извиняясь, неловко поцеловал его в уголок рта, притянул к себе, не двигаясь, будто окаменев. Жили только шальные блестящие глаза и губы, которые что-то беззвучно шептали, втягивали в поцелуй, и боль казалась совсем неважной. ― Давай. Делай, что начал.

Ощущение власти сводило с ума. Член плавно скользил, тело таяло, пело от радости, переполнялось отчаянной силой, как пузырьками шампанского; казалось, теперь можно все, даже снять смешные оранжевые очки и посмотреть в глаза собственному мечу. Ичиго начал двигаться сам, насаживаясь, меняя угол и ритм, растворяясь в ощущениях, наблюдая, как эти глаза постепенно теряют фокус.

― Смотри на меня. Зангецу. Я хочу знать, что ты на самом деле. Я хочу, ― он судорожно выдохнул. ― Чтобы ты кончил. Сейчас. Вместе. Давай. ― Железные пальцы на члене кажутся скользкими и такими родными, и уже сил нет дышать, но надо еще сказать… ― Сегодня твой день. А потом, когда все закончится, я сделаю это с тобой.

Это стало последней каплей. Зангецу сжал зубы, не сумел сдержать крик, еще раз, почти до боли сжал его член, запрокинул голову и кончил, затопив его изнутри теплом. Ичиго оттолкнул его руку и в несколько движений довел себя до конца, сквозь полуприкрытые веки глядя на худую шею и грудь, струйки и мутные капли спермы в воде. Теперь – уронить голову ему на плечо и забыть обо всем.

Источник журчит. Сухой воздух пещеры. Теплая грудь под щекой.

― Ичиго! Эй, ты! Не спи! ― белесое недоразумение вынырнуло из-за ближайшего камня. ― Кончил? Все? Молодец, герой! Потому что казнь уже началась. Тебе бы поторопиться…

***

«И мне не мешает», ― сонно пробормотал Гин, поднимаясь с растрепанной белой шкуры у камина. Рядом с блаженной улыбкой тихо сопел Айзен, которого не хотелось тащить в постель. Может, он тут поспит? Гин принес из спальни подушку и одеяло и как мог удобно устроил владыку. Авось не убьет за такое пренебрежение, а если что, всегда можно будет сказать, что Ямми не доглядел.




Глава 6. Sexta noche

Сегодня Лас Ночес гудел, как растревоженный улей, но стоило появиться Гину ― шепотки разбегались по коридорам, углам и кладовкам, как крысы от запаха дыма. Он бродил в странной живой тишине, которая бывает не от пустоты, а от старательного молчания, и кожей чувствовал взгляды из-за неплотно прикрытых дверей. От них по телу ползли мурашки. Ни слухов сегодня, ни новых немыслимых предположений, только непривычная жалость в глазах, мгновенно сменяемая равнодушием. В его присутствии на арранкаров нападала жажда деятельности, у всех находились дела в другой части замка, а пол и выбеленные стены начинали вызывать пристальный интерес. Гин попытался представить, что мог наговорить Ямми, если даже похмельный Нойторра шарахнулся от него, вжался в стену, а потом, на секунду подняв шальные глаза, избегая встречаться с ним взглядом, небрежно отдал честь. Ничего Ямми не мог сказать, сам ничего не знал, кроме того, что именно Гин теперь по ночам развлекает владыку. Кажется, они неплохо к нему относились. Кажется, они чувствовали облегчение. Возможно, делали ставки, сколько еще он продержится. Гин подумал, что надо бы тоже поставить, против себя, чтобы в любом случае не проиграть.

***
На низеньком столике в гостиной Айзена выстроилась батарея бутылок, лед, соль и лимон; рядом дымилась жаровня. Владыка нежно коснулся серебряной рукояти узкого острого ножа, приподнял и будто нечаянно со звоном уронил на мраморный пол. Веки Гина дрогнули, и по губам Айзена скользнула усмешка.

― Эта бледная тень Куросаки достойна занять место в Эспаде, ты не находишь, Гин?

― Мудрость владыки не уступает силе владыки. Вот только… вы не находите, что мы с ним чем-то похожи?

Айзен очистил половинку лимона, полюбовался спиральной шкуркой и отрезал полупрозрачный ломтик, взглянул сквозь него на оранжевый шар лампы, потом лизнул. Рот Гина наполнился слюной, а владыка уже вычерчивал ножом на столе угловатые линии, выкладывал их кубиками льда и лимонными полукольцами. Сталь скрипела по камню, от звука по телу бежали мурашки, Гин будто спиной чувствовал лезвие, обжигающий холод льда и кислоту лимонного сока.

― И это одна из причин моего интереса. Если ты нас покинешь, он скрасит мое одиночество.

В ковш на жаровне упала лимонная цедра, в запах глинтвейна, от которого хотелось чихнуть ― нагретое вино, корица, гвоздика ― вплелась пряная горечь. У Гина защипало глаза.

― Куда я денусь, владыка? Разве что вам будет угодно послать меня в бой, ― он картинно вздохнул и почесал в затылке. ― Или в разведку.

― Там будет видно, Гин. Все может случиться, стратегической необходимости никто не отменял, завтрашний день полон неожиданностей, загадывать глупо, ― Айзен откинулся в кресле, полуприкрыв глаза, медленно поворачивая в пальцах бокал. Ноздри трепетали от горячего пара. ― Не торопись, ты всегда успеешь уйти. Только дурак дразнит судьбу и бездумно кидается в бой, потому что если не он, то кто же? Твоя вчерашняя сказка была ведь об этом? ― он поставил глинтвейн, рассеянно поднял солонку и присыпал тающий лед и лимон на столе, ухмыльнулся, провел по нему пальцем и облизал.

― Мудрость владыки не знает границ. ― Гин наклонился над темной глиняной кружкой, почти касаясь поверхности челкой. Обжигающий пар оседал на щеках и ресницах. ― Я думал об одержимости, ― от пряного запаха вдруг запершило в горле. ― О том, что она может быть одновременно и силой, и слабостью.

Айзен потер подбородок:

― И единственным способом пройти сквозь весь Сейрейтей, как катана сквозь масло, и оставить всех капитанов с носом.

― Кроме вас, владыка.

― Кроме нас, Гин. Надеюсь, ты не забыл, что мы вместе.

Гин сделал глоток, утер рот ладонью:

― Я помню, ― и попытался поймать ускользающий взгляд, ― пока помните вы. Одержимость ― непременное свойство героев... и карьеристов, поэтому с ними всегда легко иметь дело.

― Разумеется. Узколобость, однозадачность, неспособность оценивать ситуацию вне рамок поставленной цели, склонность к самопожертвованию, ― загибал пальцы владыка.

― Вы забыли про уязвимость. Грустно смотреть, как глупенький мальчик вьет веревки из своего меча, ― он поперхнулся, ― а валькирия плачет над кошкой.

Свеча на столе затрещала, огонь взметнулся и заплясал, бледные тени на стенах в испуге шарахнулись. По лицу Айзена скользнула улыбка.

― Мудрые знают, что слабости надо скрывать. А правители видят особую прелесть в знании тайных страстей и коллекционируют их, как оружие.

Гин дернул плечом, взялся за кружку, чтобы скрыть внезапную дрожь в пальцах, бросил на Айзена почти незаметный взгляд из-под отросших волос и вкрадчиво начал:

― Рассказать вам сказку, владыка? О мудрости и оптимизме, силе и красоте, любопытстве и безмятежности, о том, что мудрец не боится вести себя, как ребенок?

Айзен поставил бокал. В полутьме было не рассмотреть выражения его глаз.

― Давным-давно на дальней окраине города, откуда не видно его белокаменных стен и стражей со сверкающими мечами, где нет мирных жителей, а шайки бандитов со скуки грабят притоны и насилуют проституток, жил разбойник, которого звали Кенпачи, великий воин. Он шел по жизни, не замечая льющейся крови, потому что для него она была как вода, ни к чему не стремился, кроме хорошей драки, был жилист, космат и ужасен ликом. Умные бандиты разбегались при виде его зазубренного меча, глупые быстро перевелись, а он ухмылялся и брел по разоренным пригородам, пока не прошел сквозь белые стены, чтобы командовать отрядом городской стражи. Солдаты им восхищались, офицеры хвастались друг перед другом шрамами, полученными в боях, а двое старших были готовы на все, лишь бы быть к нему ближе. Знаете, владыка, как далеко может завести восхищение силой? ― Гин задумчиво хмыкнул. ― Сильнейший афродизиак, перед которым пасуют все.

― И ты?

― И я, вам это прекрасно известно, ― он закинул руки за голову, уставился в потолок и продолжил: ― Солнце было почти в зените, куцые тени жались у крыш и кустов, воздух, вязкий, как жидкий хрусталь, звенел от команд с плаца. В окно кабинета лезли ветки жасмина с орущими воробьями. Кенпачи сидел в плохо запахнутом кимоно, упершись подбородком в кулак, и мрачно кривил губы. От волн реяцу у меня все сильнее трещали волосы, черепица на крыше начинала шуршать и постукивать. Я прятался под кустом, ― конечно, без задней мысли, наслаждаясь ароматом цветов, ― когда лейтенант Кусаджиши пронеслась, точно мяч, над моей головой, и встала на подоконник:

― Кен-чан, ты чего такой грустный? Тебя связал серебристый лис?

Кенпачи дернул плечом. Бубенчики на полуобвисших концах обычно торчащих волос безжизненно звякнули.

― Он не стал со мной драться. И Кучики не дал. Это был такой шанс!

От вспышки рейяцу что-то треснуло, на столе взорвалась чернильница, заливая исчерканные свитки.

― Кен-чан, не грусти, у тебя еще будет хороший противник!

― Сволочь, Гин. Пойдем, набьем ему морду? ― Кенпачи привстал, опрокинув стол.

― Не-а, ― Ячиру вспрыгнула на ножку перевернутого стола, не обращая внимания на разлетевшиеся по углам кисти и свитки. ― Он спрятался, и ты его не найдешь, только мебель попортишь, соотайчо будет ругаться и урежет бюджет отряда. Сядь пока, ладно?

Кенпачи зарычал и уселся на пол, Ячиру встала рядом, держась за свисающую с колена руку:

― Тебе грустно, да? Хочешь, пришлю Красавчика? Он поможет, он знаешь, сколько умеет! На последнем заседании Женской Ассоциации Нанао-чан рассказывала о реверсивной сублимации, Кучики-сан показывала картинки, мне очень понравилось. Давай, Кен-чан, а? Погоди, как там было? ― она задумчиво потерла кулачком лоб, ― О, ― «Не держите в себе обиды ― расслабьтесь с хорошим другом», ― и подскочила к окну: ― Красавчик! Иди сюда! Ты нужен Кенпачику!

Юмичика подошел, раздвигая ветки, и она зашептала ему в ухо:

― Помнишь, о чем мы с тобой говорили? Ему надо помочь, прямо сейчас. Отсосать, говорю, надо, и не делай вид, что не понял. А то он тут все переломает. Ичимару его связал, сам драться не стал, Кучики не дал, притащил сюда и бросил в дверях казармы. Ребята, которые развязывали, еле доползли до четвертого.

― Нет. Не могу. Не хочу. И почему всегда я? ― Юмичика сжал губы и помотал головой. ― Мы это уже обсуждали, Кусаджиши-фукутайчо, вы меня не заставите.

― Красавчик… ― глаза из-под розовой челки сверкнули янтарем, и он отшатнулся. ― Сейчас не время для твоих глупых игр. Ты это сделаешь, потому что так надо, ― она уже не улыбалась, говорила тихо и четко: ― А если боишься, что все узнают твой маленький глупый секрет, ― придумай что-нибудь. Ты умный, как-нибудь вывернешься. А не поможешь ему – я всем про тебя расскажу, и Кенпачик с Лысиком будут ругаться.

Юмичика вздрогнул и опустил глаза, тонкие плечи поникли.

― Хорошо. А если он потом спросит?

― Соврешь что-нибудь.

― Это вам легко… вам сойдет с рук вообще что угодно. А если потом меня засмеют и выгонят из отряда?..

― Все равно будет лучше, потому что тогда у нас хотя бы будет отряд, Сейрейтей и Общество душ. А если ему не отсосать... ― она обняла его за шею и притянула к себе: ― Иногда мне кажется, что Лис сделал это нарочно, хотел посмотреть, кто сильнее, Кенпачик или все-все-все. И потом, неужели тебе его совсем не жалко?

― Кого, капитана? ― Юмичика изо всех сил пытался понять, как можно жалеть того, кто сильнее всех. ― А вам?

― Мне всех жалко, а еще через десять минут у нас заседание Женской Ассоциации в джакузи восьмого отряда, нельзя опаздывать. Не скучай, Красавчик, ты сильный, справишься. А еще я знаю, что тебе понравится. Ты у нас хитрый, ловкий и всех обманул, ― она вскочила с подоконника ему на голову, на ветки жасмина и унеслась к воротам.

― Только не вас, Кусаджиши-фукутайчо, ― с грустной полуулыбкой, сдаваясь, тихо вздохнул Юмичика и легко перепрыгнул через подоконник.

― Зараки-тайчо…

Над капитаном потрескивал потолок, пальцы сжимались и разжимались на рукояти меча, мебель и свитки в углах светились зеленоватым светом.

― Он не стал со мной драться. Я его…

― Не надо, Зараки-тайчо. Давайте отложим на завтра, ― под разъяренным взглядом хотелось съежиться и заползти в щель под дверью, но Юмичика стоял твердо. ― Он никуда не денется… если вы не поможете. ― Капитан ухмыльнулся, обнажая острые зубы. ― К тому же, если это случится прямо сейчас, вам не удастся повеселиться: боя не будет. Ваша рейяцу снесет полгорода, от Ичимару останутся только обломки Шинсо, в зубах ковырять.

Кенпачи заржал, напор рейяцу ослаб, и Юмичика смог сделать шаг вперед.

― Будь другом, сгоняй в четвертый за спиртом, а?

Он представил, как будет объясняться с Ячиру по поводу злого пьяного капитана, и скривился, как от зубной боли. Если не будет жертв, может, его даже оставят в живых, переименуют в Павлинчика… как бы не в Петушка… и отправят в бессрочный наряд на кухню.

― Тайчо, может, не надо? Пьяный, вы походя отправите на перерождение не только Ичимару, но и Кучики-тайчо, а драки с соотайчо с похмелья не вспомните, будет обидно. И кто тогда будет вас развлекать? Я? Меня порвет в клочья лейтенант Кусаджиши, и даже Иккаку не соберет их потом по всему Руконгаю. Хотя, ― он демонстративно пожевал губу, ― я в этом плане вас никогда не интересовал.

― Заткнись, без тебя тошно. Спирт принеси.

Потолок затрещал сильнее, оттуда посыпалась труха, Юмичику швырнуло к дальней стене. Он вздохнул, вытянул из рукава флакончик одеколона и бросил через всю комнату капитану. Зараки понюхал, скривился, запрокинул голову и выхлебал в один глоток:

― Гадость. Как ты это пьешь? ― встряхнулся, как пес после купания. Бубенчики звякнули веселее.

― Никак. Для вас берегу, ― Юмичика начинал злиться.

― А воняет гадостно, чтобы самому не хотелось? Или чтоб другие не лезли?

― Вроде того, тайчо. Вам уже лучше?

― Мне просто прекрасно. ― От его оскала Юмичика отступил на шаг и упрямо сжал губы. ― Для полного счастья еще бы бассейн с уточками. Или бордель со шлюхами.

― Это можно устроить. ― Юмичика тихо прошел ему за спину. ― У вас волосы растрепались, ― перекинул вперед пару обвисших прядей и коснулся шеи, тихонько провел подушечками больших пальцев, нащупывая, будто лаская каждый позвонок.

Кенпачи довольно вздохнул и рыгнул. Голова упала на грудь; руки на рукояти меча и согнутые в коленях ноги расслабились. Воздух наполнился запахом глициний и мелодичным звоном. Пальцы Юмичики гладили шею, забирались под волосы, долго, тщательно разминали окаменевшие мышцы. Когда это не помогало, он растирал их ладонями и согревал дыханием. Кенпачи закрыл глаза, почувствовав прикосновение за ушами, и не расслышал тихого:

Рви его в клочья, Лазурный Павлин.

Вокруг Юмичики заплясали голубоватые то ли щупальца, то ли лианы, метнулись к Кенпачи, ласкаясь, поглаживая, оплетая руки и ноги, наливаясь светом. Он запоздало дернулся, но не смог шевельнуться. Ладони нежно касались век, не позволяя открыть глаза, шепот обжигал ухо:

― Капитан, вы хотели хорошую драку или бассейн со шлюхами. Давайте сыграем: вы пытаетесь вырваться, мы ― доставить вам удовольствие. Проиграете – это сойдет за хорошую драку. А удовольствие – вроде платы за неудобство.

― За трусливое нападение со спины, за завязанные глаза, ― Кенпачи смеялся, его даже не слишком интересовало, что происходит. Он еще раз рванулся всем телом, напрягая колени, упираясь пятками в татами. Мускулы вздыбились, кимоно распахнулось, открывая коричневые соски, мускулистый живот, редкие волоски на внутренней стороне бедер и длинный и узкий, темный, увитый венами член.

― Напора красоты не может сдержать ничто, ― прошептал Юмичика. Его волосы упали на лицо, губы приоткрылись. Щупальца сияли и пульсировали, проникая между пальцами ног Кенпачи, поглаживая щиколотки и свод стопы. Странная понимающая ухмылка капитана нервировала, почти пугала. Черепица на крыше дребезжала все слабее, пока не затихла. Но этого никто не заметил.

― Мой отряд полон сюрпризов. ― Запах глициний усилился, на щупальцах появились бутоны. ― Кажется, эта драка проиграна за недостатком возможностей для маневра, а силой мысли дерутся одни слабаки, ― Кенпачи дернулся, когда цветущие плети нежно скользнули по коже раскинутых бедер, двигаясь вверх, щекоча мошонку. Бутоны начали раскрываться, присасываясь к пальцам рук и ног, мочкам ушей и соскам, водя лепестками по члену, ― сначала вызвав поток непристойной брани, невнятно, сквозь зубы, а потом удивленное: ― Это лучше, чем шлюхи. Это почти лучше драки. Если они остановятся ― огребешь двадцать нарядов на уборку двора и Маки-Маки в напарники.

Юмичика закатил глаза, вздохнул и позволил себе улыбнуться, сел на пятки за спиной Кенпачи, уткнувшись лицом в шею, все еще прикрывая ладонью глаза, но второй рукой можно было позаботиться о собственном члене, неожиданно заинтересованным происходящим. Он едва сдерживался, чтобы не потереться о капитана. Или, все-таки? Вдруг не заметит? Кенпачи уловил звук участившегося дыхания и хмыкнул:

― Похоже, ты там не скучаешь.

― С вами соскучишься, капитан, ― Юмичика отодвинулся и повернулся, укладывая его голову себе не колени так, чтобы не потерять доступ к члену, и улыбнулся, услышав новый поток ругательств, когда тонкое щупальце прошлось между ягодиц, лаская и раздвигая, стыдливо дотронулось до отверстия; одновременно особенно крупный цветок сомкнулся на члене. Кенпачи опять рванулся изо всех сил, цветы заискрились, лианы запульсировали сильнее.

― Юмичика, прекрати это.

― Не могу, капитан. Не хочу убирать двор.

― Скотина.

― Не знаю, что вам не нравится, капитан. Я тут просто сижу… ― он попытался и не смог отвести взгляда от приоткрытых губ, от тела, поблескивающего от пота и извивающегося в наслаждении, ― Никого не трогаю. ― От одной мысли, что сейчас происходит, бедра начинали дрожать, яйца поджимались, он был на самом краю. Капитан застонал сквозь зубы, когда осмелевшее щупальце скользнуло внутрь, а цветок поглотил весь член, по нему побежали волны сосущих движений. Глаза Юмичики засияли, голова мотнулась назад, лицо раскраснелось, он облизал ладонь и быстрее задвигал рукой.

Щупальце медленно налилось, стало толстым, бугристым, заскользило туда и обратно, потом по ложбинке между ягодиц и снова внутрь, извиваясь, дразня.

― Гад, ― задыхаясь, почти простонал Кенпачи, несколько раз вскинул бедра, стараясь пошире раздвинуть ноги, выгнулся, зарычал и излился в сердцевину цветка. Юмичика чуть слышно охнул, ловя в кулак капли собственной спермы, похожие на блики лунного света. Он не видел, как тело капитана обмякло и он провалился в сон, не видел, как полураскрывшиеся цветы льнут к загорелой блестящей коже, как он лежит, словно покачиваясь в гамаке из переплетенных лиан, в облаке аромата глициний и пота, с хищной улыбкой на побледневших губах. Зажмурившись, Юмичика раскачивался из стороны в сторону, кусая губы, чтобы не закричать, а волны оргазма прокатывались через него одна за другой. Когда они начали ослабевать, стало слышно, как он шепчет, скосив глаза на собственный меч:

― Чтобы я еще раз… когда-нибудь… начал дрочить в то время как ты… и не вздумай смеяться, ― открыл, наконец, глаза, в изумлении вскинул брови, разглядывая спящего капитана, как редкий рисунок, и медленно опустил его на татами. Щупальца то ли втянулись, то ли растаяли в воздухе. На грудь Кенпачи упал единственный белый лепесток. Юмичика вытащил из хакама руку, предварительно обтерев о нижнее кимоно, и взялся за меч: ― Я же мог умереть от оргазма, птица ты глупая с синими перьями. ― Меч самодовольно поблескивал в лучах низкого красного солнца. ― А с другой стороны, может, ты прав. Если перебрать силы ― уж лучше оргазмы, чем судороги и смерть.

Бросил последний взгляд на Кенпачи, не зная, что с ним теперь делать, в ужасе, что он проснется, если к нему прикоснуться, пятясь, дошел до окна, неловко перевалился через подоконник и исчез в жасминовой заросли. Хорошо, что меня не заметил.

***

Гин замолчал и скосил глаза на кресло напротив. Айзен предсказуемо спал, неловко пристроив голову между плечом и спинкой, чуть слышно похрапывая. Из угла рта тянулась нитка слюны. «Не буди лихо, пока оно тихо… а что, если завтра проснется с затекшей шеей? Так то будет завтра…» ― пронеслось в голове.

Он встал, стараясь двигаться как можно тише, и, пятясь, выскользнул в коридор.




Глава 7. Septima Noche

Гин проспал завтрак, не пошел играть в шашки со Старрком, гонять новобранцев с Гриммджо, до обеда валялся голым на скомканных простынях, ноги на подушку, и глядя в окно. Солнца не было видно, занавески трепал ветер, пахло шалфеем и горячей пылью.

Расчетливый страх перед Айзеном сменился расчетливым же безразличием. Гин никогда не думал, что устанет от игр. Интересно, чего добивался владыка? Все эти ночи, казалось, он изучал его, будто оттачивал новую технику, и чем быстрее Гин позволит ему победить, тем раньше сможет расслабиться и сочинить пару новых глав к собственной сказке. Он почесал в затылке. Очень странная техника. Айзен за все эти ночи ни разу не вытащил меч.

Ужин начался в молчании. Халибел сверлила взглядом тарелку, Барраган поглядывал из-под нависших бровей и кривил губы, даже вылеченный и обнаглевший Гриммджо перестал хамить и старался лишний раз не звенеть стаканом. Гин хмыкнул и заговорил о графике патрулей, новой системе видеонаблюдения и обмундировании новобранцев, пересыпая официальные сводки сомнительными анекдотами. Эспада забывали жевать и натянуто улыбались, а Гина несло. К десерту анекдоты сменились леденящими кровь историями о белом шинигами, убивающем взглядом, о холлоу в черной маске, который высасывает души сквозь стены, и о Куросаки Ичиго, самые сокрушительные победы которого произошли по случайности или ошибке. Видавшие виды бойцы зеленели от ужаса, а Гин под конец уже хохотал, подвизгивая, жмурясь, откинув назад голову. А когда приоткрыл глаза, наткнулся на изучающий взгляд Айзена. Звук упавшей вилки Нойторры отдался в ушах погребальным звоном.

После ужина дворец будто вымер, из-за дверей ― ни света, ни шороха, только эхо резвилось, гоняя по коридорам звуки шагов. Гин два раза стукнул в плохо прикрытую дверь, не услышав ответа, постучал еще раз, подождал, повернулся и тихо пошел прочь. У поворота его догнал ласковый голос, отражаясь от стен, рассыпаясь на тысячи шепотков:

― Гин, тебе здесь всегда рады. Даже стучать не надо. Иди сюда.

Комната освещалась парой десятков свечей, ветер играл с огнем, заставляя дрожать и корчиться тени на стенах. Гин решил, что в такой компании им тут вряд ли будет скучно, и подошел к окну. С вечера собиралась гроза, но сейчас небо щетинилось иглами звезд, было ясно и зябко.

― Закрой окно, а то свечи сгорят слишком быстро, будет темно.

Гин не пошевелился.

― Ты решил снизойти до Эспады со своими рассказами? ― Айзен уселся в кресло, положив ногу на ногу, чуть наклонил голову на бок и сморщился, будто холодный ветер бросил в лицо песок. ― Мне было приятно считать, что это только мое удовольствие. Хотя… вчера ты оставил меня спать в кресле, и у меня затекла шея. Думаешь, это можно рассматривать как покушение? ― его глаза опасно блеснули. ― Умные арранкары сегодня старались не попадаться мне на глаза.

Гин бесшумно шагнул ему за спину, положил руки на плечи, погладил кончиками пальцев ключицы:

― Mea culpa, владыка. Позволите искупить? Беспечность смертельно опасна с теми, кто страшен в гневе.

Айзен поднялся, обошел кресло и встал почти вплотную.

― Как мало, оказывается, надо, чтобы ты прикоснулся ко мне.

― Это все, чего вам хотелось, владыка? ― прищурился Гин. Он стоял неподвижно, пока у Айзена не дернулся уголок рта, и только тогда кивнул в сторону камина: ― раздевайтесь, ложитесь. Кстати, где у вас масло для таких случаев?

― В тумбочке в спальне, ― Айзен сбросил уже расстегнутый френч и вытянулся на лохматой овечьей шкуре, закинув руки за голову. ― Поторопись.

― Сейчас-сейчас, вы же не хотите, чтобы вместо масла я прихватил что-нибудь из других запасов?

― Не умничай, Гин, ― он закрыл глаза и вздрогнул, когда прохладные пальцы стиснули плечи, вынуждая перевернуться на живот. Почувствовал тяжесть тела на бедрах. ― И не ерзай.

―А это уж как получится.

Масло капало с рук, холодило кожу. Ладони Гина почти сразу стали горячими, тепло проникало внутрь, согревало, плавило мышцы, а от осторожных поглаживаний плеч и шеи по телу бежали мурашки. Айзен сжал зубы, чтобы не заскулить.

― И о чем была вчерашняя сказка?

― А сами как думаете, владыка?

― Думаю, ты опять наврал. Юмичика бегает за Иккаку, который бегает за Кенпачи, а бравому капитану плевать на всех, кроме своей девчонки, которая ему как дочь, и хорошей драки. И во всем этом нет ни капли эротики.

― Что очевидно для всех, кто дает себе труд видеть суть вещей. И все-таки в сказке была мораль.

― Никогда не обманывайте начальство? Да, да, вот здесь… и тут… посильнее…

― Почти угадали. В действительности, сказка была о скрытых мотивах и приоритетах, которые часто бывают сильнее долга и обязательств, а иногда ― и здравого смысла. Их полагается знать и использовать, по возможности тайно. Лейтенант Кусаджиши достойна восхищения, вы не находите? Я бы послал ей бананов, если бы они тут росли.

―А безмятежность? ― Плечи Айзена напряглись, и Гин легонько шлепнул его по спине и принялся изо всех сил растирать, до жжения и красноты.

― А безмятежность… ― он плечом вытер со лба пот, отбросил с глаз прилипшую челку, ― это способность не прятать мотивов и не стыдиться желаний. Если угодно, оружие против нас с вами, ― он на минуту задумался; лицо в свете свечей странно исказилось, губы сложились в несвойственную им грустную кривую полуулыбку, ― то есть, против богов. А еще есть удачная имитация безмятежности, которую я много лет имел удовольствие наблюдать у одного капитана. У него была страсть ― изучение человеческих душ, в этом он был талантливее Урахары, азартнее Заэля Апполо и безумнее капитана Маюри. За пятьдесят лет, что мы вместе, он потерпел поражение только один раз, ― Гин распустил пояс, сдвинул хакама Айзена вниз и начал мелко по кругу массировать крестец, сильно надавливая. ― В исследовании пределов преданности, ― потом перешел к ямкам у позвонков, долго задерживаясь на каждой, превращая мышцы в кисель, не давая опомниться. ― Мне посчастливилось наблюдать тот неудачный эксперимент. Хотите послушать?

Он наклонился, провел языком вдоль позвоночника и прикусил кожу у шеи, опять обмакнул пальцы в масло и продолжил, не дожидаясь ответа:

― В белом-белом городе, в белой-белой казарме жил Капитан Тишайший. Он ходил в белом плаще, служил старику с седой бородой, никогда не повышал голоса и всегда улыбался. К нему тянулись сердца рядовых и начальства, кошек и голубей, хотя насчет кошек я не уверен, ― Гин перешел к пояснице, от его дыхания шевелились крошечные волоски вдоль позвоночника. Владыка чуть слышно мурлыкал от наслаждения. ― Поскольку, неукоснительно следуя правилам, трудно достигнуть величия, капитан окружил себя тайнами, ходил по темным дорожкам и никого не щадил. Эксперимент по изучению пределов преданности проводился на молодых офицерах, и результат показал, что абсолютная преданность равна абсолютной зависимости, ― подопытный быстро теряет самодостаточность. Казалось бы, жуткое дело, однако, такое бывает чаще, чем можно предположить, например, в обыкновенных семьях.

Подопытных было трое. Один продемонстрировал склонность к зависимости без утраты личных приоритетов и был исключен из эксперимента. Другой… ― Гин на секунду наморщил лоб. ― Слабость, трусость, отсутствие собственных целей при наличии харизматичного руководства обеспечили абсолютную преданность… впрочем, это может случиться с каждым. Но наша история не о них. Третьей участницей эксперимента капитан занимался сам. Неясно, чем она его привлекла, может, в ней с самого начала проглядывала странная дикость, которая могла прорасти в способность к сопротивлению, а наш капитан уважал трудности. Однако, годы шли, новые дела требовали внимания, а преданность его лейтенанта ― да, девчонка добилась многого, ― не вызывала сомнений. Ему было скучно до судорог, досадно, что он предчувствовал если не вызов, то хотя бы загадку, а все оказалось до омерзения просто.

Гин виртуозно закончил разминать шею, пробираясь под волосы, накручивая их на пальцы, слегка потягивая, почти чувствуя эхо даримого наслаждения. Потерся щекой о спину владыки и взялся за напряженные плечи.

― Как-то вечером после отбоя капитан Айзен сидел у себя и что-то писал, кутаясь в любимое домашнее кимоно. После целого дня суматохи вокруг незваных гостей он устал, злился из-за мелких помех и в то же время не мог заснуть: один из старейших и самых важных проектов близился к завершению.

Хинамори просунула голову в дверь:

― Можно, тайчо? Не помешаю?

Каждый капитан – немного наседка, но все хорошо в меру. Пятьдесят лет назад щенячий восторг забавлял, потом стал раздражать, а тут пришлось опустить взгляд, чтобы скрыть ярость. Почему именно сегодня ей приспичило путаться под ногами? Строчки ложатся ровно, движения кисти успокаивают, как танец журавлей у пруда.

― Айзен-тайчо, можно, я еще посижу, посмотрю на вас? Я тихо. Я вас не побеспокою.

«Не убивать же ее ― в грядущем спектакле ей отводится не последняя роль».

Он писал, а тихое дыхание за спиной оживляло текст, наполняло слова силой. Жаль, не получится посмотреть, как это сработает. А хитрецу Ичимару, как всегда, достанется место в первом ряду. Он аккуратно сложил письмо и убрал в рукав.

«Не убивать, но вывести из игры по-другому. Не обижать. По возможности укрепить зависимость. Единственный способ…»

― Хинамори-кун, почему вы дрожите? Боитесь, вас постигнет судьба Абарая? Поверьте, я не Кучики-тайчо.

Закусила губу и отвернулась. Значит, в точку. Он подошел, встал на колени у нее за спиной и прикоснулся к плечу:

― Большинство капитанов любит своих лейтенантов, даже Кучики-тайчо, хотя… он, как всегда, не умеет или не хочет показывать чувства.

― Айзен-тайчо…

Не позволять повернуться. Он приложил палец к ее губам и поцеловал в уголок рта, мягко опустил голову к себе на плечо, дернул завязку чепчика и распустил волосы.

― Момо-сан, зачем вы их прячете?

― Ай…

Коснулся губами шеи под ухом, вдыхая чистый, чуть островатый запах болотных трав, и положил руку на грудь: она была совсем маленькая, теплая. Под ладонью напрягся сосок. Айзен слегка сжал его между пальцами и улыбнулся, почувствовав, как Момо задрожала.

― Шшш, Хинамори-сан, представьте, что будет, если нас услышат, ― руки скользнули на плечи и вниз, обнажая ее до пояса, и снова вверх, обводя грудь и худую спину с выпирающими лопатками. ― Хотите уйти? Хинамори-са-ан… ― она помотала головой, неловко вынула руки из рукавов и повернулась к нему. ― А то будет поздно.

Ее зрачки стали совсем большими, веки все тяжелели. Айзен не был уверен, что она слышит, ― его ладони на ее шее, большие пальцы гладят от подбородка к вискам, остальные запутались в волосах.

― Вы слушаете? ― в голосе, прежде бархатно-мягком, слышался отголосок колокольного звона. Или у нее шумело в ушах? Хинамори вздрогнула и открыла глаза.

― Да.

― Что да? ― он усмехнулся, очки блеснули, отражая огонь свечи.

― Все, Айзен-тайчо. Что хотите. Пожалуйста, ― это прозвучало совсем по-детски, и он опять потрогал ее мягкие волосы. Момо качнулась вперед, но Айзен держал ее за плечи и разглядывал тонкую шею, сморщенные соски и мягкий живот. ― Поцелуйте меня. И, ― она попыталась прикрыться, потом, словно решившись, положила ладони ему на грудь. ― Сделайте так еще.

Он дернул ее к себе, ткнулся твердеющим членом в живот, потерся, стискивая ягодицы. Она выгнулась, подставляясь всем телом под осторожные губы, и тихонько заскулила, обвисая у него на руках.

― Я для вас все...

― Правда? Я вас поймаю на слове. ― Румянец делал ее взрослее, внезапно раскрывшиеся глаза сияли почти пугающей искренностью. ― Покажите мне.

Момо закусила губу, поднялась на нетвердых ногах, оступилась, покраснела и принялась развязывать пояс хакама. Айзен смотрел, как падает ткань, накрывая босые ноги; циновки запестрели черными и белыми пятнами. Это был не стриптиз, она раздевалась сосредоточенно и беспечно, только подбородок дрожал.

― Ты боишься?

― Нет. Говорят, это не больнее тренировочной драки. Вот только…

― Страх перед неизвестностью и переменами, ― его уверенный голос проникал под кожу, заставлял тело вибрировать. ― Еще не поздно. Не передумала? ― она стояла совсем голая посреди комнаты, золотая в свете свечи, одну руку прижав к бедру, другой обхватив себя поперек живота. ― Повернись. Руки за голову, подними волосы. Выгнись. Пройдись по комнате.

Его рот наполнялся слюной. Для мелкой девчонки она была удивительно хорошо сложена. Выпуклый бархатистый зад был похож на луну, глядящую в щель занавески, в белом свете фигура Момо мерцала и серебрилась: узкие плечи и щиколотки, стройная шея.

― Повернись еще раз.

Грудь с напрягшимися сосками, похожая на низкие холмы в западном Руконгае, почти круглый год покрытые желтой травой. Крошечные ступни. Она раскинула локти, поднялась на цыпочки, выгнулась и застыла. Айзен бесшумно обошел ее, вдохнул горьковатый запах волос и шеи, провел ладонями по сияющей коже: плоский живот, полушария ягодиц, ― заставляя уронить руки, опуститься на пятки, качнуться назад. Если бы он не подхватил, не прижал к себе, она бы рухнула на пол.

― Что ты хочешь? ― эти соски, слишком крупные для такой небольшой груди, будто притягивали. Он просунул колено между ее ног. Рука двинулась вниз, на трепещущий теплый живот, к ямке пупка и ниже.

Она молчала, только дышала, как после драки с десятком пустых.

― Подойди к столу. Наклонись. Раздвинь ноги, ― Айзен начал развязывать пояс. ― Шире.

Она и так стояла на цыпочках, шире было просто нельзя.

― Встань на колени на стол и нагнись, ― его голос стал ниже на полоктавы.

― Айзен-тайчо…

― Ты еще можешь уйти. Решение за тобой.

― Я стесняюсь.

― Если ты это сделаешь, мне будет очень приятно.

Помедлив, она боком села на стол, подтянула колени и повернулась.

― Молодец. Опусти грудь. Раздвинь ноги, ― он неспешно продолжал раздеваться, пожирая глазами раскрытый поднятый зад. Свеча на столе золотила ее силуэт. Айзен, голый, стройный, не слишком мускулистый, стоял посреди комнаты и любовался. Потом аккуратно свернул одежду. Проверил письмо в кармане. Ее покорность нечеловечески возбуждала. Он погладил небольшой стройный член, торчащий чуть вбок. Подошел к окну, еще раз взглянул на луну и задернул занавеску, повернулся и посмотрел на Момо. Ее безмятежность начинала сводить с ума. Он неслышно приблизился, положил ладони на ягодицы, провел по спине, трогая мягкий пушок, надавливая на плечи, потом осторожно коснулся пальцем влажного бедра и раскрытой сочащейся щели.

― Молодец. Хорошая девочка.

Она вздрогнула, попыталась инстинктивно сжать ноги, но с явным усилием расслабилась, вздохнула и подалась назад, к пальцам, которые то скользили вдоль складок, то погружались внутрь, то трогали клитор. Большой, мокрый от смазки, поднялся выше, к темному пятну ануса, кружа и надавливая…

― Айзен-тайчо. Не надо.

…проталкиваясь на две фаланги.

― Не надо. Пожалуйста.

Почти выходя и проталкиваясь снова.

― Я не хочу ― так.

Айзен подумал, что самое время ее прогнать, но тело не соглашалось прервать игру. Не вынимая пальца, он подхватил ее и уложил животом на стол, ― плевать, что ноги болтаются в воздухе, навалился и укусил в плечо. Момо еле слышно вскрикнула и забилась под ним. Он вытащил палец и вытер каким-то черновиком; поднял ее и усадил, припадая к губам.

― Прости, не смог удержаться, ― и почувствовал, как она улыбается. И что это было? Неужели, наконец, вызов? Злость отступала, вытесняемая азартом.

У ее влажных губ был вкус зеленого чая. Айзен потерся членом о волосы на лобке, поменяв угол ― вдоль мокрой щели. Подхватил ее под ягодицы, приподнял и резко толкнулся внутрь. Ее губы раскрылись в беззвучном вскрике. Он поднял голову и увидел зажмуренные глаза и страдальческий излом бровей. Момо отпустила его плечи и откинулась спиной на стол, цепляясь за край руками. Он не пытался сдерживаться, хотелось заставить ее кричать то ли от боли, то ли от наслаждения. Ее грудь дергалась при каждом толчке, соски уже не торчали, напряженная шея блестела от пота, лица было не разглядеть под спутанными волосами. Как она смела отвернуться в такой момент? Почему-то это было невыносимо. Он нагнулся над ней, обнял ладонями лицо, заглянул в глаза.

Почему она не обхватит его ногами?

― Тебе должно быть хорошо. Давай, девочка, кричи для меня, ― ее оргазм казался делом чести, ради такого можно попробовать задержаться. ― Пожалуйста. Тебе должно быть приятно, ― он не узнавал голоса, ― этот жалкий шепот не мог быть его. Как и эта девчонка, если не может сделать, что говорят. ― Если ты не кончишь, как я буду жить дальше? ― им овладело вдохновение отчаяния. Если тут пролегает граница преданности, если эксперимент провалился, а абсолютная преданность оказалась мифом ― месть его будет достойной. ― Я не смогу жить. Я повешусь. На башне. Или зарежусь. Или зарежу тебя. Где твое чувство долга? Почему ты отказываешь мне в такой ерунде? Оргазм – маленькая смерть, умри для меня понарошку, девочка, Хинамори-кун.

Он не заметил, как начал покрывать ее поцелуями. Вялые губы сперва приоткрылись, потом она их закусила, и он стал целовать глаза, скулы, шею и грудь, так было проще, потому что рот был занят, все-таки странно было шептать эту чушь, когда тело вышло из-под контроля и он задрожал, застонал, впившись зубами в собственное запястье, кончая в нее. Подхватил на руки и прижал к себе, а она обняла его руками и ногами.

― Айзен-тайчо, ― шепот был едва различим. Она казалась маленькой, измученной и очень сонной. Интересно, когда у нее под глазами появились круги?

Он отнес ее на постель в углу, аккуратно вытер, помог одеться, укрыл любимым домашним халатом и долго сидел над ней, спящей, и слушал, как она дышит. Свеча затрещала и стала гаснуть, под окном прошагал патруль: сменилась третья стража. Айзен вздохнул, в последний раз коснулся ее волос, встал и пошел к двери. Пора приниматься за дело и обставлять сцену собственной смерти, скоро рассвет, а работы много. Придется чуть-чуть изменить план: теперь делом чести было, чтобы его нашли зарезанным, висящим на башне, и лучше всего, если его обнаружит Момо.

***

Гин последний раз провел ладонями по спине владыки и вытер со лба пот. Он так и не понял, зачем было дразнить льва. Может, чтобы почувствовать себя живым? Когда он успел соскучиться по свободе? Айзен не шевелился, можно было надеяться, что он опять уснул.

― Даже самый преданный… раб не в силах совершить невозможного. Как бы нам этого ни хотелось. Хороший властитель должен понимать такие вещи, ― тихо проговорил он и вздрогнул от вкрадчивого ответа:

― Я это понял. Недавно. Спасибо за сказку, Гин, и за массаж. Ты, как всегда, превзошел сам себя, ― голос изменился, теперь казалось, Айзен улыбается. ― Самое малое, что я могу для тебя сделать ― отплатить той же монетой. Пожалуйста, слезь.

Гин перекатился и сел на краю шкуры, всей позой выражая смирение. Его улыбка была безукоризненно вежлива, в прикрытых глазах отражался огонь камина. Айзен зарылся пальцами ног в мех, опираясь спиной о кресло:

― Иди сюда. Ближе. ― Гин подполз на коленях, владыка коснулся его щеки, большим пальцем провел по скуле, по губам. Не спеша расстегнул форменный арранкарский френч. Ладони скользнули с груди на плечи и по рукам, раздевая. ― Тебя возбуждает беспомощность?

Гин дернулся, ощутив, что не может вытащить руки. Пару секунд не мог совладать с паникой, потом улыбнулся:

― Нет.

― Неудивительно. Это чаще бывает у женщин, ― милостиво улыбнулся владыка и, сдернув с него френч, швырнул в темноту за кресло. ― Расслабься. Иди сюда, ― и потянул его за руку. ― Ты ведь меня не покинешь? Знать бы еще, что тебя держит, ― раздвинул колени, освобождая место для Гина, и мягко уложил спиной на грудь. ― Ум не всегда совместим с преданностью, однако, некоторые хитрецы научились ее имитировать. Хотелось бы знать… ― его рука небрежно блуждала по голой груди, шепот ерошил легкие белые волосы на затылке. ― Я тоже хочу рассказать тебе сказку. У одного короля был шут…

Король ценил его ум и острый язык, я пуще ― безжалостность в словесных и прочих баталиях. Шут смотрел на мир через нагловатый прищур, всегда видел глубже фасада и с неизменным изяществом заставлял оппонентов дрожать от бессильной ярости, что радовало владыку, ибо вселяло уверенность в уязвимости сильных мира сего. Шутам дозволено многое, даже насмешки над господином, только их преданность должна оставаться вне подозрений. Однажды король заметил, что верный шут стал исчезать, а когда возвращался, был тише обычного и улыбался иначе. Владыка встревожился и отправил слугу проследить. Тот докладывал странные вещи: шут шастал в подлунный мир, где встречался с принцессой враждебного царства духов, злил и смешил ее, а когда она не смотрела, порой забывал улыбаться. Услышав истории, как они прятались в мусорных баках, как шут с искрящимися глазами незаметно жевал прядку ее волос, король не поверил и решил убедиться сам. И как-то ночью он, признанный мастер иллюзий и маскировки, крался за верным шутом. Любопытство привело его к кладбищу на холме, где тот развлекался с принцессой.

Айзен перебирал тонкие волосы Гина, гладил впалый живот, рисуя круги и зигзаги:

― Ты слишком худой. Тебе надо следить за собой. На чем я остановился? Ах, да, сначала им помешали ее друзья, и шут поспешил удалиться. Но вскоре принцесса осталась одна, разлеглась на траве, заложив руки за голову, и тихо, будто не надеясь быть услышанной, позвала, глядя в небо:

― Ичимару-сан, почему бы вам не вернуться? Кажется, мы не закончили… ― вздохнула, свернулась калачиком и закрыла глаза. ― Не судьба. Такое вот мое счастье.

Кучики Рукия почти спала, когда кто-то тихо сел рядом. Она почувствовала, как теплое бедро прижалось к спине, посмотрела вверх ― голова загораживала звезды, в темноте было трудно рассмотреть лицо, но этот растягивающий слова голос невозможно было ни с чем спутать:

― Что вы хотели закончить? Беседы о смысле жизни? Или… что-нибудь более занимательное? ― она усмехнулась, и Гин отвел прядку волос с ее лба: ― Сегодня впервые за много лет на вас легко смотреть, Кучики-сан. Когда-то у вас это было – свобода быть собой и радость делать, что хочется. А потом ушло, утекло, как вода из проржавевшей кружки. Жизнь вас старательно пожевала: прыжок из грязи в князи, потом гибель этого идиота, которую вы себе так и не простили. Кстати, когда-нибудь вам придется это сделать, если не желаете сдохнуть жалкой тенью самой себя.

Она отвернулась. Внизу под холмом один за другим медленно гасли огни.

― И тем не менее это моя вина.

― Вы уверены? ― заговорщически прошептал он, склонившись к самому ее уху, почти касаясь губами. ― Подумайте еще раз. Иногда взять на себя вину более чем удобно… потому что избавляет от необходимости думать и действовать. И побеждать. Если один раз что-то пошло не так, слишком просто возненавидеть себя и начать плыть по течению. Я прав? Принцесса Кучики? А потом так приятно разыгрывать из себя жертву, упиваться мечтами о заслуженной каре и гордо идти на смерть. Я мог бы убить вас тогда на мосту. Или вашего капитана.

― Перестаньте. ― По переносице скатилась слеза, он поймал ее кончиком пальца. ― Чего вы хотите добиться?

― Бурной реакции, ― Гин посмотрел на свой мокрый палец. ― Но не такой, ― и, ухмыляясь, добавил, как трепетный паладин, умоляя о поцелуе: ― Меня так давно не били по морде…

― Не дождетесь, ― Рукия почти с сожалением отстранилась и села, скрестив ноги. ― Когда вы ушли, нас прервали за более интересным занятием, ― взяла его руку в свои и, глядя в лицо, аккуратно слизнула слезу с пальца. Его глаза удивленно раскрылись. ― Ну вот, мне удалось невозможное, посмотреть в глаза самому Ичимару Гину. Это надо отметить.

― Как? ― он сглотнул.

― Я просто сделаю, что хочу.

― И что же? ― казалось, слова приходилось проталкивать сквозь сжатое горло. Она не ответила, только раскрыла его ладонь и коснулась губами линии жизни. Подушечек у основания каждого пальца. Запястья, где бился пульс, ― от сухих, почти невесомых губ было щекотно, тревожно и зябко, ― и потянулась к лицу, темной тени на фоне звезд, но он успел приложить к ним палец, не давая приблизиться, словно взывая о тишине. ― Вы знаете, чем это может кончиться?

― Знаю.

― Так уверены в собственной неотразимости, принцесса?

Ей шла хулиганская ухмылка руконгайской шпаны.

― Просто пытаюсь проверить, как далеко я смогу зайти.

― Проверка собственной смелости, глупости или моей...

― Слабости… неразборчивости… может, просто пытаюсь узнать вас поближе. Или не в силах отказать себе в удовольствии.

― Не будет ли это слишком близко, Кучики-сан?

― Хотите уйти?

― Не дождетесь, ― он осторожно взял ее лицо в ладони, поцеловал в нос и улыбнулся, когда она увернулась. ― Если вы не делали этого раньше, вам не слишком понравится.

― Не сомневаюсь. Как может понравиться то, в чем замешаны вы? ― Рукия закрыла глаза и вздохнула, опускаясь на траву, притягивая его к себе, пытаясь не вцепиться, не вжаться изо всех сил, растворяясь в сумасшедшей нежности рук, которые почему-то все не решались дотронуться до ее груди, гладких губ со вкусом китайского чая и сушеной хурмы, языка… Она хихикнула: кто бы мог подумать, что язык Ичимару Гина может быть таким нежным? Распустила пояс хакама и попыталась выскользнуть из одежды.

― Вы не слишком торопитесь?

― Позавчера меня чуть не убили, кто знает, ― в следующий раз Орихиме-сан может и не успеть.

― Почему я? ― он лег рядом, опираясь на локоть; осторожно прочертил пальцем от ямки у шеи до живота, края кимоно разошлись, обнажая грудь. Опустил голову ей на плечо, щекоча волосами.

― Иногда вы меня смешите, иногда раздражаете до смерти, но я никогда не знаю, чего от вас ожидать.

― Как хорошо быть шутом, ― он нагнулся к ее соску, потерся щекой и обвел языком, потом коснулся губами. Рукия еле слышно застонала и подалась навстречу, прижимаясь к нему всем телом.

― Как хорошо быть принцессой ― им редко отказывают.

― Поверьте шуту – нет ничего смешнее отказов.

― Мне в самом деле плевать, почему вы выбрали меня, здесь и сейчас, особенно, если вы не сбежите в процессе. Хотя вру, не плевать, но об этом не стоит. Почему вы вернулись?

― Вы звали. Я догадался, зачем, ― он опустил голову, трогая ее грудь кончиками волос, пальцы кружили вокруг сосков, низ живота наливался жаром, ― К тому же… я просто хотел вас увидеть.

Рукия с шумом втянула воздух, выгнулась, сбрасывая остатки одежды.Неспешные ласки сводили с ума, но он не торопился двигаться дальше.

― Только увидеть? ― Гин усмехнулся и посмотрел ей в глаза, потом оглядел всю, задержав взгляд на вытянутых ногах с поджатыми пальцами. Будто почувствовав взгляд, Рукия чуть развела колени и пошевелила пальцами. ― Мне почему-то кажется, что вам до смерти страшно. Вместе с одеждой с шута облетают маски, как луковая шелуха, и в конце не останется ни одной. Ичимару Гин будет гол и беззащитен, как рак-отшельник, лишившийся раковины. А может, его просто не станет, потому что шут целиком состоит из масок.

Он тихо хихикнул, чуть дребезжащий звук слился с яростным звоном цикад:

― Это месть за психоанализ?

― Просто попытка общаться на равных, ― она потянулась к его щеке, но не решилась дотронуться. ― Сделайте уже это, а? Мне надоело лежать в луже. Хотите, закрою глаза?

― Я весь в вашей власти, ― он перекатился на спину, чтобы она оказалась сверху.

― Не уверена, что знаю, что с вами делать, к тому же… ― ветер прошелестел в листьях над головой и тут же стих. ― Уж лучше вы, чем я, ― Рукия осторожно дотронулась до его лица, жилистой шеи, погладила безволосую грудь. ― И мне тоже страшно, ― потянулась к завязкам хакама. Гин перехватил ее руку, поднес к губам, целуя кончики пальцев, глядя на темные кроны деревьев на фоне чуть более светлого неба. Вздохнул, на секунду зажмурился и медленно уложил ее на разбросанную одежду.

Луна давно зашла, фонарей не было видно за склоном холма, бледный силуэт Рукии освещали звезды да редкие светляки. Прохладные губы Гина щекотали ладонь, как лепестки хризантем, она не заметила, как он разделся, только почувствовала рядом теплое тело. От легких, жадных, будто голодных поцелуев шумело в ушах, становилось труднее дышать. Его руки казались огромными у нее на груди, на лице, в волосах; пальцы словно оставляли светящийся след. Потом ― слишком быстро или слишком медленно ― они коснулись колен, нырнули меж влажных бедер и двинулись вверх, вызывая дрожь. Или это дрожат его руки? Она инстинктивно сжала колени, Гин замер, обернулся и посмотрел ей в глаза, приподняв бровь. Рукия улыбнулась и потянула его на себя.

Он был тяжелым и теплым, о шелковистую кожу хотелось тереться всем телом, запах шалфея кружил голову, губы дразнили и улыбались ей в рот. Твердый горячий член неловко ткнулся в живот, она раздвинула ноги и почти заскулила от облегчения, когда его бедра устроились между ними, член заскользил вдоль ее мокрых складок. Она всхлипнула от почти болезненного нетерпения и попыталась направить его в себя. Гин прервал поцелуй и опять попытался что-то прочесть в ее взгляде, на этот раз без улыбки, лицо ― темным пятном в белом нимбе на фоне звезд. Что он пытается разглядеть? Рукия тихо дотронулась до его щеки, обняла ногами, проглотила очередной полувздох-полувсхлип и зажмурилась, когда он сжал ее плечи и медленно начал толкаться в нее, каждый раз проникая глубже, закусив губу, совершенно беззвучно, уронив голову, спрятав лицо у нее в волосах. Это было… терпимо. Необходимо. И великолепно, как первые капли дождя после засухи, падающие в пыль. Не было сокрушительного наслаждения, и это длилось недолго. Только потом, когда он обмяк и сполз вниз и немного набок, спрятал лицо у нее между плечом и шеей, стало понятно, насколько ей стало легче дышать. Она улыбалась от уха до уха, чувствовала кожей его улыбку, перебирала волосы и гладила спину. Хотелось прыгать, смеяться и благодарить, но это было бы глупо. И разговаривать глупо, потому что ничего важного они друг другу не скажут.

Светляки вспыхивали и гасли, цикады начали затихать, ноги ― зябнуть, видимо, скоро рассвет. Рукия тихо выбралась из-под него, встала, погладила по плечу, прощаясь, быстро оделась и отправилась досыпать в шкаф к Куросаки. Гин тоже встал, подобрал разбросанную одежду, и, не оглядываясь, как был, голый, худой и длинный скрылся в небесной дыре.

***

Айзен лениво поглаживал его грудь, наслаждаясь неровным биением сердца под пальцами.

― Я знаю, что ты не спишь. Ты слишком старательно дышишь.

Белые ресницы дрогнули.

― Вы все время были там, Айзен-сама?

― Разумеется. Это было прелюбопытное зрелище.

― С Кьёка Суйгецу? ― голос Гина вдруг зазвучал безжизненно, как шорох сухой травы или стук рассохшейся рамы.

― Истинный полководец даже спит со своим мечом.

― И что из этого было иллюзией?

У Айзена было отличное настроение:

― Кто его знает. Может быть, вы, Ичимару-сан? ― было слышно, как он улыбается. ― Все. Или ничего. Даже без Кьёка Суйгецу для вас это было чем-то одним, для нее – другим, для меня – третьим. Так устроен мир.

Гин вежливо улыбнулся, привычно сощурив глаза:

― Разумеется. Как я мог забыть? ― встал, подхватил одежду и, выпрямив спину, направился к двери, казалось, полностью поглощенный задачей преставления ног.

― Гин! ― Он продолжал идти. Не обернулся, даже не вздрогнул. ― Офицеру не подобает тайно встречаться с врагом. Боги могут разгневаться, ― владыка казался расслабленным и безмятежным, будто рассказывал грустную повесть о лепестках хризантем, которые гнутся под тяжестью снега с дождем и облетают на камни. Их белизна сливается с цветом размокшего снега, по ним ходят птицы с красными клювами. А ночью будет мороз.

Никто не заметил, как хлопнула дверь.



Глава 8. Эпилог

В караулке было прохладно: никто не знал, как работает кондиционер, Заэль Апполо никому не давал к нему прикасаться. Халибел откинулась в кресле, задрав ноги на спинку стула, грея руки о чашку кофе на животе, время от времени поглядывая в мониторы.

― Сидит?

― Нойторра, сколько тебя просить не подкрадываться!

― Сидит, ― на экране в нижнем ряду крошечная фигурка застыла на подоконнике, вытянув одну ногу и свесив руку с колена другой. Гин неподвижно глядел в пески за стеной. ― Уже третий день так сидит, ― Нойторра глумливо хихикнул. ― Смотрит, как движутся волны.

― Ямми сказал, ― он в последнее время часто бывал у владыки.

― Ямми следовало расколоться раньше! ― Нойторра швырнул секиру в угол, выщербив кусок из стены.

― Ямми лоялен. К тому же, скажи он – что-нибудь бы изменилось?

Нойторра плюхнулся в кресло, начал жевать бутерброд и потянул к себе чайник, чтобы не говорить, что это избавило бы его от недели страха.

― Я вчера пьяный был, мимо шел. Дверь у владыки открыта вот на столько, ― он несильно раздвинул пальцы. ― Свет в коридоре, как линия поперек, ну, я и остановился. Владыка с Ямми пилили дрова и говорили про улучшения для арранкаров. Типа, эмоции делают нас уязвимыми. И про меня, ― он раздраженно махнул рукой, опрокинул чашку, по столу начала расползаться темная лужа. ― Что теперь, чучело из меня сделают и сражаться пошлют? И Ичимару сидит теперь, ― длинный палец вытянулся в сторону монитора. ― Тоже чучело. Что ― все там будем? Ямми не пожрать, Гриммджо не подраться? Мне не…

― Что тебе не? Чего ты боишься, Джируга?

― Я ничего не боюсь! ― от удара о стол кулаком подпрыгнули чашки. ― Даже… ― он хотел что-то добавить, но передумал.

― Даже меня? Или…

― Заткнись. Если даже Гин…

― А что Гин? Владыка сделал ему подарок, позволил встретиться со своими страхами. Выживет – станет сильнее. Убери лужу.

Нойторра еще ворчал и шуршал полотенцами, когда резко прозвенел сигнал, на экране в правом ряду мелькнула рыжая голова, потом черная. Халибел не спеша поднялась, поставила чашку на кипу бумаг и нажала несколько кнопок. Где-то поехали двери, завыли сирены, замигал свет. Минуту подумав, она нажала еще одну кнопку и сухо произнесла в микрофон:

― Добрый день, Ичимару-сан. В Лас Ночес осадное положение, части быстрого реагирования развернуты по тревоге, все офицеры обязаны незамедлительно явиться по месту приписки, ― и, после паузы, тише: ― Айзен-сама вас ждет. Похоже, у нас гости.

Конец.


Пост-эпилог

Гин отвернулся от монитора к песку и сероватому небу. Слова Халибел еще звучали в ушах.

Вчерашнюю ночь он провел без сна, собирая себя по кусочкам и доказывая ― тщательно, на примерах, почему нет ни единого шанса, что его жизнь могла быть иллюзией. Одна кошмарная ночь, несложный спектакль, пара дней валяния дурака ― невысокая плата за выход из глупой игры, где только один игрок, он же и победитель.

Ответить на вызов или еще посмотреть в окно? В безжизненном минуту назад взгляде мелькнуло веселье. Гин провел рукой по лицу, подправляя улыбку, мягко соскочил с подоконника и направился к двери.

Следующая сказка обещала быть интересной.

Конец.

"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"