Другая Эйлин Принц

Автор: Kassy
Бета:нет
Рейтинг:PG
Пейринг:СС, ВК, нжп, нмп; в эпизодах АД, ИК, Хагрид, кентавры, ЛМ, НМ, ЛЭ
Жанр:Action/ Adventure, General, Missing scene
Отказ:Пишу для своего (и вашего) удовольствия, на лавры Роулинг не претендую)
Цикл:Другая Эйлин Принц [0]
Аннотация:События происходят на четвертом курсе обучения Гарри, хотя его самого здесь не ожидается. Действующие лица - студенты Дурмштранга, оставшиеся за кадром, и девушка со знакомым из поттерианы именем. Турнир еще не начался, а некоторым из дурмштранговцев уже предстоит небольшое испытание. Возможно, кого-то из них ждет нечто лучшее, чем Кубок...
Комментарии:Это мой первый выход в свет, так что буду рада любым вашим замечаниям.
Каталог:AU, Школьные истории, Книги 1-7, Русские в Хогвартсе, Второстепенные персонажи
Предупреждения:AU
Статус:Закончен
Выложен:2012-02-03 18:57:33 (последнее обновление: 2012.03.23 13:42:38)
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1.

Студенты и преподаватели Хогвартса и гости из Шармбатона и Дурмштранга не ожидали от этого дня ничего необыкновенного – если не считать выбора чемпионов для Тремудрого Турнира. Событие, конечно, редкое, волнующее, а выбор Кубка непредсказуем. Однако что–то из ряда вон выходящее обещала бы разве что профессор Трелони – а она не в счёт.

Вот, скажем, Никита Поляков, студент последнего курса Дурмштранга, умный, талантливый, симпатичный (впрочем, свою характеристику он и сам с большим удовольствием изложит). Если бы ему сообщили, что он попадет в настолько трудную ситуацию, что не сможет из нее выбраться без посторонней помощи, он бы выпалил в шутника каким–нибудь хорошим, мощным заклинанием. Если бы шутник увернулся и продолжил тему – эту постороннюю помощь ему окажет девушка – Никита бы ржал, как конь бывалого гусара. Как целый табун таких коней. Какая–то девчонка может то, чего не может он? Она хоть красивая? Не очень? Ну вот и не предлагайте.

Юная леди Эйлин Принц не станет так бурно реагировать, если ей сказать, что она и будет той самой девушкой, которая сломя голову побежит выручать Никиту. Мисс Принц умеет держать себя в руках. Она приподнимет левую бровь и предложит предсказателю пройти у ее отца курс трудотерапии – очень эффективное средство от странных мыслей, многим хогвартским студентам помогает; вон там, в подземельях, спросите профессора Северуса Снейпа. Если же она услышит новые предсказания – мол, она полдня пробегает по Запретному лесу в компании малознакомых юношей, да еще и мантию перепачкает... Что ж, мисс Принц знает несколько действенных зелий, надежно устраняющих различные помрачения разума, и, если понадобится, силой вольет их в незадачливого предсказателя. Она заботится о здоровье окружающих, хотя тщательно это скрывает.

Если Виктору Краму сообщить, что этим вечером он будет вести долгий и обстоятельный задушевный разговор (о квиддиче, девушках и жизни) со своим однокурсником Поляковым, которого уже шесть лет на дух не переносит, Виктор не будет ни палить заклинаниями, ни давать рекомендаций. Он просто лишний раз задумается: правильно ли он поступает, выполняя на матчах знаменитый финт Вронски? Это, конечно же, эффектно, но кто-то может сильно удариться головой и выбить из нее остатки разума, и потом до конца своих дней нести околесицу. Кое–кто, правда, это делает и без финта Вронски.

Но жизнь непредсказуема. Особенно в магическом мире.

***

– Господа, могу я поинтересоваться, что здесь происходит?

Господа – двое взъерошенных мальчишек с палочками на изготовку (один из них – тот самый ловец болгарской сборной) и еще двое немного в стороне – поворачиваются к ней. Они явно не горят желанием ни видеть ее, ни посвящать в свои планы, да и она бы прекрасно обошлась без их общества – а вот их планы ее интересуют, их, скорее всего, придется скорректировать.

Один из беспокойных господ, не опуская палочки, выдает какую-то низкосодержательную речь: нахально прогоняет, еще и имя ее перевирает.

– Не Элли, а Эйлин, – голову повыше, взгляд построже, голос холодный, как полярная ночь в Дурмштранге, второй день подряд вызывающем ее недовольство. – Всего пять букв, не думаю, что это так сложно запомнить – или я преувеличиваю умственные способности студентов Дурмштранга?

– Какая грозная юная леди, – ухмыляется это чучело, как же его зовут… Поликарп? Полиграф? Их директор называл его по имени, когда они только прибыли, и уже тогда на него сердился – уже тогда тот вздумал проявлять свой дурной характер. – Чем же я заслужил вашу немилость, принцесса?

– Не принцесса, а Принц, будьте любезны, – тоном интеллигентной беседы, как если бы она на великосветском приеме рассуждала о различиях между Моне и Мане, а не в глухом хогвартском коридоре встревала все глубже и глубже в конфликт с непростыми представителями братской школы. И зачем только?.. Леди из приличных семей не вступают в мужские ссоры. Благородные представители достойнейшего факультета Слизерин не позволяют себе публичного выяснения отношений с кем бы то ни было.
А префекты следят за порядком и выполнением школьных правил, они ведь не для красоты написаны. Дурмштранговские пижоны доколдуются до того, что стены закачаются, а где Эйлин со товарищи будут спать, если замок рухнет? Этим четверым хорошо, у них корабль есть, а у Хогвартса нет корабля. Хорош будет Хогвартс, если в полном составе к ним ночевать попросится.

И так уже ухмыляются. Девушки, видите ли, в их великом и могучем языке принцами не бывают. Уже не только этот – вспомнила, Поляков! – а и его дружок, и второй, который вместе с квиддичной звездой, – а вчера показался неплохим парнем. «Не суй свой нос в чужие дела!» – не говорят, но думают – а для нее это почти одно и то же. И только квиддичная звезда держит лицо булыжником и делает вид, что ее это не касается.

Фамилия им не нравится. Нос им не нравится. Эйлин им не нравится.
Леди из приличных семей не обращают внимания на чье–то недовольство своими фамилиями. Леди из приличных семей своими фамилиями гордятся. Это наследство и память предыдущих поколений, их честь и заслуги – вот у нее, у Эйлин, в роду выдающиеся зельевары, гениальные легилименты – но не объяснять же сейчас?

Хотя кое–что объяснить всё же придется.
– В Хогвартсе крайне нежелательно применять магию в коридорах, – начать негромко, чтобы внимательно слушали, не быстро и не медленно, выделяя каждое слово; вспомнить отцовские лекции – может, и про «закупорить смерть» ввернуть? – Тем более запрещено устраивать дуэли. Ваше заклинание, войдя в контакт с древней магией, которой пронизаны эти стены (эффектный взмах рукой, дружки Звезды и Пижона оборачиваются посмотреть на стены), может вызвать магический конфликт, последствия которого никто не может предсказать – но, скорее всего, они вам не понравятся. Стены могут решить, что вы нападаете на них, и нанесут ответный удар – а вы сможете противостоять нескольким тоннам агрессивно настроенных булыжников?

Плохо, Эйлин, плохо. Вяло и неубедительно. Северус бы им такую лекцию прочёл о вреде древней магии для пустых, но горячих дурмштранговских голов… К маглам бы сбежали.
Но квиддичную звезду, похоже, наконец затронуло. Это хорошо, он среди них не самый безнадёжный – может, и остальных уведет.

– Нам действительно лучше уйти, – выдавливает. Такое впечатление, что не умеет пользоваться своим собственным голосом. Северус умеет. Вот только его здесь нет, придётся выкручиваться самой. Что ж, посмотрим, – может ли она как префект убедить гостей уважать правила принимающей стороны.

– А если не уйдём, а? – веселится проклятый Поляков; надо же вставить палки в колеса, во–первых, конкуренту по… как это по–русски? Два медведя в одной… как ее… Не уживутся, в общем, самодостаточный пижон со звездным мальчиком, а тем более с девчонкой, вздумавшей их себе подчинить – какова нахалка!
– Что делать будешь, принцесса? Силой прогонишь? Ну начинай, вдруг нам понравится!

– Ник, пойдем, – вмешивается его приятель.

– Что делать буду? – улыбается Эйлин; на нее находит вдохновение, от ее улыбки замерзает вода в озере, Поляков все еще ухмыляется, но уже не так противно. – Например... разорву на себе мантию и юбку. И громко закричу: «помогите!». Кто–нибудь услышит, заинтересуется, прибежит. Обязательно придут преподаватели. И что они увидят? Перепуганную полураздетую девушку в компании четырех дорогих гостей? Ваш директор будет счастлив скандалу с вашим участием, не так ли? Я, знаете ли, ни разу за четыре года в этой школе не дала повода мне не верить – а вы только что приехали, и на что вы способны – пока неизвестно…

Поляков ухмыляется совсем по–другому. Остальные не ухмыляются вообще. Крам смотрит на Эйлин так же, как она в начале своей зельеварческой карьеры смотрела на консервированных тараканов – это потом Северус приучил не воротить нос от ингредиентов.

– Это низко, – второй раз на ее памяти звездный юноша открывает рот. Он, оказывается, ревнитель честности и порядочности. Он правильный. Учился бы в Хогвартсе, попал бы на Гриффиндор. Наверное, его в чемпионы выберут – а может, все же Полякова. Иди уже, чемпион.

Уходит. Его приятель идет за ним. Думает что–то вроде «а поначалу казалась нормальной девушкой». Эйлин до сих пор не знает, хорошо или плохо то, что она владеет легилименцией.

– Вот, значит, что имел в виду наш директор, когда рассказывал нам о факультете Слизерин, – да перестанет он когда–нибудь ухмыляться?! И не заглядывать в его мысли – один раз уже заглянула, вчера вечером, в ужас пришла – как он живет с такой кашей в голове! – Далеко пойдете, принцесса.
– Польщена, – Эйлин удостаивает его легким кивком, пропускает вперед и добавляет в спину:
– Всё же будьте добры запомнить: я не принцесса. Я Принц.

***

Одна из лучших студенток курса, подающая надежды юная зельевар, ученица достойнейшего (только попробуйте поспорить!) Мастера Зелий, а теперь, с началом пятого курса, еще и префект Эйлин Принц вколачивает каблучки в пол коридоров Хогвартса. Эйлин с первых дней пребывания на ответственном посту стремилась к авторитету среди студентов… Впрочем, при чем тут первые дни префекта? Если ты имеешь честь носить зеленый галстук, за тобой наблюдают ещё с первых дней учебы. А планку нужно держать с первой поездки в Хогвартс–экспрессе.

Особенно если ты при этом дочь слизеринского декана.

Эйлин знает, что ее имя – в честь бабушки, фамилия – в честь нее же. Внешность и характер от отца – поэтому толпы поклонников ей не грозят. Она и рада. Она знает, что после окончания Хогвартса поступит в Университет высшей магии и станет лучшим в мире Мастером зелий. Увлеченно занимается зельеделием, читает тонны книг, пишет статьи в умные журналы (правда, пока в качестве отцовского соавтора, но ещё всё впереди!), изучает иностранные языки, русский и французский, на которых говорят в лучших магических школах мира.
Всё, чтобы не подвести профессора Снейпа.

Прическа идеальна, одежда безупречна, лицо в полном порядке, ни капли эмоций. На душе кошки скребут.

Леди из приличных семей не грозят юношам (Мерлин, как неловко!), а решают вопросы так, чтобы у всех действующих лиц осталось впечатление, будто этого они и добивались. Префекты факультетов умеют решать споры так, что после окончания школы их хоть в Визенгамот бери, на должность верховного судьи.
А она что? Проходила мимо. Услышала шум, подошла разобраться. Оказывается, дурмштранговские гости не просто приехали в турнире участвовать, а привезли с собой свои ссоры и споры, кто бы сомневался, мальчишки – они и в Дурмштранге мальчишки. Не нашли лучшего места для дуэли, чем хогвартские коридоры.

А она, Эйлин, должна такие безобразия предотвращать. Во–первых, в коридорах действительно колдовать нежелательно («агрессивно настроенные булыжники, – фыркает про себя леди префект, – это надо же было додуматься!»). Во–вторых, в случае нежелательных последствий кого попросят ответить? Директора принимающей школы, который не обеспечил безопасность. А директор спросит с деканов, в частности с Северуса.
А Северус спросит с префектов. В частности с Эйлин.

Все думают, что деканской дочке всё с рук сойдёт. Может, и сойдёт, только проверять она не хочет. Она хочет быть безупречной. Чтобы говорили «Мистер Снейп вырастил такую леди». Чтобы говорили «какая умница – вся в отца».
А из этой глупой ситуации можно было выйти с большей честью. За ту чушь, которую она несла, её умницей не назовут.
Ей еще учиться и учиться…
Ей еще первокурсников на завтрак собирать. Как хорошо, что сегодня суббота – после завтрака можно будет прогуляться по лесу. Подумать.



Глава 2.

По озеру идут волны. С деревьев в Запретном лесу испуганно слетают птицы. Дурмштранговский корабль раскачивается.
Это студенты Дурмштранга, элита, краса и гордость, веселиться изволят.

– Прогнала?!

– Не прогнала. Мы сами ушли.

– Выставила?

– Да мы бы сами ее выставили, но не связываться же!

– Девчонка! Вы не поговорили, потому что вас одолела девчонка!

– Какая?

– Хоть симпатичная?

– Из зеленых. Какая там симпатичная, смотреть не на что.

– Ну не скажи, что–то в ней есть.

– Ага, скверный характер и доверху самомнения.

– Это не та, которая с косой черной? Со значком еще, типа, самая главная?

– Ага, с косой. И бледная. Как будто на улицу совсем не вылезает. Змеюка.

Один из мальчишек, очень высокий, с веснушками на носу и самодовольной ухмылкой, до этого молчавший, решил высказать своё ценное мнение:

– Да что б вы понимали в женской красоте! Она классная!

– Эй, ничего не перепутал? Мы про одну и ту же говорим?

– Да, про нее, - ответил он, закладывая руки за голову. - Про Принцессу.

– Она же Принц! – сообщил парень, сидящий рядом с ним, назвавший девушку змеюкой.

– Была Принц, станет Полякова, делов–то!

– Чего?! - раздался общий изумлённый вздох. - Молодец, хорошо пошутил!

– Да я серьезен, как символ ее факультета.

Это заявление вызвало дружное веселье – трудно было назвать серьёзным человека с хронически насмешливым видом, с такой же хронической тягой к сумасбродствам. Впрочем, мальчишка выглядел ещё более насмешливым, чем обычно.

Юноша хмурого вида, стоящий у двери, взглянул на него, нахмурился ещё сильнее и произнёс:

– Если серьезно – она, наверное, тебя чем–то околдовала, вот ты на нее и запал. Я слышал, она зелья варит. С нее станется, ты, Поляков, хоть и дурак, но предупредить тебя надо.

– О, звезда наша третий раз за полчаса заговорила! - изумился Поляков. - Кого она околдовала, так это тебя, ты что–то сегодня разговорчивый, на месяц вперед натрепался!

– А мы не договорили. Я тебе еще и не то скажу. Только не о девице твоей с характером тебе под стать, – много ей чести.

– Ну да, ты ж привык, что за тобой бегают на задних лапках, а от неё нос воротишь, потому что у неё голова на плечах есть!

– Я нос ворочу от мерзостей. И от этой барышни, и от этого значка на твоих вещах.

Дурмштранговцы, до этого с удовольствием наблюдавшие за перепалкой, заговорили все разом:

– Что, опять?!

– Витька, дался тебе этот Гриндевальд, сидел, сидит и будет сидеть, и ему уже пофиг, кто его символику нацепит!

– Дались тебе мои вещи, носил, ношу и буду носить! – Поляков негодовал громче всех. - Хочешь поговорить – так и быть, назначай время и место, только раз и навсегда, чтоб ты больше ко мне не лез. Кстати, по поводу Элли я тебе так скажу: еще одно слово в ее адрес…

– Да что ты так завелся!

– А что он о моей девушке?!..

– Эй, она–то знает, что она твоя девушка?

– Так он к ней подходил уже, и она ему ответила!

– Ага… «Сударь, в Хогвартсе не принято хватать людей за эти части тела, как и за любые другие. Я не знаю, к чему вы привыкли в вашей школе, но советую не переносить такое отношение к людям на меня».

– «К чему привыкли в нашей школе»!... да что она себе думает!!

– Да уймись ты, она прелесть.

– Она тебя точно чем–то опоила!

– В том–то и дело, что нет! Витька, так что ты решил, куда пойдем? В замке колдовать нельзя, Принцесса сердиться будет.

– В замке и в самом деле колдовать нельзя, всё она правильно сказала. У нас вон тоже нельзя. Мало ли кто замурован в той стене, по которой ты Ступефаем попадешь?

– Да что за ерунда? В школе чародейства нельзя чародеить?

– Можно, если на стенах есть изоляция специальная. В кабинетах, например. Да и вообще, одно дело – шнурок заклинанием завязать, и совсем другое – если вы друг по другу начнете лупить. Обязательно кто–нибудь промажет и в стенку зарядит со всей дури.

Виктор Крам и Никита Поляков проявили небывалое единодушие:

– Кто промажет?!
– Я промажу?!

– Да идите вы уже куда–нибудь, - махнул рукой юноша, до этого молча читавший книгу, - проветритесь, успокойтесь.

– Куда вы, кстати? – спросил тот, который сидел рядом с Поляковым.

– Поймём, пока дойдём! - Поляков перескочил через спинку диванчика, в один прыжок оказался у двери и с важным видом пропустил Виктора вперёд. Напоследок обернулся:

- Привет Каркарычу!



Глава 3.

Эйлин не боится ходить в Запретный лес. Там тихо, спокойно и совсем не опасно, если знать безопасные места и уметь найти подход к жителям Леса. А она умеет – не зря ходила туда с самого раннего детства, иногда с Хагридом, иногда с Северусом, а совсем недавно получила разрешение ходить туда одной – неглубоко и ненадолго. Там такие растения – в аптеку ходить не надо. Эйлин знает, как собирают растения, которые в аптеках продаются. Те, которые должны быть без корней, вырывают с корнем и даже не отмывают от земли; те, которые нужно собирать на рассвете, горе–травники рвут хорошо если не на закате… да это всё ерунда, они главного не понимают. Вряд ли кто–нибудь из них пытается по–настоящему понять все эти цветочки–листики–веточки. Договориться с ними, чтобы отдали свою силу, то, что есть в них лучшего, то, что больше нигде не встретишь… Эйлин осторожно их соберет, упакует, как величайшую драгоценность, и отправит перерождаться: вот это – в зелье от простуды, это – от ожогов, это придает силы, а это лечит раны… Она пробовала применять к растениям легилименцию, и сама не поняла, получилось ли… мыслей, как у людей, у растений нет. Есть стремление одновременно ввысь и вглубь, бескрайнее спокойствие и совершеннейшее неприятие такого понятия, как смерть – они всегда были и всегда будут, и у них будут дети, и они сами чьи–то дети, их легко колышет ветер, поливает дождь, греет солнце, они хранят в себе силу всех четырех стихий, берегут свои секреты и сокровища, но они совсем не жадные, они только рады поделиться, бери, сколько нужно, суши, храни, режь, смешивай, воплощай в нечто новое, нужное, ценное... усмиряй боль с помощью этого цветка, давай надежду, сохранив и перевоплотив жизнь этой веточки… Закон сохранения энергии, закон сохранения жизни – это и есть настоящее волшебство, а не глупое размахивание волшебной палочкой…

Эйлин поднимается, подставляет лицо еще теплому октябрьскому солнцу, счастливо улыбается. Нашла. Ключ–трава. Хорошая моя. Тебя–то мне и надо. Что–то шепчет листочкам, которые держит в руке, не то «прости», не то «спасибо»… Сейчас она не леди и не префект, ей можно разговаривать с растениями.

За что Эйлин не любит маглов – так это за варварство по отношению к растениям. Сколько видов растоптали, уничтожили, поставили на грань исчезновения, сколько рецептов зелий стало невыполнимыми из–за того, что в их состав входит несуществующий уже цветок, который когда–то на свою беду был красивым…
Правда, есть в этом кое–что хорошее. Северус каждое лето отправляется в экспедиции за редкими травами. В Болгарию, в Румынию, в Грецию. В горы, в степи, к морю. Эйлин ездит с ним. Летние каникулы у нее всегда выдаются замечательными, пол–Европы уже объездила, и сколько всего увидела и узнала!

Из кустов позади нее раздается треск.
Эйлин резко разворачивается, выхватывая палочку и сооружая вокруг себя щит, принимает боевую стойку…
И смеется:
– Как же ты меня напугал!

На полянку выскакивает Рыжий, ее старый знакомый. С виду самый обычный лис, только хвостов у него три. С разбегу натыкается носом на щит, недовольно урчит, потирает нос лапой: что, мол, за встречу ты устраиваешь своему другу?
– Ну извини, – разводит руками ведьма, – не надо было со спины подкрадываться! В следующий раз и заклинанием могу запустить, Тарантеллегрой, например, – ты любишь танцевать, а, Рыжий?

Кстати, о заклинаниях. Эйлин снимает ненужный щит, подмигивает Рыжему и выпускает из палочки еще одного лиса с тремя хвостами, только не рыжего, а серебристого. Лис она нежно любит с детства, – когда ей было шесть или семь, она умудрилась подхватить какой–то жуткий грипп, зелья с ним плохо справлялись, и Северус, обычно строгий, гладил ее по голове, через каждые десять минут спрашивал, как она себя чувствует, кормил апельсинами, а по вечерам читал ей вслух «Маленького Принца». Эйлин тогда еще требовала познакомить ее с дядей Антуаном Сент–Экзюпери, который, видно, папин друг – иначе с чего он так хорошо их знает и такую сказку написал специально для них, двух Принцев, хоть и не маленьких? Северус ответил, что знакомый Антуан, вернее, Антонин, у него только один, и он к сказке никакого отношения не имеет. Эйлин внимательно смотрела на него и пыталась понять, Принц он или все–таки Лис, которого приручить приручили, да так и оставили… и почему он никогда не говорит о ее маме, и кем она для него была – Розой для Принца или Принцем для Лиса… Во всяком случае, про лис она с тех пор особенно много читала – какие они хитрые и ловкие, и какие легенды о них ходят. Несколько раз в Запретном лесу ей удавалось заметить рыжий хвост. Она долго мечтала этот хвост приручить, убегала в лес, нарушая все запреты, Хагрид каждый раз ее ловил, а потом, видно, понял, что проще один раз представить юную леди хогвартской семье японских лис – и пусть они сами разбираются, общаться ли с ней. Эйлин собиралась к ним на встречу тщательнее, чем на прием у Малфоев, а увидев несколько шикарнейших, чудеснейших, милейших рыжих созданий с разным количеством хвостов у каждого, пришла в полный восторг, совершенно недостойный уважающей себя леди, но абсолютно достойный этих самых прекрасных в мире зверей. Особенно понравился ей Рыжий – самый рыжий из всех, и тогда, в начале ее второго курса, еще двухвостый, по лисьим меркам – ее ровесник. Они быстро подружились – она понимала его с помощью легилименции, даже научную работу написала об особенностях восприятия мира животными, ее еще на конференцию юных учёных в Прагу приглашали, Северус был ужасно доволен. Но еще более доволен был Рыжий – у него появилась возможность пожаловаться на занозу в лапе или выпросить куриное крылышко. Когда у него начал расти третий хвост, он не хотел ни гулять, ни играть – у этих лис хвосты сродни человеческим зубам мудрости, отрастают болезненно, и он, свернувшись теплым пушистым урчащим клубочком, укладывал голову ей на колени, а она чесала его за ухом, читала ему сказку про Маленького Принца и обдумывала рецепт обезболивающего зелья - как бы его изменить, чтобы подходило для животных. Северус скептически хмыкал, она тренировалась придумывать язвительные ответы, но зелье всё же разработала, запатентовала, еще и премию за него получила на своей первой конференции юных зельеваров… А год назад, когда в школе поселились дементоры, Северус, посмотрев на массовые нервные срывы подопечных змеек, заявил, что ему проще один раз научить их не самому сложному заклинанию Патронуса, чем каждый вечер отпаивать валерьянкой и откармливать шоколадом. Эйлин была счастлива: влияли на нее дементоры так же, как и на остальных, но традиционные средства борьбы с последствиями ей не подходили – она терпеть не может сладкого. Она занималась особенно старательно: во–первых, чтобы бороться с дементорами, вызывающими у нее отвращение, во–вторых, чтобы порадовать Северуса, и ей одной из первых удалось вызвать серебристого сияющего лиса, любопытно обнюхивающего ее карманы и обмахивающего хвостами лица присутствующих. Когда он начал гоняться одновременно за тремя своими хвостами, заулыбались даже самые аристократичные и непробиваемые семикурсники, а Эйлин с тех пор окончательно стала считаться могучей и талантливой ведьмой, которая их всех еще за пояс заткнет.

Могучая и талантливая ведьма стояла на лесной полянке, всё еще держа в пальцах кустик ключ–травы (кстати, пора его спрятать), и с улыбкой любовалась двумя треххвостыми лисами. Обычно Рыжий любил играть с Серебристым, видя в нем нечто необыкновенное, но в то же время свое, близкое и родное. Однако теперь он только нетерпеливо обнюхал Патронуса и подскочил к Эйлин, вертелся вокруг нее, подпрыгивал на задние лапы и нервно фыркал.

Серебристый растаял. В Эйлин проснулся префект – внимательный, собранный, готовый принимать решения и действовать. Что–то случилось в Лесу, Рыжий хочет ее предупредить.

Мисс Принц присела перед лисом, осторожно взяла его морду в ладони, посмотрела в глаза:
–Что произошло?

Два больших зверя, на двух ногах, как Эйлин, только выше и злее. Чужие. Пришли в лес, много кричали, шумели, сердились. Выпускали свет из рук, как Эйлин, когда запускает Серебристого, только Серебристый хороший, а это было что–то злое. Потом прибежало много наполовину таких, как Эйлин, но на четырех ногах, и очень сердитых. Много ругались. Много кричали. Защищали свою территорию. Схватили первых двух и утащили себе. Наверное, съедят.

Уф. Префект пытается взять себя в руки и продумать план действий. Итак, два человека явились в лес и затеяли дуэль. На шум прибежали кентавры – наполовину как человек, только на четырех ногах – кто еще это может быть, если не они? Много ругались, что неудивительно. Они не любят волшебников и волшебство, особенно в своем лесу. Первые двое, видимо, не захотели решать вопрос мирно. Кентавры и решили их проучить.

Съесть–то они их не съедят. Но луки у них крепкие, стрелы острые, а те двое явно бестолковые. Кажется, Эйлин догадывается, кто эти двое незадачливых дуэлянтов, утренние знакомые. Бестолковые, но неплохие, жалко их будет.

А как у Хогвартса с Дурмштрангом отношения испортятся…

Бежать в замок, звать на помощь? До него отсюда бегом минут двадцать. Еще не меньше получаса уйдет на дорогу к кентаврам. И это не считая времени, которое ей понадобится, чтобы кого–нибудь найти, объяснить, убедить… А кентавры – вспыльчивые создания, долго ждать не будут.

А еще думала, что утром было испытание ее префектоспособности. Ха.

–Экспекто Патронум!

Из палочки второй раз за пять минут вырывается красивый серебристый зверь. Шевелит ушами: что прикажете, леди?
–Отправляйся к Северусу. Скажи, что двоих студентов кентавры взяли в плен, и я иду к ним.
А что ей остается…
–Рыжий, проводи к кентаврам!

Через лес, не разбирая дороги, несется команда спасателей: лис с тремя хвостами и маленькая ведьма с сосредоточенным лицом.



Глава 4.

Магориан хмурится, Бейн откровенно кипятится, Флоранц сочувственно смотрит на незваных гостей. Эти двое по–настоящему рассердили всё стадо: явились в их Лес, размахивали своими палками, что–то кричали, перепугали всех лесных обитателей. Замков им, оказывается, недостаточно, нужно еще и в их лесу свои порядки установить! Нет, они должны ответить за свою наглость, чтобы остальным двуногим было неповадно. Вряд ли без них этот мир станет хуже.

Двое ещё не мужчин, но уже не мальчишек стоят посреди поляны спиной к спине. На них направлены несколько десятков стрел. Они всё–таки стараются держаться достойно, но чего же стоит их хвалёное волшебство, если они ничего не могут сделать без своих колдовских палок? Эти палки хрустят под копытами так же, как и сотни самых обычных веток, а маги без них становятся совершенно беспомощными.
Да, только ради этого стоило их схватить!

***

Никита Поляков хмуро смотрит в одну точку. Это неправильно, это жутко несправедливо, это смешно, в конце концов: он, один из лучших студентов Дурмштранга, перспективный колдун, талантливый боевой маг, красавец и вообще молодец, стоит в окружении дурацких полуконей посреди дурацкого леса, и на него направлены их дурацкие стрелы! Один из сивых меринов что-то вдохновенно вещает: люди, мол, перешли какие-то границы, нарушили какие-то запреты, должны за это поплатиться. Палочку его сломали, гады. Попробовали бы они с ним справиться один на один, с вооруженным! Нет, собрались всем стадом их двоих убивать. Бред какой.

Говорят, перед смертью перед человеком проходит вся его жизнь. Перед Никитой проходит вчерашний вечер – их прибытие в Хогвартс. Директор долго промывал им мозги, призывал общаться исключительно с учениками факультета Слизерин: они единственные, с кем в этой школе можно иметь дело, «вы их сразу узнаете, у каждого из них такой вид, как будто ему цены нет». Никита, как обычно, что-то пошутил, директор, как обычно, на него взъелся и приказал – всем сразу и ему персонально – не позорить родной Институт.

Как и следовало ожидать, особенно приветливо Хогвартс встретил Виктора: на него налетела целая толпа девиц в шарфах трех видов – жёлто-красных, сине-белых, чёрно-жёлтых. Наверное, у каждого факультета своя расцветка, но тогда что-то не сходится: кажется, в этой школе четыре факультета – или на один из них берут исключительно тех, кто не интересуется квиддичем? Но минутой позже Никита заметил, что есть еще обладатели зелёных в белую полосу шарфов, и им не до борьбы за автографы. У них свои локальные соревнования: «задери повыше нос» и «посмотри на присутствующих как можно презрительнее», они стоят сплочённо, но с первого взгляда видно, что каждый из них сам по себе, и они явно считают, что Крам и сам у них автографы попросит.

Пока Каркаров соблюдал политесы, от зеленошарфых отделилась небольшая делегация: невысокая девица с длинной, до пояса, косой и серебряным значком на груди, и двое парней внушительного облика с такими же значками. По-русски поздоровались, от лица всех присутствующих выразили неземную радость лицезреть дорогих гостей, назвались префектами и пригласили обращаться в затруднительных ситуациях – мол, они и им подобные, с серебряными значками, следят здесь за порядком. Им, как самым ответственным и адекватным, а также знающим русский, поручили проводить гостей в Большой Зал, где студенты едят и где завтра состоятся выборы чемпионов. Провели их в замок, по пути показывая то, что может понадобиться: там совятня, прямо по этому коридору больничное крыло, вон по той лестнице – библиотека, а в тот лес, который вокруг замка, ходить нельзя – там только и мечтают, как бы ими перекусить. Говорила в основном девушка, спокойно, немногословно и негромко, правда, с акцентом, но все ее почему-то слушали. Никита сразу решил, что это необычная ведьма: с её-то носом, и так высоко его держать! Подобрался к ней поближе и приобнял за талию – просто хотелось посмотреть, как она отреагирует; обычно девушки смущались и вырывались, или прижимались поближе, глупо хихикая, или начинали пищать и пытались влепить пощечину, и он сразу терял к ним интерес. А эта легко и решительно оторвалась, посмотрела на него сверху вниз – это при том, что она на полторы головы ниже него! – и уверенно и твёрдо заявила, что он неправ.

Было в ней нечто необыкновенное – убеждённость в своей неприкосновенности, в своем достоинстве, и Никита впервые в жизни не знал, как вести себя с девушкой; кто-то за его спиной рассмеялся, она повернула голову к источнику смеха (создалось впечатление, будто она несколько лет каждый вечер перед зеркалом репетировала этот поворот головы специально для этой минуты) и приподняла левую бровь: что-то случилось, вы хотите что-то сказать?
Больше не смеялся никто.

Оказалось, что у юной леди фамилия – не какая-нибудь Смит или Браун, которых в Британии тринадцать на дюжину, а – на минуточку! – Принц!
«Оправдывает свою фамилию, – хмыкнул про себя Никита, – или это фамилия оправдывает хозяйку?». Но острить по этому поводу не стал: а вдруг она ответит?

Впрочем, сцепиться с этим чудом ему все-таки пришлось.

После ужина, когда они вернулись на корабль и собрались в кают-компании, делясь впечатлениями, разговор плавно перешёл на тему Дамблдора. Юноши не преминули отметить некоторые его чудачества – например, бороду, заплетённую в косички и украшенную ленточками; кто-то заявил, что умение посмеяться над собой – признак сильной личности, и в доказательство могущества Дамблдора привел приснопамятную победу над Гриндевальдом. Никита поинтересовался, чего же стоит такая заслуга, если ее по значимости ставят в один ряд с бантиками в бороде? А дальше все притихли, предвкушая обычную уже народную забаву: спор Крама, ненавистника Гриндевальда, и Полякова, который еще на первом курсе носил на шее небезызвестный кружок, вписанный в треугольник.

Никита действительно восхищался Гриндевальдом на первом, втором и третьем курсах. К четвертому году восхищение стало сходить на нет, сменяясь сначала просто уважением к сильному, выдающемуся, но не самому значительному историческому персонажу, затем недоумением и непониманием; в какой-то момент захотелось взглянуть на мир шире. Никита приучался не зашоривать свое сознание и смотреть на ситуации с разных точек зрения; гриндевальдовская мания и идеи мирового господства и общего блага были заброшены, сменившись здоровым прагматизмом, общей образованностью, глубоким знанием Темных искусств и раздражающим однокурсников чувством юмора.

Его отношения с Крамом к этому времени были безнадёжно испорчены. Юноши не упускали возможности подколоть друг друга, сцепиться в магической дуэли, рукопашной схватке или словесном поединке – в первых двух они были примерно равны, из третьего Никита неизменно выходил победителем, смутно подозревая, что ему от природы по ошибке досталось двойное умение говорить: одно, полагавшееся ему, и второе, отведенное для Виктора. Он подумывал было выбросить дурацкую треугольно-круглую подвеску, которая была ему нужна не больше, чем прошлогодний снег, но это означало бы пойти на уступки Виктору – а в этом Поляков не желал идти на уступки, и теперь он рисовал Символ-из-за-которого-столько-шума на обложках конспектов и полях учебников исключительно для того, чтобы позлить Крама. Гриндевальд был лишь поводом – настоящей причиной их взаимной неприязни было банальное соперничество, борьба за первенство, и уступить в малом означало уступить всё.
Никита брал гибким умом, наглостью, умением при желании найти подход к любому человеку, а Виктор считался самым напористым, целеустремлённым, как магловский танк, сметающий все на своем пути, и таким же непробиваемым. Тремудрый Турнир стал для них отличной возможностью определить, кто же из двух является достойнейшим; в том, что Кубок выберет одного из них, мало кто сомневался. Кто-то делал ставки, кто-то откровенно веселился, кто-то презрительно бросал: «выпендрёжники!». Обычная картина в Дурмштранге – а теперь и в Хогвартсе.

–Первая битва титанов в Хогвартском сезоне!

–Хитрый лис против могучего медведя!

–Разбирайте билеты, спешите видеть!

–Ага, давайте, крушите корабль, ломать – не строить.

–Шутки шутками, но если будете драться, идите на берег.

–Слышал, Витя? Будешь драться – иди на берег! – заявил Никита. – С удовольствием с тобой поговорю по душам, но на сегодня с меня хватит впечатлений – герой должен быть хорошо отдохнувшим! – в подтверждение своих слов он нагло оккупировал самый удобный диванчик, который неофициально считался директорским и потому неприкосновенным.

–Хочешь спать вместе с директором? – попытался поддеть его Крам.

–Что? Нет, конечно. Я благородно предоставлю нашему дражайшему Каркарычу уникальную возможность выбора удобного места. Выбор – это демократия, демократия – это счастье. Всё, меня не складывать, не кантовать, не будить, при пожаре выносить первым!

Утром Никита, топая в замок, долго возмущался: каждый раз одно и то же – идешь на дуэль, бьешь Витьку, возвращаешься с дуэли – скука. Может, Витька ради разнообразия признает свою неправоту и сэкономит свое и чужое время?

Но эта дуэль выдалась необычной: ни на одной из предыдущих не было девушек. Никита сначала не понял, откуда она взялась и что от них хочет; потом на одном дыхании выдал что-то вроде «Доброе утро, мисс, отлично выглядите, хорошая сегодня погода, в самый раз для прогулок на свежем воздухе, давайте вы выйдете во двор, а я к вам чуть позже присоединюсь, хорошо, Элли?»

Мисс уходить не захотела, и в какой-то момент Никита начал этому радоваться. Улыбался, как дурак, чуть челюсть не вывихнул. Он тоже не хотел уходить от нее, вот и нёс какую-то ерунду, да и интересно было, как выгоняют нежеланных гостей безупречные английские леди. Но это чудо додумалось пригрозить им так, что у них и выбора не оставалось. Никто не захотел делать глупую ситуацию еще более глупой. Они возвращались на корабль, не подумав, что нет смысла туда идти – всё равно скоро в замке начнется завтрак. Проснувшиеся товарищи долго пытались выяснить, как прошла дуэль; дуэлянты хмурились, не хотели рассказывать, но всё же признались, что им помешала строгая защитница местных правил. Но дуэль, по обоюдному согласию, решили всё же провести, и не нашли лучшего времени, чем прямо сейчас, и лучшего места, чем Лес.

Хотели управиться быстро, чтобы успеть хотя бы к окончанию завтрака, но столкнулись с непредвиденными трудностями. Долго не могли найти подходящего места: деревья мешали. Увязли в каком-то болотишке и еле выбрались, вдохновенно и эмоционально чистили штаны – не появляться же грязными пред светлые каркаровские очи. Наткнулись на кусты ежевики и на редкость единодушно набросились на какую-никакую еду, благоразумно рассудив, что война войной, а обед по расписанию, что завтрак они все равно уже пропустили, а подкрепиться не помешает.

Наконец нашли хорошую уютную полянку, Никита даже решил ее приметить и выбираться туда на шашлыки. Предложил мудрую мысль Краму, но этот зануда заявил, что они не за этим сюда шли, и поставил вопрос о выборе оружия: волшебные палочки или мечи, трансфигурированные из подручных веток, а может, старая добрая рукопашка? Еще какое-то время потратили на споры, исключительно из вредности не желая друг с другом соглашаться. Никита твёрдо заявил, что деревянные мечи – это моветон, и он не желает играть в эльфа в исполнении магла, а затем, в приступе вдохновения, рассказал Краму, кто такие толкиенисты. Крам покачал головой и предложил рукопашный бой, но Никита резонно возразил: стоило идти в такую даль ради того, что можно было проделать и на корабле?

Только достали палочки, только разошлись, разыгрались, как набежала целая куча аборигенов на лошадиных копытах. Возмущались, сердились, негодовали, неистовствовали. Это, мол, наш лес, и вас с вашими палками сюда не звали. Никита пытался возражать, но только раззадорил; затем пытался договориться, но, как только он дошёл до слов «неужели мы не найдём общий язык – мы же с вами одного уровня интеллекта!», бешеные кони пришли в ярость, схватили их под мышки и уволокли в глухую чащу.

И ведь никто не знает, где их искать.
И с Элли он прогуляться не успел. Да что там, он рассмотреть её толком не успел. А все-таки миниатюрная девушка с длинными черными волосами – это очень эффектно. Хоть у неё и нос больше неё самой...

Никита возвращается из своих мыслей на эту поганую поляну к кентаврам и недоуменно хмурится. У него галлюцинации? Или его последняя мысль была расценена какой-нибудь высшей магией как последнее желание приговоренного?
Прямо перед ним, метрах в десяти, стоит Элли.



Глава 5.

Громкие недовольные речи кентавров Эйлин услышала издалека. В просветах между деревьями, если присмотреться, можно их увидеть. Они ее еще не заметили – это и к лучшему. Ее мантия вся в колючках, репьях, сухих листьях. Даже к волосам этого мусора нацеплялось. Такие украшения мисс Принц не по душе – зря, что ли, леди Нарцисса прививала ей художественный вкус? Еще и подол мантии весь в грязи. Безобразие какое. В таком виде нельзя появляться в приличном обществе, даже если это общество кентавров.

Эйлин наскоро отряхивается – палочкой было бы лучше, но в двух шагах от разозленных магией кентавров это сродни самоубийству. Она обещала двум первокурсницам, что завтра поможет им с домашним заданием по трансфигурации, а в мёртвом виде это будет затруднительно. Так что до завтра придется дожить: леди выполняют свои обещания.

Она вынимает из кармана небольшую аптечку – без неё Северус ни за что не пустил бы в лес. Мало ли что может ей понадобиться: обезболивающее, кровеостанавливающее, дезинфицирующее, противоожоговое, несколько разных противоядий… И совсем крошечный пузырёк золотистого зелья. Феликс Фелицис для крайнего случая. Действия хватит примерно на полчаса.

– Не скучай без меня, Рыжий, – треплет она лиса за ухом. Тот сел перед ней, уткнулся носом ей в ладонь, урчит. Зачем тебе эти злобные звери, Эйлин, посмотри на меня, я же гораздо лучше, я пушистый и красивый, и никогда тебя не обижу, не уходи!

– Чудо ты моё, я же скоро вернусь! – смеется Эйлин, выпрямляет спину, делает глубокий вдох и уверенно идет добывать дурмштранговцев. Ей не должно быть страшно, настоящие леди не позволяют себе таких иррациональных чувств в затруднительных ситуациях. То, что у нее дрожат руки, а ноги не хотят идти, еще ни о чем не говорит…

Высокий гнедой кентавр – его Эйлин не знает – громко возмущается Крамом и Поляковым. Его ни в коем случае нельзя перебивать, но нельзя и молча наблюдать, не привлекая внимания, иначе решат, что она подслушивала.
Под ногой Эйлин трещит ветка.
И еще одна.
Пожалуй, этого достаточно.

– К нам явился еще один человек, Миран, – обращается к оратору один из кентавров, рядом с которыми она оказалась. У него лука нет – значит, один из вожаков, обладатель ума, а не грубого оружия. – С чем ты к нам пожаловала, человеческая дочка?

В общении с кентаврами необходимо постоянно следить за собой, соблюдать тысячу разных тонкостей. А главное – при этом вести себя естественно.

С этим справится изворотливый слизеринец. И ещё - хороший зельевар. «Смотри, Эйлин: этот порошок начинаем добавлять, как только на поверхность всплывет первый пузырёк. Первый пузырёк и второй пузырёк – это не одно и то же, упустишь момент – придётся начинать заново. Да, все этапы, все три часа и все тридцать семь ингредиентов. Добавляем постепенно. Если добавлять слишком большими порциями, всё взорвется, слишком маленькими – реакция просто не пойдет. Сколько надо? Столько, сколько надо, это зависит от качества ингредиентов. Нет, не всех тридцати семи, а всех пятидесяти шести, которые входят в рецепт. Что значит “какая здесь закономерность”? Это или понимаешь, или нет. Да, есть инструкция. Да, ей нужно неукоснительно следовать, за исключением тех случаев, когда можно действовать интуитивно. Когда можно? Всегда, за исключением случаев, когда нельзя. Когда нельзя? Со временем и с опытом начнёшь понимать, а если не начнёшь, значит, зельевара из тебя не выйдет».

Надо выказывать крайнюю степень уважения к ним, но ни в коем случае не раболепствовать. Не говорить много, чтобы не сказать лишнего, не говорить мало, чтобы не сочли высокомерной. Не выказывать недовольства поведением невоспитанных магов, не проявлять к ним излишней доброжелательности. Не выглядеть слишком глупой или слишком умной…

–Доброго вам дня, доблестное племя, – начинает Эйлин, достаточно громко, чтобы все ее слышали, и ни каплей громче. Голос ровный, спокойный, нельзя дать им понять, что она испугана. Но и излишняя самоуверенность навредит. – Прошу прощения за то, что пришла к вам без приглашения.

–Приглашения используют люди, – возражает Ронан. – У нас всё по–другому: если ты друг – приходи в любое время, если враг… – он многозначительно поворачивает голову в сторону дурмштранговцев и замолкает.

Отлично, она еще не начала говорить, а они уже спорят. Нет, в беседу о друзьях и врагах она встревать не станет – это далеко заведет и ни к чему не приведет… надо как–нибудь мягко уйти с этой темы…

Интересно, они знают, что она владеет легилименцией? Только бы не знали! Только бы случайно не взглянуть им в глаза... И без того сомнительное счастье - а с этими гордецами и вовсе её погубит!

–Я вижу, этих людей вы сочли своими врагами, – начинает она. – Но позвольте просить вас даровать им прощение. Я знаю, что они оскорбили вас, явившись на ваши земли, но это произошло просто потому, что они в Хогвартсе только второй день, и еще не знакомы с нашими правилами…

–Одно из главных правил Хогвартса касаемо кентавров – люди не ходят в наш Лес! – обрывает ее Магориан. – Мы позволяем ходить сюда Хагриду, мы не против хогвартского Мастера зелий, мы пустили сюда тебя, но это не значит, что мы позволим ходить сюда всем подряд! Тебе мы дадим отсюда уйти, но их не отпустим!

– Я думаю, для них пребывание у вас было достойным уроком, – осторожно продолжает Эйлин, – и они не захотят еще раз врываться в Лес.

–Зато другие захотят, – вмешивается еще один. – Они уйдут отсюда и будут над нами насмехаться, они предложат и другим вашим соплеменникам сюда прийти и установить свои порядки в уверенности, что и их кто–нибудь спасёт!

И что на это ответить? Поручиться абсолютно за всех, включая и будущие поколения хогвартских студентов?
Может, еще не поздно уйти? Притвориться, что полянкой ошиблась?.. Шла к бабушке, несла ей пирожок и горшочек масла, как в магловской сказке… Одна из первокурсниц этого года, полукровка Эмили Вейн привезла с собой любимую книжку и зачитывала чистокровным литературу из другого мира, полфакультета сбежалось послушать и посмеяться… «эта сказка точно про гриффиндорку, и шапочка красная, и сама безмозглая, додумалась с волком разговаривать! Надо было его сразу Инкарцеро, и Петрификусом сверху! – Да нет, это ж магла, она пирожки несет, и ещё масло, а волшебную палочку она бабушке не несет. – А может, не бабушке, а дедушке? Ничего не напоминает? Идет к дедушке, бородатому такому, в очках–половинках, несет ему сладости, а дедушка–то про волка не предупредил! – А надо было испечь специально пирожок с аконитом, и сразу волку в зубы! – Нет, эта девочка, может, и магла, а волк точно непростой – как он бабушкой прикинулся, тут явно без Оборотного не обошлось! – Ну да, а охотник, который волка зарубил – это наш профессор Снейп! Это у него волк Оборотное увёл, а он волка выследил и зарубил! – Точно, а волк – это, выходит, Люпин, всё сходится! – Эй, народ, такие вещи можно говорить, только если окклюменцию знаешь, а не то декан… – А что декан, топором зарубит? Брось, он таким фантазиям будет только рад!»
И зачем она только сюда явилась? В гостиной сейчас хорошо, уютно… Эмили, может быть, еще одну сказку читает… интересно, есть у маглов сказки про глупую девочку, которая полезла в зубы к кентаврам?

–А почему ты так их защищаешь, человеческая дочка? Во всех племенах самцы защищают самок, а не наоборот!

– Возможно, придет время, когда и им придется меня защищать, хотя об этом я не думала, когда шла сюда. Они гости Хогвартса, и Хогвартс за них в ответе. И я, как представитель Хогвартса, за них тоже в ответе.

Кстати, где же главный представитель Хогвартса, когда он так нужен? Не мог же Северус не передать Дамблдору ее сообщение, не мог же ее Патронус заблудиться… хотя вполне мог растаять по пути… или Северусу понадобилось срочно отлучиться куда–нибудь в Лондон, или Дамблдор обсуждает Турнир с директорами и распорядился не мешать им… и никто ей не поможет…

–Вы же не нападаете на детей! – не выдерживает она. – А они могут выглядеть как взрослые, но ведут себя как несмышленые дети! Взрослым людям свойственно продумывать последствия своих поступков и отвечать за них, – продолжает Эйлин, повернувшись к мальчишкам, – а вы второй день подряд поступаете всё более и более нелепо и необдуманно, начиная с шумихи вокруг своего появления и заканчивая этой бестолковейшей дуэлью по какому–то, я уверена, совершенно пустому поводу! Видите ли, – снова обращается она к кентаврам, – их стоило бы отпустить хотя бы ради того, чтобы дать им возможность вырасти и поумнеть; лично мне было бы крайне неприятно умереть глупой.

Какая восхитительная пылкая речь, как кстати пришелся этот ее всплеск эмоций. Молодец, Эйлин, возьми с полки пирожок с аконитом. Учил тебя, учил лорд Люциус сдержанности, дипломатичности…

–Прошу меня простить, я не сдержалась, – виновато обращается она куда–то в сторону Магориана. – Уверяю, я пришла сюда не для того, чтобы вас оскорбить…
–…но для того, чтобы выручить людей, которые тебе не близки, – задумчиво продолжает еще один незнакомый Эйлин кентавр; он держит в руках лук, но этот лук уже опущен. – Не каждый человек так поступит.

Кентавры переговариваются, кто–то негодует, но некоторые опустили луки. Это, конечно, не может не радовать, – хотя какая разница, сколько стрел прилетит в голову, десять или две?

Поляков выглядит далеко не таким самоуверенным, каким был сегодня утром и вчера вечером. На лбу капельки пота, это она и отсюда видит, руки у него трясутся, как и у нее… и он снова ухмыляется! Заметил, поганец, что она на него смотрит…
Крам просто выглядит немного более угрюмым, чем обычно – хотя, казалось бы, куда уж угрюмее. Его щеку украшает большая царапина, надо будет обработать, когда отпустят…
если отпустят…
не могут не отпустить…

Да с чего она так за них переживает, в самом–то деле?!

–Как думаешь, человеческая дочка, – начинает Магориан, – что в мире изменится, если этих двоих не станет?

–Могу сказать, что изменится для Леса, – отвечает Эйлин, – эти двое – наши гости из других стран. Если с ними что–нибудь случится, сюда явятся представители Болгарии и, наверное, России… Да, России, – более уверенно повторяет она, заметив кивок Полякова. – Поднимут шум, и им Дамблдор не сможет запретить явиться в Лес, чтобы пообщаться с вами. Не сомневаюсь, что вы сможете дать им достойный отпор, – торопливо добавляет, заметив изменившиеся лица кентавров, – но их массовые визиты не пойдут Лесу на пользу, они же тут всё вытопчут и всех перепугают! С кем–нибудь из них обязательно произойдет что–нибудь неприятное, начнут расследовать еще и это, скандал будет набирать обороты… Это грозит настоящей войной.

Кентавры, которые к середине ее речи расшумелись, сначала резко притихли, а затем снова начали переговариваться. Эйлин только сейчас начала понимать, что такое международный скандал. Единственное, чего она не понимает, – где Дамблдор?! Она сегодня выполняет роль Поттера, спасая Хогвартс? Герой магического мира заболел, и подменять отправили её? Интересно, сколько баллов начислят Слизерину? Эйлин готова поспорить на весь свой запас особо редких и ценных ингредиентов, что больше тридцати баллов ей не светит – хорошо ещё, если обойдется без наказания, ей ведь запретили идти на контакт с воинственными представителями местной фауны, не говоря уже о том, что она оказалась слишком глубоко в Лесу…

О чем она только думает? Даже если кентавры их отпустят, им ещё к Хогвартсу идти. Не меньше трёх миль – это если напрямую, через кусты и буреломы. А если по тропинкам, то не меньше пяти. А темнеет сейчас рано, а в Лесу, под густыми кронами деревьев, – и того раньше…

–Имейте в виду, человеческие дети, – выводит ее из размышлений голос того кентавра, который первым её заметил, – еще одного нашествия людей на Лес мы не потерпим, разделаемся с ними по всей строгости наших законов! Запомните сами и другим передайте!

Эйлин переводит взгляд с одного кентавра на другого… Флоранц улыбается ей одними краешками губ…

Мальчишки так и стоят посреди поляны и, кажется, понимают еще меньше, чем она.

Эйлин срывается с места, почти подбегает к ним, хватает за запястья, тащит за собой. На краю поляны отпускает их и оборачивается:

–Благодарю вас.

–Мы не хотим больше их видеть, – сухо отвечает Ронан.

«Как же я вас понимаю!» – вздыхает про себя Эйлин.



Глава 6.

Эйлин сидит под деревом, прислонившись к нему спиной. Ноги уже не держат – всё-таки переговоры с кентаврами немного утомляют. Плевать и на приличия, и на то, что земля холодная…

Мягкая пушистая шерстка треххвостого лиса приятно греет руку. Надо бы отправить Северусу еще одного Патронуса – может, кого–то заинтересует тот факт, что они в безопасности… Прямо сейчас Патронус у нее вряд ли получится…

– Моя мама всегда говорит моей сестре, что на сырой земле сидеть вредно, – доносится голос свыше.

– Не могу не согласиться с вашей мамой, мистер Крам, – отвечает Эйлин, не открывая глаз.

Однако так и до ночи можно просидеть. Что это она так раскисла? Гнать ее надо из префектов в три шеи!

Эйлин поднимается, находит в аптечке пузырёк с зельем, приятно пахнущим мятой, лимоном и чем–то цветочным, делает глоток. Да, Северус плохого не посоветует; руки уже не дрожат, и голова соображает гораздо лучше. Можно было и Феликс не расходовать, имея при себе такое тонизирующее.

– Могу предложить, если вам нужно привести нервы в порядок, – обращается она к мальчишкам.

– А сколько градусов? – интересуется Поляков.

– Примерно двадцать по Цельсию. Мистер Крам, вашу царапину нужно обработать.

– И так сойдёт, – хмурится тот.

Белладонны тебе в компот и волчьих ягод на закуску…

– Господа, давайте договоримся, – она пытается не выказывать раздражения, – я знаю этот Лес лучше вас – это во–первых, я представитель принимающей школы и отвечаю за вас – это во–вторых. У меня не сложилось впечатления, что вы способны поступать разумно, это в–третьих. Поэтому решать, что нам нужно делать, буду я, а если вы с этим не согласны, можете оставаться здесь и выбираться самостоятельно! Только имейте в виду: ночью здесь гораздо более опасно, чем днём.

– Так что лучше выбираться всем вместе и до наступления темноты.

– Именно так, мистер Крам. А отправимся мы не раньше, чем вы окажетесь вне опасности заражения крови.

Надо же, они поддаются дрессировке. Так, теперь запустить Патронуса и заняться этой несчастной царапиной…

– Завтра её уже не будет, – заключает она, убирая аптечку. – Это хорошая мазь, сама готовила.

– В таком случае мне жаль, что я не получил никаких ран, – вмешивается Поляков, – принять зелье вашего приготовления из ваших рук – что может быть приятнее?!

– У вас ещё не всё потеряно, не теряйте надежды, мистер Поляков. Смею заметить, что мы ещё не в Хогвартсе, а по пути с нами может случиться всё, что угодно.

– Например, это? – показывает Крам ей за спину.

Эйлин разворачивается, выхватывая палочку.

– Идите на Фестралью поляну, вас там встретят, – говорит ей серебристая лань Северуса. Она топчется на месте, приглашая следовать за ней.

– Идёмте, – говорит Эйлин. Пройдя несколько шагов, она оборачивается – мальчишки недоуменно смотрят на неё. – Предпочитаете заночевать здесь?

Нет, они предпочитают здесь не ночевать. Уже хорошо.

– Куда он нас ведет? – спрашивает Крам через некоторое время.

– На одну поляну километрах в двух-трёх отсюда. Это наилучшее решение в данной ситуации – дорога относительно удобная, и добираться ближе, чем до Хогвартса.

А еще эта удобная дорога пролегает недалеко от логова акромантулов. Но пока об этом не нужно думать – возможно, всё обойдётся… Рыжий уже скрылся за деревьями – вот и хорошо, нечего ему лезть к ним в зубы, вернее, в жвалы.

Интересно, как долго продержится лань? Ее и так уже надолго хватило, она постепенно начинает таять… Обычно Патронусы растворяются в воздухе гораздо быстрее. Но это как раз не беда – можно запустить нового, да и дорогу она примерно представляет.

Проблема в другом.

Эйлин очень не хочет поворачивать голову влево, чтобы увидеть, что это там чернеет… Она очень не хочет увидеть там подтверждение своих опасений.

– Народ, – говорит Поляков, – ущипните меня кто–нибудь!

– Весьма своеобразное средство защиты от акромантулов, – ответила Эйлин, ускоряя шаг, – полагаете, это поможет?

– Акрочего?

– Акромантулов, мистер Поляков. Вот этих прелестных созданий. Не понимаю, что вас так удивляет.

– Действительно, что меня так удивляет? – возмущается Никита. – Всего лишь пара пауков размером с хорошую собаку!

– Пойдемте быстрее, и не вздумайте на них напасть.

– Какая жалость, так хотелось!

– Не самое разумное желание, – Эйлин шагает еще быстрее. – Нанести им существенный вред крайне трудно, а если и удастся – прибегут новые с желанием отомстить. Если нам повезет, они нас не тронут.

– А если не повезет? – даже Крам заинтересовался. – Съедят?

– Не съедят, – радует спутников Эйлин, – выпьют. Знаете, как пауки выпивают мух? Оболочку они оставляют.

– Ага, на память, – подхватывает Поляков. – Спасибо, что успокоили, мисс, а то я уж испугался, что они нам навредят чем–нибудь!

Эйлин тепло относилась к обитателям Леса, несмотря на то, что многие из них были действительно опасными. Но акромантулы, безжалостные и неуправляемые, никогда не были ее любимцами. Хагрид с гордостью говорил, что это он их развёл, а Эйлин предпочитала не отвечать, хотя с удовольствием бы высказалась на тему и хищных тварей, заполонивших Лес, и самого Хагрида. Она старалась не портить отношения с ним, доброжелательные, но шаткие: он был неприятно удивлён, когда «такую хорошую девочку Шляпа определила в этот змеятник!», и регулярно высказывал свое нелестное мнение в адрес «змеятника». Эйлин же своё нелестное мнение о Хагриде держала при себе. Ей казалось как минимум нелогичным, что людей, с которыми Хагрид даже не знаком, он считает будущими последователями Волдеморта, а гигантские пауки, держащие в страхе половину лесных обитателей, – это у него симпатичные, безобидные зверюшки!

Симпатичные зверюшки приближались слишком целенаправленно.

– Их уже не двое, – заметил Никита. – Их уже трое.

– Четверо, – педантично поправил Виктор. – Вон там, в кустах ползёт еще один.

– Значит, они почуяли добычу, и просто так от них мы не уйдём. Надо что–то делать, – начала Эйлин. – Напоминаю: действовать на них боевыми чарами бессмысленно и вредно…

– …и невозможно, – мрачно продолжил Крам. – Кентавры отобрали наши палочки.

Какая хорошая новость. Она–то думала: чего ей сейчас не хватает для полного счастья?

– Почему они вообще выползли? – продолжает Виктор. – Насколько я знаю, пауки – это ночные животные. Хотя здесь такой сумрак…

– Ты им это скажи! – советует Никита. – Слышите, пушистики? Вам не надо сейчас ползать, вам надо баиньки!

– Отличная идея, – отвечает Эйлин, и Никита задирает нос. – Идите вперёд, я их усыплю Сонными чарами.

– Ты думаешь, получится?

– Ты думаешь, мы тебя оставим одну?

– Спасибо за доверие, мистер Поляков, спасибо за беспокойство, мистер Крам, но сейчас лучше не тратить время на споры. Идите вперед, я догоню вас!

– Витя, не тяни, идём! Она знает, что делает!

– Предлагаешь сбежать?!

– Мистер Крам, вы знаете контрзаклятие от Сонных чар?

– Слабо, но помню.

– Значит, не помните, и значит, уснёте вместе с ними. К вашему сведению, этих тварей уже пятеро, и я начинаю их усыплять. Если к тому моменту, как чары подействуют, вы всё ещё будете здесь – это ваши проблемы, здесь ваше спящее тело и оставлю, уж извините! Хотите помочь – идите вперед!

Она предупредила, и больше тратить время на уговоры не собирается; есть дело поважнее – пять больших пауков. Усыпить их не составит большого труда – Северус много раз на её глазах проделывал это и с более крупными и многочисленными животными. Чары, несложные и практически безвредные, применялись по-разному: иногда чтобы раздобыть немного шерсти или яда у тех, кто обычно к себе не подпускает, иногда чтобы подлечить строптивого зверя. А ещё эти чары помогали сорвать нападение и унести ноги, как тогда, когда она впервые увидела их действие: Греция, вечер, горы, к ним на чай пожаловала стая гарпий – мелких крылатых вопящих и царапающихся тварей. Северус приказал убегать, а ей пришла в голову та же глупость, что и Краму: да как же я убегу, да я же такой ценный помощник. Даже если бы её помощь и не понадобилась, интересно было рассмотреть механизм действия… Движения палочкой в этих чарах оказались совсем простыми – раскручивающаяся над головой спираль, накрывающая прозрачным сиреневатым куполом пространство радиусом около пяти метров. Гарпии постепенно затихали, переставали метаться в воздухе, одна за другой падали на землю… а потом глаза Эйлин начали слипаться, ноги стали ватными… Когда она очнулась, Северус сказал ей много интересного. И что если он приказывает, то он приказывает с определённой целью, и что она отделалась досадно легко (получила бы какое–нибудь увечье – научилась бы его слушать!), и раз уж она считает себя таким гениальным стратегом, то, может, в следующую экспедицию без него отправится? Он–то, глупый, посмел решать за умную мисс Принц, как ей поступать! Тогда было ужасно обидно – хотела же сделать как лучше! – теперь она понимает: лучше сделать не так, как хочется, а так, как надо.

До чего досадная ситуация: перед ней лежат пять спящих пауков, полных драгоценного яда, а она не может его набрать. Обычно это делают вдвоем: один машет палочкой и читает заклятие, второй произносит контрзаклятие, чтобы самому не уснуть, и собирает ингредиент. А она одна не справится. Можно бы как–нибудь извернуться, рискуя потерять над ними контроль… а вдруг уронит палочку… да когда это она палочку роняла! Они крепко спят, моментально проснуться не смогут, а она справится быстро…

– Что ты делаешь?

Ну склонилась она над пауком, что здесь такого. Они–то что тут делают? Зачем вернулись?!

– Уходим!

Все трое изо всех сил бегут по лесу за Патронусом. Лань бы им высказала, что она думает про их беготню туда–сюда… Она уже почти растаяла…
Постепенно переходят с бега на шаг. Пауки, наверное, только сейчас проснулись, а их уже и след простыл, можно передохнуть.

Эйлин спорит с Виктором. Он доказывает, что не мог оставить девушку в одиночку отбиваться от таких чудищ. Нет, он не только мог, но и должен был, и хватит об этом. Но неужели она оставила бы его в лесу, если бы он всё–таки не вспомнил контрзаклятие? Ещё как оставила бы, мистер Крам, – как вы себе представляете хрупкую девушку, которая тащит на себе огромное мужское тело?!

Поляков в кои–то веки молчит.
Что–то ему не нравится…

– Леди, – говорит Никита, обернувшись назад, – кажется, нашим милым мохнатым осьминожкам так понравилась ваша колыбельная, что они жаждут услышать продолжение. Даже друзей привели послушать.

Эйлин и Виктор оглядываются и застывают на месте. С расстояния не больше пятидесяти шагов из-за деревьев на них смотрит не меньше двадцати пауков, кто–то высотой с сенбернара, кто–то высотой со слона.




Глава 7.

– Их слишком много, – говорит Эйлин, стараясь не впадать в панику. – Я со всеми не справлюсь.

– Может, костер разожжем? – предлагает Поляков. – С этим ты справишься?

– Справлюсь, но зачем?

– Звери боятся огня, – хмуро поясняет Крам.

– Пауки – это не звери, – раздражённо отвечает Эйлин, – и они огня не боятся. Они боятся василисков. Если у тебя в кармане есть парочка – доставай. – Увидев вытянувшиеся лица мальчишек, она добавляет: – Впрочем, и одного хватит.

– Хоть сотню, – заявляет Крам. – Можно иллюзию вызвать.

– Вот никогда не думал, что с тобой соглашусь! – подхватывает Поляков. – Ну вызывай, что стоишь?

– Сам и вызывай. У меня же палочки нет.

– И у меня нет.

– А у меня хватило ума не потерять свою палочку. Но я не умею…

Эйлин мрачнеет. Смотрит на Полякова, на Крама. Редкий маг откажется от своей палочки, а тем более в пользу человека, с которым только вчера познакомился и вряд ли подружится. Но приближающееся стадо акромантулов – это вполне убедительный аргумент.

Эйлин протягивает палочку Краму, который стоит к ней ближе. Кажется, ей было бы легче отдать ему свою руку. Поляков складывает руки на груди и презрительно смотрит на него. Крам с таким видом, как будто впервые держит в руке нечто подобное, рисует в воздухе сложную фигуру, что–то бормоча под нос, и…

И ничего не происходит.

Эйлин тоже недовольно складывает руки на груди, Поляков поднимает левую бровь (Эйлин делает в уме пометку – потом не забыть посмеяться, сейчас не до того, а упускать такой повод жалко), Крам оправдывается:

– Какая–то неудобная у тебя палочка.

– Плохому квиддичисту, – насмешливо тянет Поляков, оглядывается на Эйлин и продолжает: – и метла мешает.

С этими словами он отнимает палочку у Крама и приступает к особой иллюзорной магии.



– Да у нее действительно неудобная палочка, – оправдывается Крам, когда пауки уже обратились в позорное бегство, а огромный сине–зеленый с золотом змей растаял в воздухе.

– Не умеешь – не берись, – заявил Никита, чувствуя себя героем дня. – Отличная палочка, попрошу ее не обижать. Учитесь делать правильный выбор, леди!

Эйлин молчит, растирая пальцы левой руки. Оказавшись без палочки, она чувствовала себя совершенно беззащитной, а тут еще эти приближающиеся пауки… Она напомнила себе, что настоящие леди не проявляют своих эмоций, особенно страха, не создают паники в критических ситуациях, приказала себе держать себя в руках и не раскисать… и скользнула за спину Полякова, оправдываясь тем, что лучше быть ближе к своей палочке. Совершая этот маневр, она случайно зацепила ладонью его ладонь, и он схватился за нее; она хотела вырвать руку, но обнаружила, что так менее страшно… и потом, вдруг это так надо для этой его магии иллюзий? Он с сосредоточенным видом рисовал палочкой в воздухе замысловатые фигуры, быстро говорил на латыни, в воздухе перед ними вдруг из ниоткуда появились клочья синеватого тумана, начали расти, становиться всё менее прозрачными; они соединялись друг с другом, покрывались золотистыми пятнышками, в которых угадывались чешуйки, и неожиданно Эйлин поймала себя на мысли, что лучше бы не смотреть в эти большие тусклые глаза – уж слишком эта иллюзия достоверная; а вдруг еще и кусаться умеет? Крам подобрался к ним поближе, сказал что–то про клыки, Эйлин зашипела на него, чтобы не лез под руку, но тут чудище открыло пасть, полную зубов, похожих на акульи, и заговорило человеческим голосом: «Сдавайтесь, грязные тарантулы, ибо не будет вам прощения!». Крам рявкнул: «Хватит выпендриваться, давай атакуй!», змей повернул голову в его сторону и угрожающе зашипел, почти как Эйлин перед этим, а затем развернул огромные блестящие кольца и бросился в сторону самого крупного паука. Пауки, до этого медленно и как–то недоуменно пятившиеся, метнулись врассыпную, змей делал всё новые броски в их стороны, сверкал глазищами и хохотал дурным голосом, как плохо воспитанный людоед.

Когда враги были повержены, троица, сбившаяся в тесную кучку, не сразу поверила своему счастью. Эйлин первая нарушила тишину:

– Мистер Поляков, вас не затруднит отпустить мою руку?

– Как скажете, леди, хотя это принесет мне огромнейшее огорченье, – с полупоклоном ответил этот изверг. Хотя он и явно дурачился, было видно, что змей стоил ему немалых сил, хотя бы по мертвой хватке, с которой он вцепился в ее ладонь. Эйлин не стала выражать свое недовольство, но мрачно подумала: если Северус узнает, что она позволила себе переломать пальцы – оторвёт ей голову, руки для зельевара важны не меньше, чем для музыканта. Хотя голову он ей и так оторвёт. Настоящие леди не бегают по лесам в компании дурно воспитанных акромантулов. Краем уха она слышит, как мальчишки снова спорят – на этот раз про ее палочку – но это ей не очень интересно: день клонится к вечеру, им идти и идти, а кого ещё им предстоит встретить?

– Пойдемте уже, – выводит ее из размышлений голос Крама.

Все трое идут по лесу, погружённые в свои мысли. Эйлин и рада снова держать в руке то, что уже пятый год кажется ее естественным продолжением, и в то же время ей досадно: оказавшись безоружной, она ощущала себя уж слишком беспомощной. Перед этим – позорище! – испугалась пауков до полусмерти. Совсем забыла, что можно применить к ним Сонные чары – хорошо, что Поляков вовремя начал болтать… И на мантию снова репьи нацеплялись – откуда они только берутся?

Виктору не по себе: ну ладно эта девчонка, но он–то с какой радости спрятался за спину заклятого врага? Не говоря уже о том, что ему не удалось сложное, но осуществимое заклятие, которое у Полякова отлично получилось. Что поделать, оставшись без привычной, почти родной палочки… Он так долго считал, что он что–то может, а оказалось, что львиная доля его умений зависит от куска дерева! Та, которую дала Эйлин, показалась ему своевольной, слишком холодной, как будто он взял в руку змею; у Виктора возникло странное ощущение, что палочка извивается у него в руке, и он даже немного обрадовался, когда Никита ее забрал.

А Никита чувствует себя просто разбитым: и от беготни по лесу, и от того, что ничего толком не ел, и от того, что рядом идет эта девушка, которая ему всё больше нравится, а он молчит, как пень, и не делает ничего, чтобы обратить на себя ее внимание.

– У тебя палочка очень упругая, – заметил он, посмотрев, как Эйлин её чуть ли не обнимает. – Резиновая, что ли?

– Рябиновая, а не резиновая. Волшебные палочки не делают из резины. Странно, что вы этого не знаете.

И с чего это она такая недовольная? Только что так доверчиво к нему прижималась… может, из–за этого и сердится, гордая леди?

– А начинка у нее какая?

– Начинка бывает у пирогов, мистер Поляков. Если вы о сердцевине моей палочки, то это волосок из девятого хвоста японской лисы кицунэ.

Никита изумленно присвистывает. Даже Крам слегка удивлен.

– Да, это не самая популярная сердцевина для волшебных палочек, – снисходительно соглашается Эйлин. – К боевым заклятиям она не очень хорошо приспособлена, всё же лисы – не воины, но для трансфигурации крайне удобна.

– Так вот почему у меня вышла такая эффектная иллюзия! – подхватывает Никита. – Конечно, главная причина – это талант волшебника, но лисы всегда считались мастерами перевоплощений.

– Обмана, ты хочешь сказать.

– Витенька, прямолинейность – это не всегда лучшая политика, ты уже достаточно большой мальчик, чтобы это понимать. Я с помощью этого, как ты говоришь, обмана, прогнал целое стадо пауков, а чем тебе твоя честность помогла? Кстати, надо придумать, что будем Каркарычу говорить про эту прогулку. Надо, чтобы наши версии совпадали.

– Я не собираюсь врать!

– А что ты собираешься…

– Тише! – вскрикивает Эйлин. Юноши замирают на месте: навстречу им кто–то ломится через лес.

Все трое подступают ближе друг к другу, переглядываются, Эйлин рисует вокруг них щит и поднимает палочку. Треск становится всё громче, из–за деревьев появляется огромная темная фигура…

– Что, испугались? – спрашивает Хагрид. – Какого вурдалака вас сюда занесло?!

Следом за ним появляется еще одна фигура. Никита сначала удивляется – как это Элли вдруг там оказалась, вот же она, рядом стоит. Но новоявленная Элли выглядит немного непривычно: ростом выше, зато волосы короче, глаза черные, а не зеленые, а выражение лица такое, что Никита вдруг понимает: кентавры были образцом радушия и гостеприимства, не стоило от них уходить…

– Профессор Снейп, сэр, – говорит Эйлин, оправляя мантию и выпрямляясь по стойке «смирно». – Позвольте, я объясню…

– У вас будет на это время, мисс Принц, – обрывает ее профессор Снейп.

– Вот что вы за люди такие, а? – возмущается Хагрид. – Как неродные: «профессор Снеейп», «мисс Приинц»… Вы так всё время друг с другом разговариваете, а? Пойдемте уж, Дамблдору покажемся… и этому вашему… Каркарову! Напугали вы нас, даа…

– Вот скажи мне, – продолжает он, обращаясь к Эйлин, – ты с ним всегда говоришь так по–умному, как на параде?

– С профессором Каркаровым? – уточняет Эйлин.

– С профессором Снейпом! – отрезает Хагрид. – Человек – он же в первую очередь отец, или там дочь, а уж потом всё остальное. Он за тебя знаешь как испужался, когда к нам лиса твоя прибежала? Кентавры, мол, кого–то схватили, и тебя тоже схватят сейчас. Он же в лес побежал, как ошпаренный, ждать вас на поляне не захотел, со мной всю дорогу ходил, колдовал, тебя искал, а ты… ээх… Слизерин, одно слово! Нет бы к нему с душой, по–человечески… «папочка, родненький», как нормальные дети…

– Боюсь, если я обращусь подобным образом, Хогвартс останется без профессора зельеварения, а это будет крайне прискорбно, – отвечает Эйлин. – Меня не затруднит такое обращение, но я предпочла бы видеть профессора живым и здоровым.

– Что касается вашего предположения – вы абсолютно правы, мисс Принц, – сухо добавляет Снейп. – Однако вы зря не проявили столь нежной заботы полтора часа назад. В мои сегодняшние планы не входило искать в лесу свою ополоумевшую студентку.

Хагрид только машет рукой и ничего не отвечает.



На Фестральей поляне их встречает целая делегация: Дамблдор (и зачем, интересно?), Каркаров, при их появлении бросившийся к Виктору с тирадой «Ты не ранен? Не простудился? Как себя чувствуешь? Откуда эта царапина? Что они с тобой сделали?!», двое дурмштранговцев – тех самых, утренних знакомых, один кривится, второй почти не скрывает смеха от такой заботы. Мадам Максим укоризненно смотрит на Эйлин – с чего бы порядочной девушке ходить по лесу с малознакомыми юношами? Профессор Грюм многообещающе крутит глазом. Да уж, собрался эскорт.

– Что ж, теперь, когда мы все в сборе, – голос Дамблдора звучит непривычно холодно, – может быть, вы объясните нам, почему вы выбрали для прогулки именно Лес? Мисс Принц, вам было поручено ознакомить наших гостей с нашими правилами, согласно которым ходить сюда строго запрещено.

– Нашли кому поручить! – возмущается Каркаров. – Наверное, только тем и занималась, что глазки строила!

– А ты не шуми, – вмешивается Грюм.

– Благодарю, профессор Грюм, – поднимает подбородок Эйлин. – Профессор Дамблдор, профессор Каркаров, вам лучше поинтересоваться у юношей, говорила ли я им о запрете сюда ходить.

– Говорила, – подает голос Крам. – Она подробно рассказала, что здесь водятся опасные звери и ходить сюда нельзя. То, что мы сюда пришли – только наша вина, и отвечать за это будем мы. А мисс Принс мы должны поблагодарить, она нам очень помогла.

– А разрешение ходить в лес у меня есть, вы сами подписали, профессор Дамблдор.

– Подписал, – соглашается Дамблдор, – и, как вижу, не зря – вы крайне своевременно здесь оказались; кстати, мисс Принц, что вас сюда привело?

– Вы же, профессор Дамблдор, сами заказали лекарство для одного гриффиндорца – простите, забыла его фамилию, он однокурсник Драко Малфоя… ах, да, мистер Поттер! У него, если не ошибаюсь, проблемы с головой…

– Со шрамом, мисс Принц, – мягко поправляет Дамблдор.

– Так вот, сэр, для нужного ему зелья мне понадобилось одно довольно редкое растение, которое собирают именно в это время года. Конечно, можно было бы заказать его в аптеке, но вы же знаете, как мало средств выделяется на ингредиенты…

– Я вас понял, мисс Принц, – еще более мягко отвечает Дамблдор. – Позвольте поинтересоваться, как же вы узнали о происшествии?

– Сэр, я встретила одного лиса и с помощью легилименции выяснила у него, что произошло. Решила поставить в известность декана своего факультета, а потом направляться к кентаврам на переговоры.

– Несмотря на запрет идти на контакт со здешними обитателями?

– Лис сам ко мне пришёл, профессор. А что касается кентавров – они крайне вспыльчивы, могли вас и не дождаться, да они и не дождались…

Дамблдор кивком показывает, что он её понял, и поворачивается к Виктору за пояснениями. Виктор неловко начинается объясняться. По его словам, он сам чуть ли не силой уволок Полякова в лес, сам вызвал его на дуэль и сам спровоцировал ссору с кентаврами, которые вообще ни в чём не виноваты, и их трогать ни в коем случае нельзя. Эйлин, явившись в самый подходящий момент, проявляла чудеса красноречия и дипломатии, убедила кентавров отпустить их двоих, ещё и царапину ему обработала со старанием, которое сделало бы честь любой профессиональной медиковедьме. Далее Эйлин и Никита героически отбивались от гигантских пауков, и вообще они двое молодцы, и ни в коем случае их не наказывайте, господа директоры.

Хагрид возмущён. Что значит «отбивались от пауков»? Что вы с ними сделали, жестокие вы люди? Да они бы вас и пальцем не тронули!

– Может, потому, что у них нет пальцев? – не выдерживает Никита. – Да эти твари нас чуть не съели! Я не понимаю: если вы лесник – вы должны контролировать их популяцию… – он останавливается – Эйлин предостерегающе сжала его запястье.

– Чего я должен? – не понимает Хагрид.

– Присматривать за пауками, – объясняет Эйлин, быстро отпустив руку Полякова; не хватало ещё, чтобы Хагриду посоветовали истреблять его любимых пауков – тогда международного скандала точно не миновать. – Ни один из акромантулов не пострадал, можете не волноваться, господа, – количество яда в ее словах не поместилось бы и в самом крупном из «милых мохнатых осьминожек».

– Что ж, если вопрос решён… – начал Дамблдор.

– Нет, не решён! – вскинулся Каркаров. – С лисами она разговаривала с помощью легилименции – никогда не поверю! Да по ней же сразу видно, у нее совесть не на месте, если вообще есть!

– Занимайся своими оболтусами, Каркаров, – раздался холодный голос Снейпа, – а мою студентку не тронь, с ней я как–нибудь сам разберусь. За ее честность я могу поручиться, и оскорблять ее не позволю!

Эйлин ужасно удивлена: она и подумать не могла, что Северус будет ее защищать. За свои поступки надо отвечать – сам же говорил.

– Да, чуть не забыл, – безмятежно продолжает Дамблдор, – полагаю, факультет Слизерин стоит наградить… скажем, двадцатью баллами – за успешное проявление искусства дипломатии. И еще кое–что: возможно, кто–нибудь из вас захочет поделиться произошедшим со своими друзьями, но никто не может обещать, что у студентов не обострится интерес к прогулкам по лесу. Мисс Принц, я уверен, что представители факультета Слизерин умеют хранить секреты, – и потом, вы же не хотите ловить своих однокурсников по всему лесу? Конечно, приказывать нашим друзьям из Дурмштранга я не могу, – оборачивается Дамблдор к Каркарову.

– Зато я могу, – мрачно отвечает Каркаров.

– Так вот, если мы всё выяснили, позвольте предложить вам портал, – любезно улыбается Дамблдор, вынимая из кармана коробку из–под шоколадного тритона.



Глава 8.

– Советую вам не опаздывать к ужину – он сегодня будет ещё более восхитительным, чем вчера! – продолжает Дамблдор уже возле хагридовой хижины.

Эйлин понимает, что разговор окончен, и отходит в сторону – но её перехватывают Крам и Поляков.

– Мы должны тебя поблагодарить… – начинает Крам.

– Оставьте свои благодарности вашему директору, мистер Крам, ему они нужны больше, чем мне. Прошу прощения, но я должна привести себя в порядок. Всего доброго, господа.

Вся эта история ей ужасно надоела, и далекая слизеринская гостиная кажется особенно уютной, но доберется она туда ещё не скоро. Эйлин раздосадовано чистит мантию и ждет Северуса и разноса с его стороны. Он беседует с Дамблдором. Мадам Максим отправилась к своей карете, Хагрид скрылся в хижине, Каркаров о чём–то спорит с Грюмом, предоставив дурмштранговцев самим себе. Эйлин прислушивается к разговору декана с директором.

– Северус, признаться, меня удивляет отношение девочки к Гарри, – говорит Дамблдор. – Редко встретишь человека, который воспринимает его как однокурсника Драко Малфоя.

– Мне это кажется вполне естественным, – отвечает Северус. – Драко – близкий друг Эйлин еще с детства, сын её крёстных, и к тому же лучший ученик своего курса, не считая Грейнджер. А что хорошего можно сказать про Поттера, кроме того, что тринадцать лет назад он совершенно бессознательно совершил некий подвиг?

– Ровно тринадцать лет назад… – задумчиво повторяет Дамблдор. – Подвиг, в итоге которого мальчик не только стал всемирно известным, но и осиротел… Северус, неужели твоя дочь не понимает, от какой опасности, от какой ужасной жизни Гарри нас избавил? Неужели ты ей не рассказывал, не объяснял?

– Не сомневаюсь, что своих детей вы бы воспитали по–другому, – Северус понижает голос, – в восхищении и преклонении перед нашим звёздным мальчиком! Меня, знаете ли, тоже кое–что удивляет: почему успешные переговоры со стадом взбешенных кентавров и борьбу с гигантскими хищными пауками вы оценили всего в двадцать баллов? Конечно, это не сравнится с самой гениальной шахматной партией в истории Хогвартса! Вы не понимаете, что в следующий раз Эйлин не станет никому помогать, предпочтёт скрыться и спасти себя!

– Северус, разве ты этого не хочешь? – тихо спрашивает Дамблдор. – Ты бы предпочёл, чтобы девочка отдала за кого–нибудь свою жизнь, как это сделала Лили? Мне казалось, ты должен был быть мне благодарен за такое решение…

У Эйлин перехватывает дыхание – не от слов Дамблдора, а от выражения лица Северуса. Он хочет что–то ответить, но Дамблдор его перебивает:

– Мисс Принц, разве вы не проголодались за такой насыщенный день? Обед уже окончен, но вы можете перекусить на кухне, а можете готовиться к ужину, – он улыбается ей и продолжает: – признаться, новые веяния моды меня иногда приводят в восхищение, эти еловые иголки у вас в волосах вам к лицу. Может, и мне так нарядиться на ужин?

– Не советую, профессор Дамблдор, – отвечает Эйлин. – Это исключительно женское украшение, вас не поймут.

– Идёмте, – бросает ей Северус, направляясь в замок. Эйлин следует за ним.


Когда Эйлин отошла в сторону и занялась своей мантией, к Виктору и Никите подскочили приятели–дурмштранговцы. Конечно, они слышали их версию отчёта о прогулке, изложенную для официальных лиц – но неужели они ничего не хотят рассказать друзьям? Парни были одними из немногих, кто соблюдал нейтралитет в противостоянии «Крам – Поляков» и общался с обоими.

– Ну как, хорошо погуляли? – усмехаются Яша и Ося. – Как вам девочка?

Крам и Поляков одновременно отвечают:

– Ужас.

– Прелесть.

– Что, Витя, неужто Никита с тобой не поделился?

– И не собираюсь делиться! – заявляет Поляков. – Никому не отдам! И не надо меня ни в чем подозревать, – добавляет он, видя, что Яша уже открыл рот для высказывания предположений, что же между ними происходило. – Я как порядочный человек (Яша и Ося взвыли от смеха) ничего себе с ней не позволил, только за ручки подержались, и то по недоразумению.

– Да нуу!

– Ну да, – отрезал Никита. – Вы лучше скажите, что тут было?

– А что было? Нет вас и нет, и на завтраке нет, и после завтрака тоже. Мы вас перед Каркаровым отмазывали–отмазывали, а тут подходит к нему Дамблдор, отводит в сторону и спрашивает, не пропал ли у него кто–нибудь. Каркаров ему – да, двое, одного не жалко, зато второй – Крам. Дамблдор ему и говорит: их студентка сообщила, что каких–то двоих кентавры утащили. Своих, говорит, проверили – все на месте, у них тут свои методы оповещения, если кто куда свалит, сразу узнают. И вейлы тоже все до одной в карете сидят. А у Дурмштранга вот недостача. Ну, мы дальше молчать уже не могли, сказали, что вы утром ушли прогуляться, а куда – не знаем, вы не сказали.

– А вас правда кентавры утащили?

– Да их было штук пятнадцать, а потом ещё больше! Мы бы им сами морды начистили, так они наши палочки отобрали и сломали. Да не делай такую рожу, новые закажем. Ну а дальше?

– А что дальше? Собралась за вами экспедиция: Каркаров аж прыгает, так к кентаврам хочет, один мужик местный его обогнать пытается, оба друг на друга рычат. Мадам Максим прибежала – ее лесник здешний, тот самый великан, уговаривал, что кентавры хорошие, кентавры безобидные, ребята, мол, от них еще уходить не захотят, а она завелась: да что ж это такое, такие агрессивные создания прямо возле школы бегают, а вдруг они на ее студентов нападут, и она должна с этими зверьми поговорить и по–свойски убедить, что с ней связываться себе дороже.

– В общем, цирк.

– Потом еще один местный прискакал – кажись, бывший аврор, сказал, что щас всех спасёт. Стрёмный такой дядька. Сказал Каркарову: мол, тебе–то с чего переживать, твои здоровые лбы и сами как–нибудь справятся, а вот как девочке придется в компании с ними и в дремучем лесу – это еще неизвестно. Тот, второй, его чуть не съел на месте. Такими глазами на него смотрел, как будто его анимагическая форма – василиск.

– А ты что, не понял? Он же Элли отцом приходится. Правда, если бы у них не одно лицо, и если бы еще этот великан не сказал, я бы в жизни не подумал. Они даже друг друга называют «профессор» и «мисс». Круто, ага?

– Да уж, колоритная парочка. Но он за нее и впрямь испугался, даже на Дамблдора наорал, что долго собираемся.

– Так а вы в этой экспедиции каким боком оказались?

– А нас и не спрашивал никто. Каркаров сказал: пойдемте, вдруг пригодитесь на что–нибудь. Мы и пошли.

– Так вот, эта вся толпа стоит и друг друга перекрикивает, Дамблдор пытается вразумить всех сразу, и тут из леса Патронус выбегает и говорит человеческим голосом: отбой, все живы и довольны, домой идём. Причем целенаправленно так пришел, к этому Снейпу.

– Так это Элли его прислала. Хороший Патронус, кстати, сильный.

– Ну вот, все сначала обрадовались, а потом подумали: всё равно ж вы в лесу, и надо вас там перехватить, пока вас еще кто–то не сцапал и не съел. Тот великан полянку одну в тех краях присоветовал – сказал, что и до нее быстро доберемся, и с нее легко уйдем. Мы еще думаем: а как мы доберемся? А он вдруг как начнет вопить дурным голосом! Каркаров в шоке, мадам Максим тоже, зато у Дамблдора и Снейпа такой вид, как будто так и надо. Аврор вообще пикник на обочине устроил, сам пьёт, никому не предлагает. Мы только хотели спросить, что такое происходит, как этот ненормальный великан вопить перестал. Разворачивается, довольный весь, и говорит: садитесь, поехали.

– Тут вообще такое началось… Дамблдор, Снейп и этот мракоборец начинают щупать воздух. Каркаров с самым хмурым видом рассматривает пустое место со всех сторон. Мадам Максим леснику объясняет, что «они» ее не поднимут, он ей отвечает, что, во–первых, «они» сильные, во–вторых, она лёгенькая. Каркаров заявляет, что туда – так и быть, на этих тварях, но он лично обратно – только порталом! Мадам Максим его поддерживает, мы подумываем смыться за бригадой колдомедиков. И тут этот лесник к нам поворачивается и говорит: а вы чего не выбираете? И Каркаров туда же: да–да, садитесь, и поехали уже. С ума все посходили.

– Пришлось признаваться, что мы ровно ничего не понимаем, из чего выбирать – не видим, куда садиться – не знаем.

– Короче, оказалось, что это такие невидимые лошади, они тут вместо транспорта. Нас к ним за ручки подвели, помогли нащупать, еще и подсадили. И это совсем не смешно, Поляков! Прикинь – сидеть на невидимой лошади и держаться за невидимую гриву.

– Если бы на земле, то еще ничего, а когда вдруг земля дёрнулась и вниз полетела вместе с лесом и всем прочим, и под нами верхушки деревьев оказались… и это всё из–за вас, между прочим, так что прекращай ржать!

– А как тут не ржать? Вы так долго собирались и выбирались только для того, чтобы нас на полянке встретить? Вы бы там хоть хлеб–соль приготовили, оркестр, ковровую дорожку, а то вообще непонятно, зачем вы туда явились.

– Так это только вы трое такие бесстрашные – в одиночку по лесам шастать! А нам, простым смертным, чем больше народу, тем безопаснее. Да вам вообще сказочно повезло, что вам по пути только пауки попались!

– Вы извините, парни, – говорит Виктор. – Глупо вышло.

– Да, неудачный день для дуэлей!

– Ну это как сказать, – улыбается Никита. – К нам оба раза Элли приходила. Так что для меня этот день выдался на редкость удачным! А ведь сегодня еще и чемпионов выбирают!

– Чемпионы нашлись, – усмехается Яша. – Вы слышали, как вас Дамблдор оценил? В десять баллов за штуку! Эти баллы тут на уроках начисляют, и десять – это такое стандартное поощрение за средненький ответ. Я слышал, один местный вчера другому хвастался: получил пятнадцать баллов за то, что ёжика на уроке в зелёный перекрасил с первого раза. Так что в Дурмштранге вы, может, как–то и ценитесь, а в Хогвартсе за вас дают меньше, чем за зелёных ёжиков!

– Вот так и начинаешь понимать свою настоящую ценность, – кивает Ося. – На самом деле странно, конечно…

– На самом деле погано, – Поляков рассержен. – Так, Витя, иди сюда, разговор есть.

– Что, опять?! Эй, люди, вас только что из леса выудили, имейте совесть!

– Не поверишь, но я поступаю по велению совести! Да не попрёмся мы в этот лес, пусть он горит синим пламенем со всей здешней нечистью. Вы идите на корабль, мы сейчас догоним… Народ, я всю жизнь хранил всю свою честность вот для этой фразы: я не собираюсь куда–то влипать и кого–то бить, я собираюсь сделать хорошее дело! Давайте, не подслушивайте.


– Что ты опять задумал? – складывает руки на груди Виктор.

– Витя, смотри: ты же будешь домой писать, чтобы тебе прислали новую палочку? Закажи там сразу еще что–то, чтоб два раза сову не гонять.

– Что заказать?

– Ещё не знаю, мне как–то пока ни разу не приходилось придумывать подарок для девушки, которая спасла меня от кентавров. Но это должно быть что–то хорошее. А поскольку она за компанию со мной и тебя оттуда вытащила, то будет логично, если и ты ей что–нибудь подаришь.

– Поляков, – медленно говорит Виктор, – что с тобой произошло?

– Ничего особенного, всего лишь день в обществе злобных кентавров, гигантских пауков и девушки, которая умеет с ними управляться. Я же говорил, что Элли прелесть. А что?

– Я первый раз вижу, чтобы ты говорил умные вещи.

– Так я ещё утром говорил, что она прелесть.

– Прекращай ерундить. Так что ты предлагаешь? Может, книгу какую–нибудь по зельям, раз уж она зельеварением увлекается?

– Книигу… Не романтик ты, Витя, учить тебя и учить! Вот смотри: у девочки длинные красивые волосы, она обрадуется какой–нибудь... подколке, приколке... я не знаю, чем девушки закрепляют волосы! Ты вроде говорил, у тебя сестра есть, может, она подскажет?

– Она ходит с короткими. Она тоже занимается зельями, говорит, что настоящий зельевар не может быть патлатым. Правда, у нее лучше получается взрывать зелья, чем варить.

– Интересная девушка, – Никита улыбается, – старшая, младшая?

– На четыре года младше. Особенно интересно жить с ней в одном доме. Родители говорят, что их решение обустроить ей домашнюю лабораторию может сравниться только с решением пустить меня в квиддич.

– По чему сравниться, по успешности?

– Нет, по необдуманности и по всему ужасу последствий. Никогда не знаешь, от чего проснешься: от грохота, от дикого запаха или от её крика «у меня получилось, идите все сюда, пока оно не взорвалось!»

– Понятно, она не подскажет. Ну а всё–таки, что можно придумать? Может, паучка плюшевого?

– Плохая идея, – Виктор, как всегда, сама серьезность. – После таких событий у людей часто появляются фобии.

– Ну, с этим тоже будем работать. Я не допущу, чтобы моя жена боялась каких–то пауков!

– Какая еще жена? Поляков, ты собираешься испортить ей жизнь? Она хоть и высокомерная, и резкая, и хитрая, но такого мужа даже она не заслуживает!

– Витенька, – Поляков улыбается во все зубы, – такого замечательного мужа, как я, заслуживает только такая восхитительная девушка, как она! Нет, поругаться мы с тобой еще успеем, а сейчас давай совершим такое редкое событие – поговорим мирно. Ты сам подумай: вот она бегала к этим бешеным клячам ради двух остолопов… вернее, ради одного остолопа и меня. И получила за это какие–то несчастные двадцать баллов, которые получила бы и на уроке, ответив, чем Левиоза отличается от Авады. Её срочно надо порадовать. Обиженная ведьма – это плохо и страшно.

– Я и сам понимаю. Был бы ты умнее, давно бы догадался. Патронус у неё – лиса, сердцевина палочки из лисы, лиса к ней приходила, когда мы только от кентавров выбрались. Только не додумайся подарить лисью шапку, убьет на месте.

– И правильно сделает, – улыбается Никита. – Ты смотри, и у тебя голова работает! Чего доброго, когда-нибудь окажется, что с тобой можно иметь дело!



Глава 9.

Сколько Снейп помнит Хогвартс, ни разу Хэллоуин не проходил тихо. Возмутители спокойствия не всегда были столь экзотичны, как тролль, василиск или беглый преступник; за неимением столь редких гостей студентам приходилось устраивать погром самостоятельно. К чести студентов Хогвартса, они могли устроить незабываемый праздник: то всех школьных кошек во главе с Миссис Норрис нарядят тыквами и наложат на их костюмы заклятия неснимания, то оживят школьные статуи и доспехи – и те ходят по кабинетам во время уроков с традиционными хэллоуинскими требованиями: «конфеты или смерть!». Но убегать в Запретный Лес общаться с кентаврами и ставить на уши директоров сразу трёх волшебных школ ещё никому не приходило в голову.

Снейп абсолютно не представляет, что сказать Эйлин по этому поводу. С остальными студентами разговор был бы коротким: небольшая лекция на тему неразумного поведения и назначение отработок. Но, хотя он и утверждал, что Эйлин для него не должна отличаться от других студентов, с ней нужно было поступать по–другому – а он, к своему стыду, не так уж хорошо знал свою собственную дочь…

Должность преподавателя, совмещенная с обязанностями декана, не особо располагает к тому, чтобы уделять маленькому ребёнку много времени. А перед этим была «работа» Пожирателем – и тут уж совсем не до детей. В раннем детстве Эйлин жила с дальними родственниками–маглами, но это был не самый лучший вариант для маленькой ведьмы со врождёнными способностями к легилименции. Девочка не видела различий между восприятием речи и восприятием мыслей – а различия между словами людей и их мыслями были, и значительные. «Эйлин, он же сказал, что ты хорошая девочка!» – «Да, а ещё он подумал, что я маленькое чудовище!» – «Что ты такое говоришь, ты не можешь знать, о чём он думает!» – «Могу! Я же могу видеть и слышать!» Неудивительно, что маглы относились к Эйлин не особо доброжелательно: кто–то не верил, считая её маленькой обманщицей, кто–то верил и боялся, недолюбливал, не терпел – кому понравится, если кто–то не только читает твои мысли, но и высказывает их вслух? Кто–то, наоборот, пытался заискивать: «деточка, скажи, что думает эта тётя, она нас с тобой обманывает или нет?». Эйлин сторонилась людей, предпочитая общество домашних животных, хотя и это вызывало нарекания односельчан: «У вашей коровы болит нога!» – «Да как ты можешь это знать?!» – «Да она это думает!» – «Прекрати врать, животные не думают!», а чуть позже: «Смотри–ка, у моей коровы и правда нога больная! Ах ты, маленькая ведьма, а не ты ли это подстроила?!» Хотя такие мелкие стычки были не самым обидным, гораздо хуже было другое. Если уж ребёнок оказался не нужен обоим своим родителям, от него стараются это скрыть – а что скроешь от того, кто может узнать любой секрет, всего лишь посмотрев в глаза?

Но всё это Снейп узнал позже. А поначалу он вообще не виделся с дочерью: не было времени, да и желания особого не было – ребёнок одет, накормлен, денег опекунам хватает, защита на их доме качественная, Пожиратели магловской деревушкой не интересуются – что ещё надо? Когда Волдеморт был повержен – Эйлин за три недели до этого исполнилось три года – Снейп стал ещё более спокоен на её счёт, да и не до неё было. Примерно через год решил её навестить – поинтересоваться, не нужно ли чего? Первое, что его удивило в Эйлин – это то, какая она маленькая: Драко младше её на два года, а роста примерно такого же. Опекуны объяснили, что она на солнце и свежем воздухе бывает редко – а как тут вырастешь, всё время сидя в доме? Правда, время от времени порывается убежать в лесок, растущий неподалёку, – только кто ж её отпустит. И ест она неохотно, и гуляет мало, да ей и не с кем – «она со зверями ладит много лучше, чем с людьми, да оно и не удивительно, вы с ней поговорите, сами всё поймёте!»

Девочка обнаружилась глубоко в доме – сидела, забившись в угол, перебирала на ладошке ягоды рябины. Снейп присел рядом с ребёнком, представившись Северусом; она ответила, что это красивое имя, пристально посмотрела ему в лицо, и её глаза удивлённо расширились: «ты что, совсем ничего не думаешь?!» Потом объясняла, что она может видеть чужие мысли, и это ей совсем не нравится. Люди этого не любят, ругаются – вот почему, интересно? Они же не ругаются из–за того, что она видит их грязную одежду или слышит от них плохой запах! Северус терпеливо объяснял, что она особенная, что далеко не все могут проникать в чужой разум – кстати, Эйлин, почему ты говоришь «видеть мысли», а не, например, «читать мысли»? Девочка смущённо ответила, что читать она не умеет, и на этом терпение Северуса лопнуло.

Люциус и Нарцисса, к котором он обратился с проблемой (маленькая ведьма с такими редкими способностями не только их не развивает, но и считает чем–то ужасным, мешающим жить, да ещё и не знает элементарных вещей!) приняли это близко к сердцу – пожалуй, ближе, чем он сам, и предложили гениально простое решение: раз уж у них есть ребёнок, почему бы не быть ещё одному? И Драко будет веселее в компании ровесницы, и Эйлин научится всему, что нужно знать юной ведьме из приличной семьи…

Теперь Снейп чаще виделся с Эйлин – примерно раз в месяц. В том, что она не будет досаждать Малфоям, он был абсолютно уверен: оказалось достаточно фразы «будешь плохо себя вести – отправишься обратно в деревню!». Люциус регулярно присылал ему сов с отчетами – девочка хорошо себя чувствует, старательно учится, отлично ладит с Драко, проблем не доставляет, – и Снейп был спокоен. Обучать её окклюменции ещё рано, с легилименцией проблем у неё нет, Люциус с Нарциссой обо всём позаботятся, сами заверили. А у него студенты со взорванными котлами, бестолковыми эссе и бесконечными драками, Макгонагалл постоянно придирается к кому–то из слизеринцев, и за слизеринцами тоже нужен постоянный присмотр: у того в семье неурядицы, тот неудачно влюбился и хочет отравиться, а тот, наоборот, влюбился слишком удачно – хорошо ещё, если только учёбу забросит…

Так шло до тех пор, пока однажды, когда Снейп был в гостях у Малфоев, Нарцисса не поинтересовалась у Эйлин, почему это она зовёт отца Северусом? Девочка спросила: а почему нет, он же при знакомстве сам так назвался, Северус – красивое имя, ей очень нравится, и сам Северус не против. Нарцисса осторожно объяснила, что обычно дети называют отцов не по имени, а «папа», и тут Эйлин всех удивила: простите, но какой же из него папа? Папа – это когда человек живёт со своим ребёнком, каждый день с ним разговаривает, играет, гуляет, вот как лорд Люциус с Драко и с ней. А Северус, конечно, очень хороший, но до папы не дотягивает. Нарцисса поспешила увести детей, а Люциус, сдерживая смех, объяснял Снейпу: тебя это никоим образом не должно волновать, Эйлин в тебя пошла, и умом, и язвительностью, сразу видно – ты ни кто иной, как её отец! Снейп отказался выслушивать его до конца и решительно направился к антиаппарационному контуру Малфой–мэнора, а Эйлин, увидев, что он уходит, бросилась за ним: Северус, подожди, я не хотела тебя обидеть, я же сказала, что ты хороший!

Снейп вернул ребёнка в дом, напоследок посоветовав вести себя разумнее и не выбегать на заснеженный двор необутой и в тонкой мантии. А ночью к нему в Хогвартс по каминной сети постучалась Нарцисса: девочка очень плохо себя чувствует, и дело не столько в простуде, сколько в обиде, так что обычными противопростудными тут ничего не сделаешь, необходимо присутствие какого–никакого родственника, это всегда помогает… Снейп, проклиная минутную слабость семилетней давности – как хорошо людям, у которых нет детей! – вернулся в мэнор, и тут уж Нарцисса высказала ему всё, что думает об отцах, совсем не беспокоящихся о своих дочерях. Они с Люциусом только рады этой девочке, но это не значит, что они заменят ей родителей! Снейпу пришлось спешно соображать, что обычно делают люди, чья дочь лежит с температурой, больной головой, воспалённым горлом и обидой на весь мир. Его злость к этому моменту уже прошла, сменившись сначала удивлением, потом жалостью – какая же она всё–таки маленькая…

После этого Снейп стал к Эйлин гораздо внимательнее: забирал к себе домой на выходные и каникулы, приводил её в Хогвартс, брал с собой в лабораторию, обучая несложным зельям. Раньше он предпочитал отдыхать в одиночестве, но оказалось, что в присутствии дочери можно отдохнуть даже лучше. После бесконечных уроков с бестолковыми студентами, думающими о чём угодно, кроме учёбы, Эйлин казалась на редкость сообразительной и любознательной. Ему всё больше нравилось проводить время с ней, что–то рассказывая, объясняя, отвечая на её вопросы, подсовывая ей хорошие книги… Иногда он задавал ей небольшие эссе по прочитанному – нужно же готовить её к учёбе в Хогвартсе! – и, проверяя их, с трудом сдерживался, чтобы не ткнуть в них носом каких–нибудь бестолковых первокурсников: вот, смотрите, восьмилетний ребёнок пишет получше вашего!

А вот показать ей свою квартиру оказалось для него настоящим испытанием: уж слишком она напоминала другую маленькую девочку, которой он когда-то давно показывал новый, неизведанный для неё мир. Восторг Эйлин по мере знакомства с магловским миром мог сравниться только с восторгом Лили, узнавшей о волшебстве и желающей узнать как можно больше. «Северус, а откуда берётся э-лек-тричество? По проводам идёт? А в проводах оно откуда берётся? Хорошо, а откуда оно берётся на электростанции? Что, столько труда только для того, чтобы зажечь в комнате свет? А чем маглов не устраивают свечи? Эти маглы такие смешные…» Её родственники-маглы жили в глухомани, напрочь изолированной от благ цивилизации, так что даже убогая квартира в Паучьем тупике казалась ей интересной. Хотя, конечно, после шикарно обставленного Малфой-мэнора Эйлин была неприятно удивлена: что это за голые стены, неприветливый вид, как можно так жить? Вот тут-то Северус и совершил большую глупость: хочешь шторы – пожалуйста, вот тебе старые занавески, вот тебе палочка твоей бабушки и учебники по чарам и трансфигурации, а вон там стиральная машина, только, Эйлин, ради Мерлина, не спрашивай, как она устроена! В результате получалось нечто неописуемое: чудес колдовства от ребёнка никто и не ждал, да и палочка оказалась строптивой – иногда подчинялась новой хозяйке, иногда бездействовала, несмотря на все её усилия, а иногда выдавала совсем не то, чего от неё хотела Эйлин. Северус надеялся, что вредный ребёнок, потерпев несколько неудач, успокоится, но, казалось, неудачи её только раззадоривали. Квартиру в Паучьем тупике всё же пришлось обустроить в соответствии со вкусами Эйлин – и Северус был вынужден признать, что так гораздо уютнее. Но дать ей палочку оказалось огромной ошибкой…

Когда Эйлин возвращалась от отца в Малфой-мэнор, Люциус с Нарциссой то смеялись, то сердились: Северус, ты испортил нам ребёнка, они же с Драко теперь весь дом вверх дном перевернут! Северус мог только посочувствовать Нарциссе, объяснявшей Эйлин: благородные леди из приличных семей не перекрашивают павлинов, домовиков и наследников семейства Малфой во все цвета радуги! Благородные леди из приличных семей не пытаются трансфигурировать предметы обихода в животных только из-за того, что Драко захотелось енота – вот что нам теперь делать с этим стулом с мохнатыми ножками? Но Люциус говорил, что это гораздо лучше, чем если бы ребёнок рос сквибом – пусть пораньше привыкает колдовать; в конце концов, магические способности требуют выхода. Драко тоже регулярно получал возможность тренироваться с отцовской палочкой, и спасти Малфой-мэнор от полного разгрома могло только то, что Эйлин всё больше времени проводила с отцом. Она по привычке называла его Северусом, а у него по–прежнему хватало других забот, чтобы беспокоиться о своём имени: пусть называет как хочет – главное, что отношения у них наладились.

С возрастом Эйлин становилась всё более занимательной собеседницей, как и положено приличной ведьме из благородной фамилии. Она всерьёз занималась зельеварением, высказывала идеи, заслуживающие внимания, – иногда Северус удивлялся, как это она попала в Слизерин, а не в Рэйвенкло? Поначалу на вопросы об этом Эйлин отшучивалась: леди Нарцисса учила, что одежду лучше всего подбирать под цвет глаз, вот она и попросила у Шляпы возможность носить зелёный галстук. Когда Северус в очередной – и последний – раз задал ей этот вопрос, она сложила руки на груди, вздёрнула подбородок и заявила: вы, профессор Снейп, говорили мне перед распределением, что мне лучше поступать в Слизерин? Говорили. Вот и не жалуйтесь теперь!

Снейп с беспокойством ждал, когда Эйлин поинтересуется у него, где же её мать – что он ей ответит? Но Люциус однажды объяснил: она знает, что её мама умерла, и не будет задавать Северусу лишних вопросов – Нарцисса приучила её к деликатности и пониманию, Эйлин не будет затрагивать болезненные вопросы, если только он сам с ней об этом не заговорит. А он предпочитал более простые темы.

Если вспомнить – Снейп никогда не спрашивал дочь о ней самой. Всё казалось предельно ясным – старательная, целеустремлённая, педантичная, подчиняющаяся разуму, а не чувствам. Он совершенно не ожидал от неё ни сентиментальности, ни необдуманных поступков, ни стремления к геройству – это всё она презрительно называла «гриффиндурство!», и он был доволен. Получив её Патронуса с сообщением, что она отправилась к кентаврам улаживать их ссоры, он, конечно же, отреагировал моментально, отправившись к Дамблдору и Хагриду организовывать поход за непутёвыми студентами, но в голове не укладывалось: как, каким образом это могло случиться, это же невозможно!

И что с ней теперь делать? Отобрать значок префекта, посадить под домашний арест, чтобы не совалась куда не надо? Очень это поможет, только настроит Эйлин против него. Да, лучше держать её поближе к себе, поручить какую–нибудь работу в лаборатории, какое–нибудь исследование – чтобы и запертой себя не чувствовала, и в Лес не убегала.

Ещё и это совершенно неуместное упоминание Лили – как будто он и без того не помнит о годовщине её смерти. Как только Дамблдору в голову пришло сравнивать её с Эйлин? Ведь ничего похожего, разве что глаза…



Глава 10.

Всю дорогу к замку Снейп не смотрел на дочь, обдумывая, что же ей сказать. Войдя в свой кабинет, он наконец бросил взгляд на неё и отметил, что по пути она времени не теряла. Выбравшись из лесной чащи, Эйлин была похожа… на человека, только что выбравшегося из лесной чащи, хотя внешний вид проклятых дурмштранговцев был гораздо более плачевным. Но сейчас никто, посмотрев на неё, не сказал бы, что день она провела в лесу, а не в библиотеке, к примеру. Нарцисса, мечтавшая о дочери, научила крестницу многому, в том числе и заклинаниям, с помощью которых можно привести себя в порядок; Эйлин пользовалась ими с педантичностью, вызывающей у Снейпа то уважение, то насмешки: вот бы эту энергию в полезное русло!

Лили вечно ходила растрёпанной – даже если она убирала волосы в причёску, через несколько минут они оттуда выбивались, струились по лицу, лезли в глаза; она всё время грозилась их отрезать, пока Северус однажды решительно не заявил, что, если она это сделает, её счастье всё равно будет недолгим – он выльет на её голову бальзам для ускорения роста, и волосы у неё отрастут до пят. Лили со смехом ответила, что тогда ему самому придётся их заплетать, она не собирается с ними возиться, а он посоветовал не грозить ему так – вот теперь точно сварит бальзам и обольет её!

Галстук у неё не съезжал набок только тогда, когда она забывала его надеть. Руки и даже лицо она постоянно перемазывала чернилами, но это не выглядело неопрятно, нет, наоборот – очень мило…

А ещё Лили не оставляла без своего вмешательства ни одной драки, ни одной ссоры – конечно, в итоге и ей доставалось, и Северус приводил её в порядок и всё время расспрашивал: ну зачем ты туда влезла, ну кто тебя просил?!

– Сев, ну не злись! Я же префект! Как я могу быть префектом и не влезать в драки? Да нет же, не в том смысле влезать, в смысле – их останавливать!


– Профессор, – начинает Эйлин, войдя за ним в его кабинет, – я понимаю ваше недовольство. Да, я отправилась в глушь Запретного леса, несмотря на то, что это было мне строго запрещено. Однако позволю себе заметить, что я – префект факультета, и следить за порядком в школе – это моя прямая обязанность.

Снейп был против того, чтобы Эйлин становилась префектом – очень ей нужны лишние хлопоты. Перед началом нового учебного года деканы подавали Дамблдору стандартные заявления с фамилиями двоих наиболее достойных студентов своего пятого курса. В большинстве случаев это было формальностью – директор доверял выбору деканов и без возражений принимал предложенные кандидатуры; так вышло и этим летом с семью из восьми предложенных пятикурсников. Дамблдор заявил, что к кандидатурам Гриффиндора, Рэйвенкло и Хаффлпафа он возражений не имеет; к слизеринцу Джейкобу Блетчли у него тоже нет претензий, а вот по поводу второго слизеринского префекта он хотел бы кое–что прояснить. Мелани Грейсон, разумеется, талантливая и способная студентка – но, возможно, на столь ответственную должность больше подойдёт некая Эйлин Принц? Очень хорошая девочка, и как же вы, Северус, её не заметили? А дальше Снейпу пришлось противостоять сразу трём деканам во главе с директором; впрочем, упорства слизеринца хватило бы на четверых, так что силы были примерно равны. «Северус, вы считаете, что кто–то может подумать, будто Эйлин стала префектом только потому, что она ваша дочь? Я уверяю, никто из тех, кто знает Эйлин, так не скажет, все понимают, что она хороша и сама по себе, и у неё нет необходимости в протекции декана!» – «Благодарю, Помона, – вы только что предоставили мне дополнительный аргумент, почему Эйлин не следует назначать префектом» – «Коллега, вы же прекрасно знаете, что мисс Принц четыре года была лучшей по всем предметам, и она уже поэтому заслуживает поощрения!» – «Профессор Флитвик, я предпочёл бы, чтобы мисс Принц продолжала заниматься учёбой, а не отвлекалась на посторонние формальности» – «Профессор Снейп, вы считаете, что мисс Грейсон способна поддерживать дисциплину лучше, чем мисс Принц?» – «Профессор Макгонагалл, я считаю, что знаю, кто из моих студентов на что способен, и могу найти правильное применение их способностям!» Так продолжалось до тех пор, пока Дамблдор не взял инициативу в свои руки: развернул пергамент Снейпа, вычеркнул Мелани, вписал вместо неё Эйлин, поставил печать и поздравил деканов – трёх торжествующих и одного застывшего с каменным лицом – с тем, что на ближайшие три года дисциплина в школе в надёжных руках. Северус отвёл душу, заявив коллегам: вот если бы я сам предложил мисс Принц, вы бы нашли тысячу возражений, а так и она префектом стала, и вы меня не обвините в том, что это я её продвинул! Эйлин, получив письмо с серебряным значком, отреагировала довольно спокойно: улыбка, кивок, сдержанное «благодарю за доверие, я сделаю всё, чтобы его оправдать» – её выдали только сияющие глаза и энтузиазм, с которым она до конца лета выполняла все отцовские поручения.

И к чему это привело? Эйлин помчалась в глушь Запретного леса выручать каких–то посторонних оболтусов, объясняя это тем, что ей по должности положено. А он, чтобы объяснить ей её неправоту, не находит ничего лучшего, нежели аргументы двадцатилетней давности.

– Без тебя бы разобрались!

Лили с возмущённым лицом бьёт ладонью по столу:
– Если они дураки, то они ничего умного не придумают! Должен же был кто–нибудь вмешаться и навести порядок! Представляешь, КАК бы они разобрались, чего бы они еще натворили?! Да ты просто не видел, это был такой ужас! И вообще, что ты можешь говорить, тебя же там не было!


Эйлин сидит прямо, сложив руки на коленях. Спокойно поворачивает к нему голову и отвечает:
– Простите, профессор, но, при всём уважении к вам, вы не можете судить о ситуации, в которой не присутствовали. У меня не сложилось впечатления, что в итоге они пришли бы к какому–либо рациональному решению, которое бы всех устроило. Без постороннего вмешательства последствия могли быть крайне плачевными.

Домовой эльф наконец–то приносит заказанный чай, Эйлин благодарит его кивком. Снейп дожидается, пока домовик исчезнет, и продолжает:
– А чем бы это для тебя закончилось? Об этом ты подумала?

Лили наваливается локтями на стол, опрокидывая чернильницу и заливая чернилами пергаменты, стол и свою мантию. Северус убирает последствия, а она этого даже не замечает:
– У меня всё было под контролем! Ну правда! Ну неужели ты думаешь, что я бы влипла в такое положение, из которого не могла бы выбраться?! И не надо за меня думать, я не маленькая девочка!


Эйлин отпивает от своей чашки, отставляет ей на блюдце и только после этого отвечает:
– Если бы ситуация показалась мне безнадёжной, я бы не стала вмешиваться. Разумеется, я обдумала и свои действия, и их последствия, и всё время следила за тем, чтобы поступать правильно и не навредить. Видите ли, профессор, я считаю себя достаточно взрослой, чтобы принимать решения и отвечать за них, и скоропалительных, необдуманных решений я бы принимать не стала.

– Да тебе вообще не надо было туда лезть!

Лили подскакивает, опрокидывая библиотечный столик вместе со всеми пергаментами, книгами и чернильницей.
– Северус, ты правда так думаешь? Ты правда–правда так думаешь?! Я должна была отсиживаться в стороне и ничего не делать?! И что бы из этого вышло?!


Эйлин отставляет чашку, поворачивает к нему голову и поднимает бровь:
– Вы так считаете, профессор? Позвольте с вами не согласиться. Мне кажется, что моё бездействие имело бы худшие последствия, чем мои действия. Как, по–вашему, обернулось бы дело, если бы я не вмешалась?

Эйлин сидит абсолютно прямо, лицо спокойное, руки сложены на столе, мысли закрыты ментальным щитом – научил на свою голову… Неужели она и на самом деле так невозмутима?
«Сразу видно – твоя дочь!» – вспомнились слова Люциуса.
А сам Снейп часто посвящает кого–либо в свои чувства?
Может, и к лучшему то, что она так замкнута. Никто не догадается о её настоящих эмоциях, не использует их против неё, не увидит её слабости.
А сам–то он как живёт с постоянным самоконтролем?!
Надо с ней поговорить, выяснить, что с ней происходит на самом деле – вот только как к ней подобраться? Не применять же шпионские приёмы на собственной дочери!

– Больше ты одна в Лес не пойдёшь, – тоном, не терпящим возражений, заявил он.
– Вы на меня сердитесь, профессор? – уточняет Эйлин.
– Я за тебя волнуюсь, Эйлин, – неожиданно и для себя, и для неё заявляет Снейп.

Эйлин приподнимает бровь:
– Вот как?

Мимика – от него. Самоконтроль, сдержанность, спокойствие – от него, от Люциуса, от Нарциссы. Где–то глубоко под этим всем скрыта настоящая, другая Эйлин…

– Как ты себя чувствуешь?
– Так же, как и всегда, – пожимает плечами Эйлин. – Почему вы спрашиваете, профессор?

Хорошо, хочешь светскую беседу – будет тебе светская беседа.

– Видите ли, мисс Принц, – начинает Снейп, – отцам свойственно заботиться о самочувствии своих дочерей. Смею вам напомнить, что я являюсь не только деканом вашего факультета и вашим профессором зельеварения, но ещё и вашим отцом, и поэтому имею право знать, что вы по–настоящему думаете о произошедшем.

Эйлин смотрит на него, подперев рукой подбородок, и улыбается одним уголком губ.

Снейп продолжает:
– Я понимаю, мисс Принц, что вам свойственна сдержанность в проявлении своих эмоций. Уверяю вас, что, хотя это крайне полезное свойство характера, в некоторых ситуациях можно позволить себе обойтись без него.

– Без чего, простите? – уточняет Эйлин; её пальцы сжимают край мантии. – Без характера?
– Без манер Снежной Королевы при общении с собственным отцом! – не выдерживает Снейп. Как же хочется схватить её за плечи и как следует встряхнуть, чтобы у неё на лице хоть что–то отразилось!
– Какой королевы?
– Снежной. Из магловской сказки.
– Это пробел в моём культурном воспитании, – голос немного дрожит…
– Рекомендую обратиться к мисс Эмили Вейн, она с удовольствием ликвидирует этот пробел.

– Благодарю за совет, профессор, – уголки губ ползут вверх, наружу пробивается сначала хихиканье, потом лёгкий смех, и вот она уже вовсю смеётся, спрятав лицо в ладони, и никак не остановится, а Снейп не может понять, смеётся она или плачет, и тут её прорывает: сам же говорил, что свои чувства нельзя показывать всем подряд, сам же всегда ругал тех, у кого что на уме, то и на лице, сам говорил, что я не должна забываться, не должна тебя подвести, и еще столько всего должна и не должна, а я же префект, на мне столько обязанностей, ты хоть представляешь, как трудно быть и префектом, и твоей дочерью при этом, и ещё и легилименткой, ты представляешь, что они все думают мне в лицо, я не могу позволить себе поступить неправильно! Ты знаешь, как страшно, когда на тебя смотрят пятьдесят кентавров, вооруженных до зубов, и того и гляди у тебя на глазах прикончат двух дурмштранговских идиотов, а потом идёшь по лесу с этими идиотами и надеешься, что не выползут эти проклятые пауки, а они всё–таки выползают, лезут к тебе, гонятся за тобой, и ты не можешь ничего с этим сделать, вот совсем ничего, только спрятаться за спину того дурмштранговского пижона, из–за которого там и оказалась, и надеяться, что у него хватит мозгов применить мою палочку по назначению! Ты знаешь, как страшно остаться без своей палочки? Ты знаешь, что я чуть с ума не сошла, когда вы с Хагридом к нам навстречу вышли, это же из–за него по всему лесу ползают эти мохнатые гады, а он меня потом ещё и поучал, как будто без него мало людей пытаются меня чему–то научить!

Северус осторожно гладит по спине Эйлин, уткнувшуюся лицом ему в грудь; его мантия в этом месте промокла насквозь, а он не представляет, что сказать, и говорит какие–то глупости, вроде того, что всё будет хорошо, всё наладится, ты только успокойся, я же рядом, я не дам тебя обидеть… Да, эти двое дурмштранговцев абсолютно невыносимы, и Хагрид совершенно безответственный тип, и Каркаров тот ещё негодяй, ты даже не представляешь, как ты права… Северус в который раз удивляется тому, какая же она хрупкая и тонкая, и крепче прижимает её к себе. Она понемногу затихает, ещё какое–то время всхлипывает у него на груди, а потом отрывается от него и качает головой.

– За это со Слизерина стоило бы снять кучу баллов, – говорит она, вытирая глаза. – Безобразие какое.

– Мисс Принц, безобразие – это как раз то, что сейчас говорите вы, – возражает Снейп. – Любой человек имеет право на слабость.

– И даже лорд Люциус и леди Нарцисса?

– Позволю себе предположить, что наедине они называют друг друга немного по–другому.

Эйлин улыбается и, немного подумав, спрашивает:

– И даже ты? Ну… имеешь право…

Заплаканные, её глаза ярче, чем обычно. Теперь они точно того же оттенка, что был у Лили.

– Ты мне лучше скажи, – у Северуса нет ни малейшего желания разговаривать о чужих и своих слабостях, – тебе действительно так сложно быть префектом?

– Профессор, меня удивляет, как такой взрослый и умный человек, как вы, не знает таких простых вещей: нельзя всерьёз воспринимать слова разревевшейся девчонки, она и не такого наговорит!

– Ну разумеется, и тринадцать лет пребывания на должности декана меня ничему не научили!

– Ты мне лучше дай что–нибудь лицо протереть, не могу же я явиться на ужин зарёванная. И послушай меня. Я сейчас и без легилименции могу сказать, о чём ты думаешь: быть префектом сложно, и трудно, и бедная девочка, и всё такое. Ну да, пол–Хогвартса думает, что легко стать префектом, будучи дочерью декана. В основном так думают те, с кого я снимала баллы. Получается, что раз кому–то не нравится мой значок, его у меня надо отобрать, чтобы мне же легче было. Так по твоей логике выходит? А если кому–то ещё не понравится моё существование, то мне останется только наглотаться мышьяку. Но это не совпадает с моими жизненными планами, так что тем, кому я каким–либо образом не нравлюсь, могу только посочувствовать, а потакать им я не намерена. Так ты мне дашь что–нибудь для глаз? Или лучший префект лучшего факультета будет на этом Хэллоуине изображать красноглазого кролика? Не думаю, что это будет соответствовать гордому образу Слизерина.

Северус находит в шкафу пузырёк с восстанавливающим зельем для глаз и ставит перед ней на стол.

– Слушай, я всё–таки бестолочь! – заявляет Эйлин, наложив на веки компрессы. – Я там из Леса кое–каких травок принесла и совсем про них забыла с этой вознёй. Возьми в моей сумке, разбери. Не очень много, но зато хорошие, мне сегодня повезло. Мне действительно повезло, с твоим–то Феликсом.

– Рад, что помог, хотя я бы предпочёл, чтобы он тебе не понадобился. Меня интересует ещё кое–что: как себя с тобой вели эти два неандертальца? Мне их сразу убить, или пусть помучаются?

– Если уж тебя посещают такие деструктивные настроения, направь их лучше на Каркарова, он меня сильно обидел. «Глазки строила»… Он, наверное, думает, что его мальчишки так хороши, что все к ним должны в очередь выстраиваться. Да нет, мальчишки, в общем, неплохие. Хоть у них и ветер в голове, но мозгов там тоже немного наберётся. Кстати, – она снимает с глаз компрессы и поворачивается к Северусу, – научи меня иллюзии вызывать! Они умеют, а я чем хуже?

– Научу. Эйлин, не отходи от темы: они себе позволили что–то лишнее? Если кто–то из них тебя хоть пальцем тронул…

– Если тронут, я обязательно сообщу об этом тебе, – Эйлин улыбается, хищно прищуривая глаза, – должен же мой отец знать, как мастерски я расправляюсь с обидчиками!

– Что ж, рад слышать, мисс Принц, что вы меня, во всяком случае, воспринимаете как отца!

– Вы меня удивляете, профессор Снейп. Как же мне ещё вас воспринимать? Кстати, Северус, ты же не будешь требовать, чтобы я тебя называла так, как Хагрид сказал? «Папочка, родненький»… да я и не выговорю!

– Это и к лучшему. Никогда не любил уменьшительно–ласкательных суффиксов и прочих розовых слоников.

– Розовых слоников? Что это за чудо зоологии? Просветите меня, профессор, я, к своему стыду, впервые слышу о существовании слонов такого необычного окраса!

– Розовый слоник – это мифологическое существо, отличительным признаком которого является полная несовместимость с профессорами зельеварения. Эйлин, может быть, ты мне всё же объяснишь, почему ты меня называешь Северусом?

– А тебе не нравится? Мне, например, нравится. Честно говоря, как с детства пошло, так я и привыкла. В конце концов, папа есть у каждого, а Северус – только у меня!

– О, такая уникальность – большая честь! Видишь ли, Эйлин, мне очень интересно: насколько я как отец улучшился с того дня, как ты заявила, что я таковым не являюсь?

Эйлин краснеет и опускает голову:
– А ты злопамятный. И ещё ты лучший отец в мире, так что не надо припоминать мне мои глупости десятилетней давности. Ты всё сказал, что хотел? Мне ещё надо за детьми присмотреть, чтобы за ужином они выглядели по–человечески. Я и так обед пропустила, меня Джейк съест. Боюсь представить, как он с ними справлялся.

– Разве я стал бы назначать префектом человека, который не может убедить первокурсника расчесаться? И не думай, что твоя выходка сойдёт тебе с рук. Травы ты, конечно, хорошие принесла – сорок баллов Слизерину. Но тебе и отработка полагается, мадам Помфри заказала дополнительные зелья. И в Лес я тебя одну больше не пущу.

– А в Лес я одна больше и не собираюсь, пусть гриффиндурцы там поодиночке бегают, а с меня развлечений хватит. Уж лучше я полный запас зелий для Больничного крыла сварю. Чувствую, они скоро понадобятся, с этим Турниром… Гриффиндурцы надеются, что чемпионом Хогвартса будет не наш Уоррингтон. Я, если честно, тоже надеюсь.

Она с большим удовольствием прояснила бы кое–что: кто такая Лили, которую упоминал Дамблдор? Почему–то у неё возникло впечатление, будто эта Лили имеет к ней какое–то отношение. Но Эйлин слишком хорошо помнит выражение лица обычно невозмутимого отца. Как будто Дамблдор разбил бутылку Фелициса, причём Северусу об голову.

Может, всё–таки спросить? В крайнем случае, откажется отвечать…

– Северус…

– Что ещё?

С другой стороны, если Дамблдор сказал, что эта Лили отдала за кого–то жизнь, значит, она умерла. Логично? Логично. И если Эйлин затеет расспросы - значит, она глупа и бесчувственна, как чугунный котёл.

– Можно я Крэбба и Гойла с собой возьму на отработку? Они меня замучили расспросами, когда ещё им можно будет поработать с зельями. Они хорошие ассистенты, терпеливые и внимательные, ты же сам говорил.

– А ещё я говорил, что зельеварение – это серьёзный процесс, а не увеселительное мероприятие.

– Они же не веселиться сюда приходят. Они серьёзные, спокойные, им можно зелья доверять. И никакими ингредиентами не брезгуют, и самые твёрдые корни режут ещё аккуратнее, чем я…

– И вы опять будете болтать и хихикать над котлами!

– Разве мы когда–нибудь что–нибудь испортили?

– Пока нет, но скоро испортите мне репутацию. Устроили в моей лаборатории клуб юных зельеваров!

Северус впервые обратил внимание на то, как Эйлин смеётся. Оказывается, у неё та же манера, что у Лили, прикрывать ладонью рот и кончик носа, поблескивая такими же лукавыми зелёными глазами…

– Хорошо, приводи, но имей в виду: заданий будет втрое больше!

– Ты хотел меня этим напугать? Ты меня этим только обрадовал!

Когда за ней закрывается дверь, Снейп вздыхает и думает: как же Слизерин будет обходиться без декана, которого после этого Хэллоуина наверняка отправят в Мунго?



Глава 11.

Северус Снейп направляется к себе в подземелья. Наконец–то можно попытаться прийти в себя после этого сумасшедшего дня… Он–то посмел надеяться, что все происшествия на сегодня ограничатся эскападой Эйлин. Но нет: кто бы мог сомневаться, что Поттер и на этот раз выделится… И похоже, что неприятности только начинаются.

В его комнатах горит свет. Что ещё за новости?

– Мисс Принц, что вы здесь делаете? Насколько я помню школьные правила, студентам запрещено находиться вне своих гостиных после отбоя.

– Я тоже помню школьные правила, и ни одно из них не может запретить человеку повидаться со своим отцом. Проходи, располагайся. Ты устал, наверное? Я тебе чай заварила. С травками.

Слишком не похоже на Эйлин.

– Раз уж ты пришла, давай я тебя угощу чем–нибудь, – он перехватывает палочку поудобнее. – Печенье, вафли, шоколад?

– Северус, я не злоумышленник под Оборотным зельем, – вздыхает Эйлин. – А то, что я не ем сладкого, знают многие, придумай что–нибудь другое. Кстати, хорошая идея: можно предлагать тому, кого подозреваешь в использовании Оборотного, что–нибудь несовместимое с его ингредиентами. Рог двурога, кажется, взрывается в кислой среде… или в щелочной?

А вот на это только Эйлин способна. Дай ей волю, до утра будет рассуждать о рогах двурогов.

– В кислой, и только при температуре выше пятидесяти градусов. Эйлин, ты пришла только затем, чтобы высказать дикую идею по поводу Оборотного зелья?

– Во–первых, совсем не дикую, во–вторых, не я эту тему затронула. Я просто подумала, что после такого насыщенного дня тебе нужно будет хорошо отдохнуть, – она мягко, но решительно усаживает его в кресло, – прийти в себя, выпить чего–нибудь от нервов.

– Эйлин, скажи честно: тебя змеи подослали выпытать насчёт Поттера? Можешь передать, что манипуляция увенчалась успехом, и он порадует нас новыми подвигами, – он осторожно принюхивается к чаю. – Надо же, это даже можно пить.

– Конечно, не стану же я травить собственного отца! И никто меня не подсылал. Змеям, конечно, очень интересно, как обойдётся ситуация с Поттером, но ты же не думаешь, что это единственная причина, по которой я могла к тебе прийти?

С каждым глотком её чая начавшаяся было мигрень отступает – похоже, несколько лет обучения зельеварению не прошли даром. Да, Эйлин была хорошей ученицей…

– Тебе лучше перевестись учиться в Шармбатон.

Она присаживается поближе:

– Я, конечно, догадывалась, что четвёртый чемпион – это неспроста… Всё настолько плохо?

– Всё гораздо хуже. Я пока не могу предположить, что будет происходить в Хогвартсе, но думаю, что ничего хорошего. Я бы предпочёл, чтобы ты была подальше отсюда.

– Я подумаю, – Эйлин прижимается к нему, – я подумала. Я не согласна. Там едят лягушек, там ходят в синем, и там нет тебя.

– Да уж, уважительные причины, одна лучше другой, – ворчит Северус, обнимая её за плечи. Сидеть с тёплым человеческим телом под боком оказывается неожиданно приятно.

А Эйлин, обычно рассудительная и понятливая, решительно заявляет:

– Ты не хочешь, чтобы я находилась в осином гнезде? Я тоже не хочу, чтобы ты находился в осином гнезде. Или уеду с тобой, или не уеду вообще. Ты, конечно, можешь настоять на своём, но я тебе не советую, спорить со мной опасно для здоровья, я сильная и коварная ведьма.

Вот ведь вредное создание.

– Иди–ка ты спать, коварная ведьма, завтра поговорим. И передай змеям, чтобы тоже ложились, слишком много чести этому Поттеру! Да, я знаю, что они до сих пор не спят, и не надо изображать оскорблённую невинность, это не прошло бы, даже если бы я был деканом первый день!

– Спокойной ночи… папа, – улыбается Эйлин.

Маленькая манипуляторша. Вот как после этого её отослать в какой–то Шармбатон?

***

В гладкой чёрной поверхности озера отражаются огни замка. Виктор наблюдает, как они, один за другим, гаснут. Наконец–то можно расслабиться, не думать, не готовиться к нападению, не оправдывать возложенные на него надежды…

– Звёздами любуешься?

Слишком много Полякова за один день.

– Как оно – быть чемпионом?

– Привычно.

Большая башня, вторая по высоте, вся сияет зажженными окнами.

– Ну и денёк выдался! Как тебе наша прогулка, понравилась?

– Зря мы в лес сунулись.

– Это ты предложил.

– Не пришлось бы, если бы твоя змеюка не выкурила нас из замка.

– Если ты не заметил, она нас и вытащила от этих тварей.

– Сами бы выбрались.

– Сам бы и выбирался. Она тебе не нравится, да?

– Такая на всё пойдёт.

– Эх ты, ловец, самого главного не уловил. Вот что ты за человек, ничего ты не понимаешь. Для тебя же вся жизнь, как твой квиддич: есть свои, однозначно хорошие, и есть чужие, однозначно плохие. И ты над этим всем поднимаешься и высматриваешь комочек металла, который, кажется, даже не из настоящего золота… снитчи, кстати, золотые?

– Золотые.

– А ты их, когда поймаешь, себе оставляешь?

– Угу, как же. А загонщики себе бладжеры оставляют, вместо домашних питомцев, и заодно воров отпугивать.

– Смотри ж ты, и ты шутить умеешь! Так вот, носишься ты по жизни за этим своим мячиком, и людей за этим совсем не различаешь. Ты не видишь, что у них есть свои жизни, свои характеры, свои тонкости у каждого, ты же ни противников, ни союзников толком и не знаешь! Ты их видишь только потому, что вот эти парни тебя спасают от бладжера, а вот эти тоже что–то там делают и за это получают какие–то числа. Вот только, когда игра кончится, числа эти аннулируют. Так ведь? И мячик у тебя отнимут. И останешься ты с носом.

– Допустим, не аннулируют, они влияют на исход игры, на престиж страны в мире, на счастье болельщиков, в конце концов.

– Ну и кто из нас дурак? Ты правда думаешь, что на престиж! страны! в мире!! влияют семеро балбесов, гоняющихся за мячиками? И на счастье миллионов людей? Ну–ну… Так вот, матч кончился, снитч пойман и отпущен, а дальше что? Вот про другую команду ты что знаешь? Например, как себя чувствует парень, который по твоей милости землю носом пропахал?

– Я никогда не ухожу с поля, не убедившись, что с ловцом другой команды всё в порядке, – твёрдо говорит Виктор. – И вообще, квиддич – это всего лишь игра!

– Да для тебя вся жизнь – игра, и никого ты вокруг себя не видишь! Вот ту же Элли ты не глядя записал во вражескую команду. Тебе наплевать на все её заслуги, ты в ней видишь только то, что она не соответствует твоим представлениям о «своих». Если она с метлы свалится и из игры выйдет, ты даже не заметишь, а может, обрадуешься.

– Может, и не обрадуюсь, но эта девушка мне неприятна. Я ей, конечно, благодарен, но как она перед кентаврами юлила… Я такой хитрой в жизни не видел!

– Да что ты вообще видел! Ты не видел, как она нас от этих лошадей отбивала? Или как она меня вчера отшила? Элли классная, вопрос закрыт. Это то, о чем я говорю: ты не утруждаешься рассмотреть человека, ты на него смотришь с высоты полета своей метлы…

– Так ты что, всерьёз надумал на ней жениться?

– Так, дай–ка подумать. Находчивая, решительная, гордая, сообразительная, за словом в карман не полезет, ни себя в обиду не даст, ни других… И фигурка ничего. Ты бы такую не хотел?

– Я ни за что не хотел бы такую изворотливую. Я хотел бы верную, прямолинейную и честную. Чтобы у неё был свой кодекс чести и приличий, и она от него не отступала.

– А ты уверен, что такие бывают? Ты, рыцарь светлого образа, ты всё на свете хочешь подогнать под свои идеалы? Это только в твоём квиддиче есть однозначное разделение на своих и чужих и однозначное определение того, что такое нарушение. А в жизни всё гораздо сложнее и интереснее. А ты этого не видишь, потому что ты у нас правильный и прямолинейный. Вот чем тебе Элли не угодила?

– Эта твоя Элли ещё утром грозилась наврать, что мы к ней приставали – это нормально, по–твоему?

– Ты правда веришь, что она бы это сделала? – хохочет Поляков. – Она, по–твоему, порвала бы свою одежду? Да ты видел, как она в лесу всю дорогу со своей мантии пылинки стряхивала? Да это был блеф чистой воды! Она всё–таки умница.

– А когда она сказала, что не стала бы меня вытаскивать от пауков? Это тоже был блеф?

– Витенька, а ты бы предпочёл, чтобы она осталась с тобой полечь смертью храбрых? Бывают такие ситуации, когда надо делать ноги. Какой же ты ещё маленький, ничего ты в этой жизни не видел.

– Я другое видел, – Виктор задумывается. – Она сказала, что за нас отвечает.

– Ну да. Это было так мило, особенно с учётом того, как она через полчаса мне за спину спряталась. Хотя это нормально, это правильно. Мужик я или где?

– Вот теперь ты не понял. Хотя куда тебе…

– Да уж сделай милость, объясни!

– Быть ловцом – это большая ответственность. От ловца многое зависит. Выиграет команда или проиграет. Для кого–то это просто повод показать свою крутость и то, что он в команде самый важный игрок. Только такие, как правило, ничего особенного не добиваются и надолго не задерживаются. Остаются те, для кого это не столько честь, сколько груз. Кто понимает, что от него одного по большому счёту зависит победа всей команды.

Никита внимательно слушает. Он никогда не слышал, чтобы Виктор говорил так долго. А он продолжает:

– Вот она взяла на себя такую ответственность. За двух чужих людей. За то, чтобы мы живыми выбрались из леса. А это большой груз, поверь. А она несла, пока было возможно. Хотя вполне могла сказать: «вы здесь мужики, вы и решайте, что делать». Или вообще к нам не соваться. А она думала, действовала и ни словом не пожаловалась. Хотя перепугалась, конечно. Она сильная. Была бы честнее, порядочнее, не была бы такой грубой – цены бы ей не было.

Огни в большой башне понемногу гаснут. Хогвартс почти уснул.

Виктор негромко и твёрдо говорит:

– Вот ты говоришь, что я такой правильный и прямолинейный. Только бывает, что по–другому и нельзя. Вот хочется, а нельзя. Потому что если в тебе не останется какого–то внутреннего стержня, то и жить больше незачем. Потому что прогнуться и сломаться – это даже хуже, чем умереть.

– Эх, Витя–Витя, – вздыхает Никита, – как ты чемпионить собираешься? Ты понимаешь, что этого мелкого, который четвёртый чемпион, не просто так выставили… Откуда ты знаешь, вдруг на этом все гнусности только начинаются? Ты на своей порядочности долго не продержишься, тебе придётся либо идти ко дну, – он для убедительности показывает на озеро, – либо хитрить и выворачиваться. Потому что все будут хитрить и выворачиваться. И Элли по сравнению с этим тебе покажется чистой и светлой, как ландыш.

– С чего ты взял, что здесь что–то намечается?

– Ну, не считая того, что в Тремудром турнире будет, как ясно следует из названия, четыре участника… Да достаточно на этого их директора посмотреть! Мы когда из леса к нему выбрались – ты вспомни, как вокруг тебя Каркарыч крутился! А этот добрый дедушка у Элли не спросил даже, в порядке ли она. Сразу обвинять набросился. Воин света и доброты, победитель злого волшебника…

– Ну да, ты предпочёл бы, чтобы он его не побеждал!

– Кто, я? Витенька, ты за кого меня принимаешь? Ты думаешь, я бы хотел жить в мире, построенном Гриндевальдом? Ты понимаешь, если дать людям возможность кого–то подчинить, они же не остановятся! И все его красивые слова про общее благо – это всего лишь красивые слова. Сначала только маглы были бы под каблуком, потом бы к ним присоединились и маглорожденные волшебники, потом и полукровки…да ты вообще понимаешь, что за зверь такой – тоталитаризм? Когда у власти стоит маньяк, а шаг вправо–влево карается Авадой? Да ни один нормальный человек не захотел бы в таком мире жить, а мы бы жили, ходили бы строем, топтали бы ногами половину населения земного шара и терпеливо бы ждали, пока дело дойдёт до того, когда и нас более сильные начнут топтать…

Он замолкает, увидев лицо Виктора. Тот некоторое время молчит, затем спрашивает:

– Так ты его не поддерживаешь?

– Витенька, как можно поддерживать маньяка, который сидит за решеткой? Если хочешь знать, у меня к нему отношение такое же, как и у тебя, курса так с четвертого, а то и раньше.

– Так что ты всем головы морочил?!

– Так а ты бы что сказал? Ты бы всем говорил, что это ты мне мозги вправил.

– Говорил бы, – серьезно соглашается Крам. – Обязательно.

– Дурак ты, Витя, – беззлобно говорит Никита, усаживается поудобнее и с удовольствием слышит привычное:

– Сам дурак.

– Я ж тебя побью. И не посмотрю на то, что ты чемпион.

– Посмотрим, кто кого побьёт.


Поляков еще не знает, что совсем скоро, всего через три с половиной года, ему будет ужасно не хватать таких перепалок с Крамом; он бы многое отдал за возможность снова наивно считать его своим врагом перед лицом настоящего врага, отбиваясь от шестерых спиной к спине с Виктором, защищая свою девушку, своё право жить с ней, жить по своим законам, не подчиняясь сумасшедшему, дорвавшемуся до власти… Никите будет не хватать и надменности Эйлин, когда она, отбросив свою маску холодной и неприступной принцессы, станет оттаскивать его в укрытие, перемежая латынь исцеляющих заклятий с великим и могучим русским устным. Никита краем угасающего сознания подумает, что три года назад она бы ни за что не позволила себе так перемазаться – кажется, на ней его крови больше, чем осталось в нём – и из последних сил прохрипит: «благородные леди не употребляют таких слов в приличном обществе», а она, велев ему заткнуться и держаться, заявит, что здесь приличным обществом и не пахнет, так что ей можно.
Это будет не скоро, через целых три с половиной года, а сейчас Никита сидит на палубе, свесив ноги за борт, насмешливо поглядывает на Виктора и совсем не переживает из–за того, что глупая огнедышащая посудина сочла мальчишку, гоняющегося за мячиками, более достойным. У него будет свой личный Турнир; неизвестно, сколько испытаний будет в нем, и не факт, что они будут лёгкими, но и награда – маленькая ведьма с чёрной косой и восхитительно скверным характером – куда лучше, чем какая–то тысяча галеонов…


"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"