Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Anamnesis morbi

Автор: Creatress
Бета:Elinberg
Рейтинг:R
Пейринг:Уилсон/Хаус
Жанр:Drama, Romance
Отказ:Ну, я бы написала, что все мое - но вы же все равно не поверите, правда? Так что персонажи, события и места, чьи названия покажутся вам знакомыми, принадлежат тем, кому принадлежат
Цикл:Historia Morbi [3]
Аннотация:Доктор Хаус, как и обещал, отправляется на лечение, и это означает, что перед рядом врачей встанет сложная проблема лечения трудного пациента с болями неясной этиологии.
Комментарии:Тайм-лайн: вскоре после третьего развода Уилсона.
Канон, соответственно, учитывается частично.

Все медицинские случаи взяты из практики - очень редко моей, в основном моих преподавателей, кураторов и профессоров.

Учитывая, что мне, как оказалось, куда ближе писать про врачей, чем про пациентов, боюсь, у Хауса тут весьма пассивная роль. И не в том смысле, в котором мне обычно нравится...

Врачи, фигурирующие в этой части, имеют реальные прототипы. Доктор Эшвеге списан с натуры. Остальные тоже, просто, как правило, не с одного, а с нескольких человек.

Anamnesis morbi (лат.) - в точном переводе "Воспоминание о болезни", в истории болезни соответствует разделу "анамнез заболевания", совокупность всех сведений о течении заболевания от момента его начала/обнаружения и до сегодняшнего момента

Комментарии принимаются с благодарностью, здесь же или на е-мэйл
Каталог:нет
Предупреждения:слэш, OOC, AU
Статус:Закончен
Выложен:2010-12-21 17:46:02 (последнее обновление: 2011.01.31 00:47:07)


Заключение врача УЗИ получили – прочитать не смогли.
Из поликлинической карточки.
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1.

Медсестра в регистратуре приемного покоя улыбнулась двум вошедшим мужчинам. Один сильно хромал, и трость с нарисованными языками пламени на ней на каждый шаг крепко впечатывалась в покрытый ламинатом пол. Второй мужчина, который улыбнулся ей в ответ, выглядел гораздо менее хмурым, но чрезмерно утомленным.
— Я звонил по поводу госпитализации, — сказал все с той же уставшей улыбкой второй, когда они подошли ближе.
— Конечно, — просияла медсестра еще ярче. Такова политика реабилитационного центра Сент-Джордж – попадающие сюда и так страдают от болей, нервных расстройств и медикаментозной зависимости, так что они заслужили, чтобы им улыбались. Правда, не похоже, чтобы это заметно подняло настроение мужчине с тростью. – Фамилию, пожалуйста.
— Хаус. Грегори Хаус.
— Спасибо, — отозвалась медсестра, застучав по клавиатуре. – Доктор будет через несколько минут, — сообщила она, распечатывая карточку, — пока что заполните информированное согласие.
Мужчина быстро застрочил ручкой по нужным строчкам. Медсестра пару секунд смотрела на него, пытаясь понять, что ее смущает, а потом заметила, что пишет он левой рукой. Тот, второй с тростью, заглянул спутнику через плечо.
— Эсквидж1? – переспросил он, прочитав имя лечащего доктора. – Черт, Уилсон, ты мне что, не мог даже найти врача с нормальной фамилией?!
— Эшвеге, — поправил Уилсон и, поймав возмущенный взгляд Хауса, осторожно пояснил. — Это немецкая фамилия. Я знаю немецкий.
— Народ иудейский, помнится, уже попал однажды за заигрывания с Германией?.. – любезно напомнили ему в ответ.
— Да-да, Хаус, давай немного посмеемся над Освенцимом. Простите, — последнее предложение Уилсона адресовалось, конечно, медсестре.
— Мистер Хаус? – быстро спросил подошедший врач, безошибочно обращаясь к человеку с тростью. – Я – доктор Ричард Эшвеге, ваш лечащий врач. Прошу прощения, — тут же сказал он, доставая мобильный телефон. – Ричард Эшвеге, алло…
Хаус посмотрел с очень выразительным видом на Уилсона, но тот ему ничем помочь не мог – сам смотрел на появившегося врача.
Эшвеге было около тридцати пяти лет. На светлых волосах сделано мелирование, на руке, держащей у уха телефон, ярко проблескивали два браслета.
— Нет-нет, дозу повышать не будем… Я понимаю, что его трясет – его и должно трясти в абстиненции на дибазоне!.. Поднимайтесь на третий этаж, кабинет заведующего, — это он уже сказал Уилсону и Хаусу, показывая жестом номер «три» и взмахнув рукой в сторону лифта. Телефонную трубку он привычно удерживал плечом. У него было не менее пяти серебряных колец, но Уилсону запомнилось только одно, в виде паука, на обручальном пальце.
— Заполните приемный лист, сестра Варгес, пожалуйста, — это медсестре. – Ну, капните успокоительного, если совсем плохо… — а это уже снова в трубку.
Эшвеге направился в сторону лестницы, а медсестра достала карточку.
— Это один из лучший врачей центра, — заметила она, — и он возглавляет отделение.
Уилсон был рад ее присутствию – как бы то ни было, оно действовало на Хауса сдерживающе. По виду Грега он прямо-таки видел, что еще немного, и тот взорвется ядовитыми шутками и оскорбительными намеками.
На счастье Уилсона до кабинета их проводили, не дав остаться наедине. Эшвеге уже сидел за столом, все еще или уже опять разговаривая по мобильному телефону, и жестом показал им садиться.
— Что?.. Откуда звонили? Из общественной организации «Пир для Бакланов»? Это уже даже любопытно... Что?.. А, «Мир для Балканов», да, теперь слышу нормально… Карточку дайте, пожалуйста… Нет, это я не вам. Вы, если позвонят снова, соедините их с нашим отделом по социальной работе, пусть узнают… Какая доза?!.. Нет, это я опять-таки не вам. Пусть узнают, когда можно провести встречу.
Он закрыл, наконец, телефон и посмотрел на сидящих.
— Доброе утро, господа. Прошу прощения, что пришлось отвлечься на телефонный разговор.
Как позже выяснил Хаус, телефонные разговоры составляли добрую половину всего времени в жизни доктора Эшвеге.
— Для начала – у вас есть какие-нибудь вопросы, которые мы должны обсудить незамедлительно?
- Да, — тут же откликнулся Хаус. – Ты – гей?
— Хаус! – возмутился Уилсон, едва справившись с искушением повторить его вопрос.
— Все в порядке, — ответил Эшвеге. – И ответ: «нет». Я не гей, я женат и у меня две дочери, — он кивнул слегка на фотографию в рамке, где была изображена улыбающаяся женщина с двумя девочками. – Теперь давайте немного поговорим о медицине.
Уилсон быстро стиснул руку Хауса, пока тот не успел ответить что-нибудь.
— Я доктор Джеймс Уилсон. Собственно я созванивался с вами несколько раз на прошлой неделе.
— Да, я помню, по поводу вашего пациента и друга. Хронические боли неясной этиологии после частичной ампутации мышц бедра из-за тромбоза ветвей бедренной артерии. Многолетняя наркотическая зависимость от гидрокодона – викодина. В анамнезе почечная недостаточность и эпизоды острой и хронической передозировки. Все верно, мистер Хаус?
— Доктор Хаус, — мрачно поправил тот.
— Нет. Пока вы лежите здесь – нет. Вы пробовали сокращать дозу, как я рекомендовал по телефону?
— Да, — ответил за Хауса Уилсон. – Нам удалось немного ее уменьшить до приезда сюда.
— Сколько сейчас?
Уилсон назвал суточную дозу. Эшвеге слегка приподнял брови, но ничего не сказал.
— Вы проходили до этого реабилитацию?
— Официально – проходил, — мрачно сообщил Хаус.
— А на самом деле?
— Официально – проходил, — повторил тот без выражения, глядя в пол. Рука Уилсона по-прежнему лежала на его кисти. Не сжимала больше до боли, а слегка, почти незаметно поглаживала тыльную сторону запястья.
Эшвеге тоже это заметил. Возможно, на последнем ряду кинотеатра или заднем сидении такси этот жест выглядел бы более интимным, но факт оставался фактом – они держались за руки. Доктор Эшвеге снова посмотрел на лежащую перед ним карточку, постукивая по ней длинными ухоженными ногтями. Как и многие другие наркологи, он делил пациентов на «реабилитантов» и «детоксикантов». Первая группа действительно пытается соскочить. Вторая хочет сбить дозу.
Так называемые «медицинские наркоманы», конечно, стоят несколько обособленно, и, тем не менее, деление на группы тут срабатывало. Он медленно перелистал странницы, надеясь выкроить еще пару минут на размышления.
— Слушай, может, ты уже закончишь медитировать над бумажками и произнесешь хоть что-то, ради чего стоило гнать сюда машину добрых четыре часа? – спросил Хаус.
Эшвеге поднял голову. У него были светло-голубые близко посаженные глаза.
— Здесь есть какое-нибудь заключение невролога, моложе семилетней давности? Отчеты тренера реабилитационной медицины? Психотерапевта? Вы вообще как-то лечились после операции? Кроме гидрокодона, я имею в виду.
Уже из бумаг ответ был вполне очевиден даже до того, как Хаус сказал:
— Я боюсь врачей. У меня страх перед белым халатом. Докторофобия.
На самом деле, Эшвеге, пожалуй, был готов считать это добрым знаком. Пациент-медициноненавистник все же был более перспективен для достижения ремиссии, нежели пациент, у которого за плечами множество срывов терапий. На фоне всего остального: болей неясной этиологии, многократно увеличенной дозы гидрокодона, порочной модели приема лекарств, а также явно низкого уровня доверия со стороны пациента, Эшвеге действительно рад был и этому плюсу. Кроме того, характер пациента тоже нес в себе и плюсы, и минусы.
— Что ж, я предлагаю вам программу реабилитации на нашем отделении. Мои коллеги разберутся с причиной ваших болей, а я помогу вам пройти абстиненцию и подберу новую схему приема препаратов.
— Сколько?
— Пока сложно оценить… Как можно меньше, но монотерапия редко бывает удачна… Все зависит от того, насколько радикально удастся купировать…
— Не сколько препаратов, доктор Зло, сколько времени? – перебил его Хаус.
Эшвеге снова посмотрел на карточку, раздумывая. На правом запястье у него болтались на широком ремешке часы, отстававшие, насколько видел Уилсон, на семь с половиной часов.
— Если все пойдет очень хорошо… восемь недель минимум.
Восемь недель. Два месяца. Пятьдесят шесть дней. Ни одна из этих модификаций не принесла Хаусу облегчения.
Уилсон снова сжал его руку.
— Мы согласны, — ответил он за двоих.
Хаус не глядя подписал бумаги о согласии на госпитализацию, о передачи полномочий о прерывании терапии в юрисдикцию медицинского представителя, об ознакомлении с распорядком отделения и пожарной безопасностью.
Над последней он сидел очень долго, явно издеваясь, но Эшвеге опять говорил по телефону, а Уилсон смотрел на Хауса и думал, как же, наверное, тяжело тому далось снова позволить кому-то принимать за него решения.
От этой мысли и от оказанного доверия на него накатила нежность. Ну и еще потому, что Хаус останется в Сент-Джордж на долгих восемь недель.
Два месяца. Пятьдесят шесть дней. Каждый следующий вариант казался Уилсону еще дольше предыдущего, хотя это, конечно, полный бред.

Палата была рассчитана на одного. Несмотря на то, что многим пациентам с медикаментозной зависимостью приходится проводить на реабилитации многие и многие месяцы, в наркологических клиниках все контакты между пациентами стараются свести к минимуму.
На двери палаты не было ручки. У стены стояла узкая кровать, с которой небрежно свисали фиксационные ремни. Единственное окно, с золотистыми полупрозрачными стеклами, снаружи было забрано решеткой. Лампочки были вмонтированы в потолок. В ванной стоял унитаз, висела маленькая раковина, а в углу помещалась душевая кабина, в которой шланг душа лежал, свернутый, на полу – на стене не было крюка.
Хаус швырнул рюкзак об небольшой комод и сел на кровать.
— Ну что… — нарочито бодро сказал Уилсон, — тут довольно уютно.
— О, да! – ядовито подтвердил Хаус. – Мне особенно нравится, как решетка на окне гармонирует по стилю с рисунком на обоях!
Уилсон молча сел рядом с ним, обнял за плечи и, несмотря на сопротивление, прижал к себе.
*
— Ричард Эщвеге, алло… — сказал мужчина в трубку, открывая дверь в ординаторскую. – Привет, Линн… Да… Да, конечно… История болезни Грегори Хауса, пятая палата. Нет, Линн, это я не тебе… Да, слушаю… Нет, думаю, это были не усы, а уши… Да. Я перезвоню.
Эшвеге сел за стол, спиной к окну, пряча телефон в карман.
— Прошу прощения, коллеги, у меня младшая дочка не может вспомнить, кого она вчера вылепила для занятий в школе – зайца или бабочку. Вы ознакомились с историей и статусом? Пациент поступил сегодня на добровольную реабилитацию – семилетняя зависимость от высоких доз гидрокодона. Соматическое состояние стабильное, на данный момент функции внутренних органов в пределах нормы. Психологическое состояние неровное, готовность и приверженность к терапии сомнительная, доверительный уровень крайне низкий и он сам врач.
— Хочешь «переломать» его? – спросил невролог Алан Шиндер, опершись локтями на стол.
Эшвего пожал узкими плечами.
— Хочу и буду. Он, похоже, упертый – если есть мотивация, выйдет в стабильную ремиссию без рецидива. Но я не могу снимать его с викодина на фоне психосоматических болей – что вы мне на это скажете, коллеги?
— Ну, мы ознакомились с данными, — ответил Шиндер, кивнув на двоих ординаторов. – Хронические боли после частичной ампутации наводят, конечно, на мысль о невриноме – врастании нерва в рубец. Я бы начал с этого: посмотрим, что там с рубцом и остатками ампутированных мышц. Сделаем ЭМГ, МРТ, оценим функцию и болевую импульсацию соседних мышц, тогда решим вопрос о возможном хирургическом вмешательстве.
— Невролог Принстон Плейнсборо пишет, что нервы были ампутированы чисто, и невриномы быть не может, — мобильный у него в кармане заиграл возмутительно жизнерадостную мелодию. – Ричард Эшвеге, алло… Пытался покончить с собой? Допустим, он прав, какие у нас еще есть идеи насчет происхождения болей? Нет-нет, это я не вам говорю, сестра Миллер. Вы, пожалуйста, вколите ему успокоительного и вызовите доктора Филда, психолога. Чем еще мы можем объяснить клинику? – последний его вопрос уже адресовался присутствующим.
— Разнообразный характер болей указывает на психо-неврологическую составляющую, — заметил Диллан, клинический ординатор.
— Совершенно правильно. Как известно, боли вызванные исключительно физиологическими причинами, такими как невринома, как правило, имеют постоянные характеристики. Если боль описывается больным то как жгучая, то как тянущая, то как сдавливающая, то как режущая, это говорит о том, что имеет место патологическая стимуляция болевых рецепторов головным мозгом.
— Я считаю, что это классические фантомные боли, — заключила Ли, второй ординатор. – На них указывает разнообразный характер, ампутация в прошлом, связь с эмоциональными переживаниями.
— Я не согласен, — возразил Диллан, — по-моему, это каузалгия. Фантомные боли не могут формироваться при неполном пересечении нервного ствола. При частичной ампутации магистральный нерв не страдал – могла развиться только каузалгия.
— Каузалгия появляется только периодически – а он жалуется на постоянную боль!
— А фантомные боли не снимаются наркотическими анальгетиками!
— А каузалгия должна сопровождаться вегетативными расстройствами!
— Фантомные боли должны были распространиться на другие области тела!
— Ну, это не обязательно, — вмешался Шиндер в спор ординаторов. Ли победно улыбнулась, так что ему просто пришлось добавить. — Но фантомные боли не появляются в сохранной конечности.
— Не пойму я, о чем вы спорите, — заметил Эшвеге, заполняя направления на дополнительные исследования аккуратными округлыми буквами. – Как лечить фантомные боли?
— Ну… этиологического лечения не существует, но…
— Правильно. А как лечить каузалгию?
— Лечение только патогенетическое, однако…
— Правильно. Ну, так какая нам разница, что именно у него? Академический интерес?
— Но как можно лечить больного, не зная его заболевания? – спросил Диллан.
— Вас вообще не должно волновать его заболевание – это удел патологоанатома. А вы – врачи, ваше дело – пациент, — заметил Эшвеге, разыскивая рецептурный блокнот в кармане узких джинсов. – Не надо лечить болезнь, лечите больного. В нашей области по-другому ничего не выйдет.
— Как будто так что-то выйдет, — вдруг сказал Шиндер. – Вы же знаете, что пациенты с хроническими болями – это самая безнадежная из всех групп больных.
— Алан, пожалуйста, не сейчас. Какие исследования мы еще проведем?
— Я думаю, надо сделать функциональную МРТ головного мозга, — ответил Диллан.
— И что мы увидим там, если кроме местных воздействий на пострадавшие нервы и мышцы есть и психопатологическая боль?
— Что есть воздействие на центр боли.
— Верно. А если психопатологической боли нет?
— То же самое.
— А если это психалгия – психиатрическое заболевание вообще безо всякого реального воздействия?
— То же самое.
— Каждый раз, когда вы назначаете какое-либо исследование, вы должны знать, какой результат ожидаете получить. Назначать что-то по принципу «а вдруг чего-то найдем» — либо бездумная трата человеческих и финансовых ресурсов, либо шаг воплощенного отчаяния. Итак, начнем с локальных воздействий – посмотрим, что происходит с мышцами и нервами в рубце, как только я его проведу через абстиненцию. Алан задержись, пожалуйста, мне надо еще кое-что с тобой обсудить.
Когда врачи-ординаторы ушли, Эшвеге еще пару мгновений почти машинально сортировал карандаши, лежащие на столе.
— Алан, — наконец, сказал он, — мне кажется, мы с тобой уже обсуждали, что вопросы целесообразности лечения, которое мы проводим, весьма сложны и уж точно не подлежат обсуждению при ординаторах. Я знаю, что у тебя тяжелый период в жизни – восхищаюсь, что ты вообще держишься, потому что сам я развод бы не пережил. Но послушай, мне не нравится твой настрой.
— Я просто думаю… Ричард, ты собираешься переломать, к примеру, вот этого пациента из пятой… Ты видишь, какая у него доза. Мы оба знаем, что это значит. Он будет кричать, он будет биться в судорогах, он будет рефлекторно блевать и ходить под себя от невыносимой боли. Его будет рвать до второго Мэллори-Вейсса черной блевотиной. У него будут потрясающие ознобы2 и проливные поты до такой слабости, что он руки поднять не сможет. Часть этих симптомов ты снимешь, потому что ты врач. Часть из них ты не снимешь из-за воспитательного эффекта для наркомана. Часть из них ты не снимешь, потому что не сможешь. Но при этом ты будешь приходить, улыбаться ему и говорить, что это для его же блага. Ты толкнешь его в ад… ради его же блага. Тебя это все не смущает?
— Я об этом не думаю, — ответил Эшвеге. – Хирургу приходится резать больного, чтобы его вылечить. Приятно ли это, когда тебя полосуют скальпелем? Уверен, что нет. Но врачу часто приходится нести лечение через боль.
— Хорошо, пусть так. Но что потом? Он переломается… возможно мы найдем и уберем некоторую причину его болей. Поправится ли он? Ты знаешь, что нет. Хронические боли от нашего лечения… ну ослабевают, но исчезать? Нет. И что потом? Он стал наркоманом один раз, а теперь? Через сколько времени он вернется к тебе на отделение с уже еще большей дозой? Сколько их возвращается? Пять из десяти? Семь из десяти? Девять из десяти? Имеет ли это тогда вообще хоть какой-то смысл?
— Остановись, — резко оборвал его Эшвеге. – Прекрати. Ты – врач, а не господь бог. Ты не имеешь права даже думать об этом. Если какому-то человеку было очень-очень больно, а после нашего лечения, он перестал испытывать такую боль, то это уже не так мало. И мне этого достаточно, чтобы продолжать свою работу.
Шиндер потер лицо руками.
— Я не уверен, достаточно ли этого мне.
Нарколог помолчал, поправляя свои многочисленные кольца.
— Тебе придется решить, Алан, достаточно ли этого… Потому что, если нет… мне придется просить тебя уйти… по крайней мере, с этого отделения.
*
Оставлять близкого человека в больнице всегда тяжело, но наркологическая клиника имеет и свою, крайне неприятную, специфику. Даже лучшие и самые доброжелательные из них отличаются почти военным режимом, а наименее благосклонные к наркоманам сравнимы с тюрьмами строгого режима. Поэтому, хотя Уилсон и понимал, что другого выхода у них нет, и это правильное решение, тем не менее, у него сжималось сердце, когда он смотрел Хаусу в глаза.
— Отлично ты придумал, Джимми-бой, в качестве нашего медового месяца затолкать меня сюда. Теперь я понимаю, почему ты трижды разведен.
— Перестань, Хаус, — отозвался Уилсон. Однако разозлиться по-настоящему не получилось. Слишком сильно его расстраивало предстоящее расставание.
Он взял руку Хауса в свою и поднес к губам, поочередно целуя пальцы.
— Я буду приезжать каждую субботу, Грег. Мне же не сложно. Ты можешь позвонить, и я приеду на неделе.
— Да-да... ты мой рыцарь на белом коне…
— Хаус… — с болью отозвался Уилсон, прижимая его к себе.
Они не зажигали ламп. В комнате сгустились сумерки. Когда дверь в коридор неожиданно распахнулась, и свет проник в палату, им обоим пришлось зажмуриться. На пороге стоял Ричард Эшвеге.
— Доктор Уилсон… пора…
Он прикрыл дверь, позволяя Уилсону погладить Хауса по щеке и привлечь к себе, чтобы нежно поцеловать. Тот не сопротивлялся, но и не отвечал, как человек поглощенный своими мыслями.
— Поправляйся, Хаус, — прошептал Уилсон и вышел почти торопливо, чтобы не поддаться порыву забрать Хауса отсюда.


~~~~~~
1. В оригинале фамилия "Эшвеге" записывается таким образом: "Eschwege", так что по-своему Хаус прав

2. Вполне официальное название выраженного патологического состояния, как правило, сопровождающегося высокой лихорадкой, у больного стучат зубы, сильнейшая дрожь колотит все тело.


Глава 2.

В медицине имеются свои негласные, но очень верные законы, проверенные многими поколениями врачей.
Все самые трудные и экстренные случаи привозят ночью или в воскресенье.
Как только ты решаешь, что именно этот больной быстро пойдет на поправку, он тут же выдает какое-нибудь осложнение и остается на твоем попечении еще на месяц.
Сами врачи болеют любой болезнью в самой атипичной и трудной форме.
Ну и так далее.
Общий смыл их, конечно, один и тот же – врач никогда не знает, что ему ждать от больных. Каждая болезнь и каждая реакция организма непредсказуема. Больные и болезни бесконечно разнообразны, следовательно, бесконечно разнообразны возможности врача оказаться в тупике.
Любой врач успешно или нет, но ведет борьбу с болезнью. Нарколог одновременно ведет еще, как правило, и борьбу с больным. Следовательно, шансов оказаться в тупике у него еще больше. Наркомания – болезнь, но совершенно особая. На реабилитации наркотик однозначно воспринимается больным как «друг». А врач, соответственно, как «враг». Наркоман и наркотик образуют совершенно особенный замкнутый на самом себе микрокосмос, и любое вмешательство извне ощущается больным, как нарушение границ его мира.
Эшвеге знал, что пока врачу не удастся переломить эту ситуацию, пока больной не станет союзником – ни о какой реабилитации не может быть и речи. Если же вы выиграли это сражение и заполучили пациента на свою сторону – вы практически выиграли войну. Во всяком случае, самую тяжелую ее часть вы прошли.
Из всех разнообразных категорий больных наркоманы, конечно, самая нестабильная группа. Наркоман может уверять тебя со слезами и битьем в грудь, как сильно он хочет завязать, а через пару часов из-под полы покупать дозу. Наркоман может улыбаться и шутить по поводу абстинентной депрессии, а стоит тебе отойти — попробовать сигануть из окна. Наркоман в абстиненции неадекватен, не имеет моральных принципов, не связан никакими узами и рамками.
Правило, что никогда не знаешь, чего ждать, работает с этим контингентом не на сто, а на все сто пятьдесят процентов.
Однако какие-то закономерности есть и у наркологов. Часто Эшвеге не в силах был бы точно описать, что именно наталкивало его на какие-то выводы о перспективах пациента. Эта та самая интуиция или врачебное чутье, когда твое подсознание воспринимает миллион мелочей, сравнивает их и выдает тебе результат, якобы как догадку.
*
У пациентов на отделении дважды в сутки брали анализ мочи на токсины.
Так или иначе, но Эшвеге совсем не был удивлен, когда, вернувшись после своего выходного дня, услышал с утра от медсестры:
— У нас ЧП. В образцах – гидрокодон.
Он поправил ворот своего полосатого свитера под халатом, перекинул через шею сиреневый стетоскоп и вздохнул.
— Пятая палата, конечно?
Сестра кивнула, и Эшвеге вышел из своего кабинета.
Он достал из кармана дверную ручку и открыл дверь пятой палаты. Хаус сидел на кровати и смотрел в одну точку, но быстро перевел взгляд на пришедшего.
— У вас в анализах – гидрокодон.
— А у тебя засос на шее, — ответил на это Хаус.
Эшвеге снова машинально поправил ворот свитера.
— Возможно, но мы говорим не обо мне.
— А еще в блестки в волосах. Хорошо выходной прошел?
— Да, но мы опять-таки говорим не обо мне, а о том, почему в вашей моче плавает гидрокодон.
— Тут такое дело: когда я сдавал анализ с той фигуристой рыженькой медсестрой, стоявшей у меня за спиной, мимо бежал енот, и он тоже немного отлил в ту же баночку – ну я не мог ему отказать, я из Гринписа… Возможно, эта животина была наркоманом…
— Мистер Хаус…
— Вы не услышите от меня правды, — усмехнулся тот с вызовом.
Эшвеге подумал, не специально ли Хаус это все сделал – ведь он не мог не понимать, что его поймают. Возможно, в данном конкретном случае, противостояние пациент-врач пройдет в открытую.
— Мне не нужна правда.
— А что тебе нужно, док?
— Вы знаете.
— Обыскивать будешь?
— Не буду. Сами отдадите, — покачал головой Эшвеге.
Хаус смотрел на него пару минут молча с ядовитой насмешкой в глазах. В какой-то момент Эшвеге даже заколебался внутренне, будет ли тут хоть какой-то толк и не придется ли отыгрывать назад, звать санитаров, выкручивать строптивому пациенту руки за спину и таки обыскивать. Однако Хаус скривил губы и махнул рукой.
— В тумбочке. Третий ящик.
Эшвеге открыл ящик и в глубине, под какими-то журналами, сильно смахивающими на Attitude1, обнаружил рыжую баночку. Он опустил ее в карман и посмотрел на злобно усмехающегося Хауса.
— Вторую тоже.
Тот бросил на него быстрый взгляд и снова уставился в пространство. Он был похож на загнанного зверя в этой палате, пребывающего в шоке от непривычного ограничения пространства и самой жизни.
— Черт с тобой, — наконец пробормотал Хаус, вытащил еще одну баночку из кармана тренировочных штанов и кинул врачу. Эшвеге поймал ее.
— Будет легче, — сказал он, открывая дверь, чтобы уйти. – Но не сразу.
Эшвеге подошел к посту и отдал викодин медсестре.
— Гидрокодон на списание. Диллан, Ли, подойдите ко мне. Почему пациент в пятой не на Ревии2?
— У него слишком высокая доза викодина, — пояснила Ли.
— Доза нормальная для абстиненции. Кто вам это сказал?
— О-он.
— Он? Кто числится у меня клиническим ординатором – вы или он? Кто должен знать, какое назначить лечение – вы или он? Может мне и зарплату ему платить?
— Но он – врач!
— Он не врач. Нормальный адекватный врач не стал бы семь лет бездумно глотать викодин. Он наркоман. Тут на отделении тридцать таких лежит и все они сами лучше знают, как их лечить. Дождитесь вечерних проб, и если будут чистые – начинайте абстиненцию.
* * *
Наркотик похож на спрута. Зависимость начинается с того, что какое-то мерзкое склизкое чужое тело проскальзывает в твою голову и оккупирует мозг. После этого ты уже не принадлежишь самому себе, и тобой правит наполовину разум, а наполовину спрут. Но этого мало. У этого спрута есть щупальца, и их не восемь, а сотни, тысячи, миллионы… Они проскальзывают между тканями твоего тела и проникают в каждый уголок, каждую клетку, прорастают каждый нерв. Скользкие липкие щупальца пронизывают все твое тело, заполняют его, управляют им.
Пока ты живешь в мире со своим спрутом, все в порядке. Он слегка шевелит щупальцами, проверяя свою власть над тобой, но этим и удовлетворяется.
Но если ты попытаешься расстаться с ним!..
Ты тащишь эту тварь из своего разума и своего тела. Кто сказал, что этот спрут скользкий? Нет, на каждом из миллиона щупалец у него по острому крючку, и он цепляется каждым за твои клетки, нервы, ткани, за сам разум, за все, что попадется ему по дороге. Спрута тащат, а щупальца рвут твое тело и разум в клочья.
Страдания настоящей ломки мало с чем сравнимы. Судороги, сводящие тело так сильны, что мышцы ломают собственные кости, а зубы крошатся во рту, как при столбняке. Рвота выкручивает наизнанку досуха, до сухих позывов. Боли таковы, что ты не можешь преодолеть себя, даже чтобы добраться до унитаза.
Ты не человек сейчас. Ты растерзанные обломки, на которых корчится и извивается в предсмертных судорогах спрут.
*
Вряд ли что-то сможет описать абстиненцию лучше, чем тот факт, что за эти дни Хаус ни разу не вспомнил про свою ногу. Боли в бедре ушли куда-то на задний план по сравнению с остальным.
На руках давно расплылись темные неровные синяки от игл и катетеров капельниц, как у настоящего наркомана. В вены капали физраствор и седативные, и десятки других лекарств. Хаус открывал мутные глаза, чтобы посмотреть на новый флакон, который медсестра ставила в капельницу. Сначала он пытался как-то считать наименования лекарств, а потом сбился. Похоже, ему в вены намеревались перелить все, что упоминалось в фармакопее. Эшвеге пытался как-то смягчить ломку, и частично это удавалось, но оставалось еще много вещей, которые не прогнозируемы для врача. Невозможно было предупредить случившийся гипертонический криз на фоне болей, когда потребовалось срочно вливать ганглиоблокаторы и петлевые диуретики. Невозможно было толком унять потрясающий озноб, который колотил так, что Хауса буквально поднимало от кровати. Невозможно было купировать судороги, когда его пришлось прикручивать к кровати ремнями.
А еще была страшная слабость, которая наваливалась до темноты в глазах, и приходилось лежать часами в одной и той же неловкой позе, несмотря на затекшие руки-ноги, потому что не было сил шевельнуться.
Была высокая лихорадка, когда ломит все кости и жар терзает до дурноты.
Была окрашенная в желтый цвет желчью желудочная жидкость, которая лилась между приоткрытых обметанных губ, потому что не было уже даже рвотных спазмов, и Хаусу просто поворачивали голову на бок, чтобы не захлебнулся.
Эшвеге приходил каждые несколько часов и наблюдал всю картину. Он прописывал ганглиоблокаторы и диуретики, фиксировал его к кровати, вводил препараты, чтобы хоть как-то унять озноб и изыскивал способы накормить своего пациента. По-настоящему напугать его Хаусу удалось только один раз, когда глядя куда-то поверх плеча нарколога, он вдруг спросит пересохшими губами:
— Почему эта козочка слезла со стены?
Эшвеге вздрогнул и быстро прижал ладонь к его мокрому лбу, но жар, очевидно, был не больше, чем все эти дни.
— Козочка?..
— Да, — просипел Хаус, глядя в сторону измученными красными глазами. – Забавно, я знаю, что это галлюцинация, и все равно ее вижу. Вон подошла и грызет угол стола… А теперь превратилась в крыс. Сколько ж тут их!
Эшвеге поспешно отправил его на ЭЭГ, но там не нашли ничего, что могло бы дать галлюцинации. Единственное объяснение, которое пришло в голову Эшвеге, — мозг Хауса так соскучился от недостатка поступающей информации, что сам себя развлекает такими картинками.
У нарколога был выходной в субботу, так что приехавшего Уилсона он не встретил. Уилсон просидел почти весь день в палате Хауса, но тот был практически без сознания, лишь временами приоткрывал красные от полопавшихся сосудов глаза и хрипло шептал:
— А, Джимми… ты здесь…
— Я тут, — отзывался Уилсон, гладя его по щеке, заросшей седоватой щетиной. Хаус бессильно кивал и отключался.
Так прошло их первое свидание в клинике Сент-Джордж.


~ ~ ~ ~ ~ ~
1. Известный и авторитетный гей-журнал.

2. Налтрексон — лекарственное средство, антагонист опиоидных рецепторов. Применяется для провокации абстиненции у зависимых от препаратов опиоидного ряда.


Глава 3.

Наркотики похожи на цепкого спрута, который цепляется за твое тело и твой мозг. Он готов уничтожить тебя, но только не дать вырвать его с насиженного места.
Но если тебе все же это удается – если только тебе удается вырвать спрута из своего тела!..
Знал бы ты, какая пустота приходит ему на смену…
Мысли – вдребезги, мечты – вдребезги, желания – вдребезги. Внутри мозга вместо отвратительного склизкого тела спрута поселилась сосущая, ноющая пустота. Пустота внутри тебя, в каждой клетке. Вакуум, разместившись внутри, не уходит. И ты просто лежишь сутки за сутками, без мыслей, без желаний, без чувств, смотришь в никуда и ничего не видишь. Вместо прошлого – пустота, вместо настоящего – пустота, вместо будущего — … да что про это говорить?!
Ты не двигаешься. Ты ничего не хочешь. Ты ничего не ощущаешь.
И приходит момент, когда ты понимаешь, что даже боль была не так страшна, как это болезненное бесчувствие. Боль – переживание, свойственное человеку. Боль – это сигнал, что ты еще жив. Она определенно лучше, чем лежать и смотреть на выцветший мир кругом, ощущая себя нелегальным эмигрантом с того света.
И тогда ты доходишь, наконец, до того, что снова готов принять внутрь любого спрута. Вернуть его щупальца и даже его крючки. Что угодно – только не эта страшная пустота.
*
Реакция после окончания физической фазы абстиненции, едва ли не страшнее самой «ломки». Хаус лежал неподвижно, глядя в забранное решеткой окно. Небо было серым и очень светлым, и даже этот бессолнечный свет резал глаза. Раздражало сейчас все – любой запах, любой звук, свет, движение, чужие разговоры, прикосновения.
Однако страшная апатия сковала по рукам и ногам, удушающее спеленала сознание и не позволяла даже раздражение на ком-нибудь сорвать. Оно просто глухо билось, нарастало и выжигало само себя изнутри.
Нога ныла постоянно и мучительно, словно кто-то выкручивал мышцы и кости, как мокрое полотенце.
С удручающей частотой заходил Эшвеге, перепроверял какие-то капельницы безо всякого прока, раздражающе-внимательно вглядывался в лицо Хауса, словно пытаясь поймать какой-то ускользающий симптом, вводил препараты и умудрялся одновременно говорить по телефону.
Пальцы с длинными ногтями прижались сбоку шеи, ловя пульс, пока сам врач быстро отвечал в трубку.
— Да… Да… Да, Рэйчел, я помню, что приезжает дядя Джейк… Откуда мне знать, чем его кормить? А чем его в прошлый раз кормили?.. Дорогая, я у пациента… Нет… Нет, не сейчас. Я перезвоню. Все не так плохо, мистер Хаус…
Тон его не изменился совершенно, и Хаусу пришлось бы непросто понять, что эта фраза обращена к нему. Правда, он и не хотел слушать. Каждое слово раздражало.
— Это все реакция. Следующую неделю, минимум, вы будете, словно выжатый лимон. Постепенно станет чуть легче.
Это не успокаивало. Просто совсем не успокаивало.
Когда пациент погружен в клиническую депрессию, его ничто не злит так сильно и не причиняет такой боли, как бодрые заявления врача, что все идет отлично.

Эшвеге вернулся в свой кабинет и открыл еще раз компьютер, вызывая данные по пациенту. «Переломать» его удалось удачно, хотя они и опасались падения сердечной деятельности или спазма мозговых артерий на вершине абстиненции. Однако… однако такая глубина угнетения сознания его пугала. Он вызвал психиатра и получил до ужаса нечеткое заключение. Может ли это быть глубокой депрессией – транзиторным эпизодом психической зависимости? Вероятно. Возможно ли, что на фоне абстиненции после многолетнего употребления гидрокодона резко и необратимо прогрессировала энцефалопатия? Не исключено.
Эшвеге потер лоб, и браслеты на его запястье слегка звенели. Необратимое падение умственной деятельности…
Он снова посмотрел на страничку личного дела в истории болезни. Врач. Две специализации. Докторская степень. Пост главы отделения. Ведущий диагност Принстон Плейнсборо.
Необратимое падение умственной деятельности…
Заповедь «Не навреди» хороша, только с трудом выполнима. Кроме нее древние еще подметили и другое: «Жизнь коротка, искусство медицины вечно; случай скоропреходящ; опыт рискован, а решение трудно». Врач должен исходить из стремления к благу пациента, но все мы знаем, куда подчас приводят дороги, вымощенные благими намерениями.
Ответственность врача – это то, что ты берешься проводить абстиненцию социально и умственно адекватного пациента-наркомана, зная, что есть риск получить на выходе необратимое нарушение, физическое или умственное.
Эшвеге набрал номер.
— Доктор Уилсон? Это Ричард Эшвеге из Сент-Джордж. Я знаю, что вы приезжаете по субботам, но должен сказать, что мистер Хаус сейчас в очень тяжелом психологическом состоянии. Я не уверен, что этот визит принесет удовольствие ему, и боюсь, он может расстроить вас. Я рекомендовал бы воздержаться от посещения сейчас.
В ответ ему какое-то время царила тишина. Очевидно, Уилсон обдумывал сказанное.
— Спасибо, доктор, но я думаю, что все же приеду. Я знаю, Хаус будет рад моему приезду. Возможно, он сделает вид, что это не так, но… я-то все равно знаю.
Настало время для Эшвеге осмыслить ответ.
— Что ж… не буду отговаривать. Я дежурю в эту субботу – пожалуйста, загляните ко мне перед отъездом.
*
Один вид Хауса заставил Уилсона, ощутить, как щемит в груди. Непривычная разлука только усиливала ощущение нежности.
— Ты как? — тихо спросил он, присаживаясь на край кровати.
Хаус долго молчал, и Уилсон подумал было, что его вопрос так и останется без ответа, когда тот, наконец, разлепил пересохшие губы.
— Бывало и получше, Уилсон. Такое ощущение, как будто в черно-белое кино попал… Или двухмерный серый мультик…
— Добро пожаловать в реальную жизнь, — слабо пошутил Джеймс в ответ.
— В реальную жизнь? В реальную жизнь? – резко переспросил Хаус, чуть приподнимаясь на постели, на большее просто не хватало сил. – Человеческая жизнь – это бесконечные электрические импульсы. Любой процесс в клетке – это изменение ее электрического потенциала. Каждая наша мысль, наше движение или даже отсутствие его обусловлено электрическим разрядом, бегущим по клеткам. Всякий раз это – удар током, и каждая клетка чувствует его как невыносимую боль. С момента нашего появления – еще даже не на свет – и до последнего вздоха, наше существование наполнено и обусловлено болью. Но мы не чувствуем ее – потому что наш организм привык вырабатывать собственные опиаты и заглушать ими эту боль. Все мы сидим и сидим крепко на собственных внутренних наркотиках и никогда не воспринимаем всю полноту нашим реальных ощущений. И только когда наш организм разучится вырабатывать опиаты из-за приема их извне, только тогда, оказавшись без привычных наркотиков, мы впервые испытываем все по-настоящему. Отсутствие наркотика само по себе боль не приносит – просто мы впервые начинаем чувствовать ту боль, которая сопровождает нас от рождения до смерти. Мы забиваем настоящие ощущения обезболиванием внутренними опиатами, мы забиваем настоящее восприятие эйфорией внутренних опиатов. И после этого вы что-то говорите про реальный мир? Ломка, когда ты корчишься и ходишь под себя – вот реальный мир. А все остальное такой же наркотический транс!
Этот монолог его заметно утомил. Дыхание срывалось. В уголках пересохших губ накипела влага.
Однако Уилсон был рад. Хаус сейчас наконец походил на самого себя.
— Ну, если дело только в этом, — заметил Уилсон, обнимая Хауса за плечи и быстро целуя в висок, — то я за тебя спокоен. Уверен, как только абстиненция сойдет на нет – твое-то тело выработает шикарные опиаты!
Хаус закрыл глаза, выдохнул, расслабился и, наконец, улыбнулся.
Впервые за две недели.

— Доктор Уилсон, пожалуйста, присаживайтесь. Вот ваш новый пропуск на следующую неделю.
Уилсон поблагодарил и задал пару вопросов по поводу здоровья Хауса. Слишком встревоженным он не выглядел, и Эшвеге это несколько успокоило – если близкий человек не видит катастрофических изменений в личности, то обычно все не так плохо.
— Вы хотели сказать что-то конкретное? — наконец, спросил Уилсон.
Эшвеге перевел взгляд на компьютер, где была открыта карточка Хауса, с мигающей алой пометкой о нарушении режима – вносе и употреблении наркотических веществ на территории клиники.
— Да. Я заметил, что у вас с мистером Хаусом указан один и тот же адрес. Вы живете вместе?
Уилсон слегка вспыхнул. Вообще-то со стороны ситуация выглядела примерно так: хроническому больному врач, его «друг», много лет дает слоновьи дозы тяжелого наркотика без показаний, а потом затаскивает в постель, переезжает к нему и упекает пациента-любовника в наркологическую лечебницу.
Можно много пытаться доказать, что все совсем не так – фактов это не меняло.
— Меня волнует не этика и не мораль, — заметил Эшвеге. – У того, кто зависим в течение многих лет, формируются определенные привычки. В частности оставлять не оконченные баночки с лекарствами в «тайниках» про запас. Такое искушение совершенно не приемлемо. Вы должны обыскать квартиру, причем очень тщательно, и выбросить все, что имеет к морфинам хоть какое-то отношение.
— Хорошо, я это сделаю. Обязательно. Есть что-то еще, что я должен знать?
Эшвеге снова перевел взгляд на компьютер, пометка мигала так же ярко. Нарушение режима первой степени, о котором он обязан проинформировать медицинского представителя.
— Нет. Не думаю, доктор Уилсон. Это все.
* * *
Врачи – самые тяжелые из всех пациентов, что, в общем, всем известно. Во-первых, из всех вариантов они всегда заболевают самым тяжелым, атипичным или осложненным. Во-вторых, у них очень узкий диапазон доверия.
Диапазон доверия - это продукт того парадокса, что обычно у пациента есть свое представление о том, как его следует лечить. Кроме того, для каждого человека существуют определенные рамки, что он готов делать в процессе лечения, а что нет. Прописывать пациенту то, что лежит вне его диапазона доверия, обычно бесполезно.
У врача представления о том, как его следует лечить, очень конкретные и диапазон доверия очень узкий. Любые отступления лечащего доктора от этих представлений воспринимаются врачом-пациентом почти как оскорбление.
Из всех прочих возможных вариантов – Хаус был еще более тяжелым пациентом, что Эшвеге выяснил очень быстро. В конце концов, Хаус не был простым врачом – он был умнее большинства окружающих его специалистов. И, к сожалению, сам был прекрасно об этом осведомлен.
Однако Эшвеге знал и еще кое-что — врач-пациент крайне редко может здраво оценить свое состояние, оставаясь достаточно беспристрастным, как следует лечащему доктору. Обычно же он впадает в одну из двух крайностей. Либо становится истинным ипохондриком, который еще несноснее тем, что действительно знает много возможных последствий и осложнений. Либо уходит в отрицание болезни как таковой, и не может смириться с той стадией заболевания, которую, несомненно, диагностировал бы своему пациенту.
*
Никакой невриномы на МРТ выявить не удалось и у Хауса, когда Эшвеге поделился с ним этой новостью, был до неприличия самодовольный вид. В конце концов, он предсказывал это с самого начала.
В какой-то мере Эшвеге был произошедшему даже рад – во-первых, не надо было проводить невриномотомию, во-вторых, самодовольный Хаус ему все-таки нравился больше, чем Хаус, лежащий без движений и смотрящий в никуда невидящими глазами. Самодовольство и ядовитые замечания Эшвеге посчитал за признаки выхода из клинической депрессии, хотя в историю болезни такие пункты записать, конечно, было нельзя.
Ходил сейчас Хаус с большим трудом – ногу буквально разрывало от каждого шага, но от коляски отказался наотрез, предпочтя ортопедический костыль. Эшвеге придерживал его левой рукой за локоть, чтобы при случае то ли поддержать, то ли зафиксировать. Второй рукой нарколог соответственно держал у уха телефон.
— Где ты?.. Что?.. Перестань, Майлз… У тебя первый этаж, высокий, не спорю, но все-таки первый, и кусты шиповника внизу – ты не разобьешься, но расцарапаешь себе все лицо… Осторожнее, лестница. Что?.. Нет, это я не тебе… Да, это будет очень вульгарно. Нет, мистер Хаус, это я не вам. Приезжай к нам – мы снова пересмотрим твою схему лекарств…
— Говорят, мобильные телефоны вызывают рак головного мозга, — любезно заметил Хаус, когда Эшвеге, наконец, закончил разговор с незадачливым самоубийцей.
— У нас хорошие нейрохирурги. Доктор Шиндер хочет провести электромиографию, чтобы посмотреть состояние уцелевших мышц бедра. Неврологи пытаются найти причину сохраняющейся болевой импульсации, если таковая имеется.
— Господи, ваши неврологи яиц у себя в штанах не найдут даже с компасом, — поморщился Хаус. Ему пришлось остановиться и переждать сильнейший спазм.
— Для этого есть урологи. Я за узкую специализацию.
— Узкий специалист – ученый козел, который узнавал все больше и больше о все меньшем и меньшем, и теперь знает абсолютно все абсолютно ни о чем.
У Эшвеге снова зазвонил телефон – так удачно, что Хаус уже не в первый раз заподозрил, что нарколог таким образом отмазывается от неприятных разговоров.
Шиндер вертел ногу Хауса, как будто та отрезана от туловища, устанавливая датчики то в одно, то в другое положение.
Глубокое убеждение Хауса, вынесенное еще из того, семилетней давности, опыта, что всем неврологам не дают спокойно спать лавры гестаповских врачей-палачей, только окрепло. Когда невролог говорит: «Повернем-ка ногу еще немного», его меньше всего интересует, что у пациента в этот момент в глазах темнеет от боли.
— Очень много побочных сигналов. Переставим датчики еще раз, — предложил Шиндер.
— Давай, — одобрительно заметил Хаус, — а можно еще иголки под ногти затолкать – тоже, говорят, неплохо помогает.
— Попробуй обезболить задействованные мышцы и проверь только незатронутые ампутацией, — сказал Эшвеге, отвлекаясь на секунду от телефонного звонка.
— Зачем? Тогда никакой патологической импульсации быть не может.
Эшвеге одними губами, повторил: «проверь» и вернулся к разговору.
— Нет… Нет, сэр, у меня нет выписок из регистрационного журнала перед глазами…
— Ну что ж, — обманчиво бодро сообщил Шиндер, — попробуем вас обезболить, мистер Хаус.
— Правда? – откликнулся тот. – Ну, неужели надо? Я бы станцевал полную радости джигу по этому поводу, но вот беда – я без штанов, вымазан какими-то слюнями кита и опутан проводами!
Невролог сделал футлярную анестезию здоровых мышц бедра и снова стал снимать показания. С помощью ЭМГ снимаются импульсы, которые мышцы вырабатывают при сокращении. Так что Шиндер без особого интереса поставил датчики на здоровые и обезболенные мышцы. Эшвеге, одной рукой по-прежнему держа телефон, второй машинально теребил мочку – как раз там, где, если присмотреться, виднелся след от прокола для сережки.
— Да… Нет… Нет, сэр, я уверен, что Си Мерфи жив – он был у меня на приеме три дня назад… Что значит: «А кто же тогда умер в 95ом году?»? Откуда мне знать? Куча народу умерла!
Эшвеге явно начинал нервничать, расхаживая взад-вперед по кабинету. Внезапно Шиндер резко выпрямился.
— Это рубцовая контрактура, — быстро сказал он, как человек, для которого все внезапно встало на свои места.
Эшвеге застыл на месте.
— Сэр… Я перезвоню.


Глава 4.

Поэты любят говорить о рубцах, которые остаются на сердце. Из-за несчастной любви, как правило. У поэтов все, как правило, из-за несчастной любви.
Врачи, особенно кардиологи, знают, что рубцы на сердце остаются после перенесенных инфарктов.
Рубцы на сердце угрожают разрывом. Но и все остальные тоже не безопасны.
Большинство обывателей воспринимают рубец, как какое-то статичное образование, которое раз появившись, не меняется. Однако врачи знают насколько обманчиво это впечатление. Рубец – живое тело, развивающееся незаметно для глаз, но бесконечно и по своим собственным законам.
Скрытая от невооруженного глаза там идет постоянная перестройка, образование новых структур, рассасывание старых. В рубец могут вовлекаться изначально неповрежденные ткани, с уродствами, нарушением функций. Иногда образование рубцов вообще начинает представлять совершенно отдельную и смертельную опасную проблему.
Рубцы захватывают нервы, мышцы, внутренние органы. Иногда они причиняют боль. Иногда препятствуют движениям. Иногда могут убить.
Самое страшное, что ни один врач не скажет заранее, как именно поведет себя любой, даже самый безобидный на вид, рубец.
Не меньше трети всех пациентов-наркоманов с хроническими болями с отделения Эшвеге так или иначе страдали из-за рубцов.
*
— Очевидно, после проведенной ампутации, соседние, не затронутые, мышцы реагировали болью и сопротивлением на любую попытку движения, чтобы уберечь конечность от лишней травматизации.
— Мышцы болели после того, как часть из них откромсали шикарным огромным острым скальпелем? Потрясающая сообразительность! Боже, как же ты догадался? Просто поразительно, что за шесть лет в медицинском институте тебя таки смогли этому научить.
Эшвеге незаметно вздохнул, поднимая глаза на Хауса, потирающего ногу. Нарколог был готов поспорить на все свои кольца, что это не приносило никакого облегчения, но у многих пациентов с хроническими болями развивались подобные стереотипные привычки.
— Так как вы не разрабатывали ногу после операции, я имею в виду физиотерапию, то изначально здоровые мышцы тоже оказались частично вовлеченными в рубцовую ткань, кроме того они так привыкли сопротивляться любой тяге, что фиксировались в сведенном состоянии и отвечают болью на любую попытку движения.
— То есть я сам во всем виноват? – в голосе Хауса промелькнули опасные интонации.
— Я ничего подобного не говорил, — заметил Эшвеге.
— Не «говорил», но «думал»? — уточнил Хаус.
Эшвеге и это пропустил мимо ушей.
— Прошло много лет, и сейчас пытаться разработать эту контрактуру физиотерапией – по меньшей мере, наивно. Это был необратимый процесс.
— Я прямо чувствую, что у тебя заготовлено несколько разноцветных лент и букет цветов в рукаве фрака фокусника. Ну, давай, продемонстрируй мне трюк.
— Мы посоветовались с неврологами и предлагаем операцию.
Хаус уловил, как ординаторы коротко переглянулись. Теперь, когда первая тяжелая волна абстиненции схлынула, он потихоньку становился самим собой – внимательным наблюдателем, умеющим быстро делать выводы. Этот поспешный обмен взглядами сказал ему вполне достаточно. Это «мы» в данном случае было весьма условным. Эшвеге, очевидно, сам настоял на возможности операции перед своими коллегами. Случай в медицине не редкий – в конце концов, ответственность всегда лежит именно на лечащем враче, все остальные - не более чем консультанты.
И все же Хаусу было любопытно, почему такая операция натолкнулась на возражения неврологов, да и наркологов тоже. Тяжелых сопутствующих патологий у него не было, а анестезиологи в Сент-Джордж несомненно привыкли к необходимости искать обходные пути для обезболивания, не используя те или иные препараты. Оставалось неутешительное заключение, что консилиумом его случай признали безнадежным и соответственно отвергли такие попытки как бесполезные.
Не самая вдохновляющая мысль, надо сказать.
Хаус поморщился и потер ногу сильнее. Он почти не спал уже несколько суток от боли. Страдания викодиновой ломки более или менее канули в лету, а оставшиеся симптомы с переменным успехом купировались капельницами. Его боли, о которых так толком и не решили, фантомные ли они, или это казуалгия, однако, так никуда и не делись. Теперь без помощи викодина они и вовсе не отпускали ни на мгновенье, не давая думать ни о чем другом. Тот момент, когда ему, наконец, сделали местное обезболивание и боль совсем чуть-чуть, но все же отпустила, запомнился ему наиболее приятным за все последние дни. Облегчение от хоть какого-то уменьшения мучительного ощущения впервые за это время было таким сильным, что он буквально отключился прямо там, на столе. Снилось ему, что кто-то отгрызает ему ногу, причем довольно урчит и чавкает при этом – видимо, бедро попалось вкусное.
Пробуждение было мутным и на редкость болезненным. Причем практически первый раз за все время пребывания здесь Хаус вдруг пожалел, что Уилсона нет рядом. Все эти дни он, кстати сказать, о нем почти и не думал – физическая боль выпивала все душевные силы, все чувства, не оставляя вообще ничего. Хаус надеялся, что желание обнаружить Уилсона в своей постели после пробуждения – это хороший знак.
— Хирурги, — продолжал Эшвеге, машинально поглаживая лежащую перед ним историю болезни. Бирюза на одном из его колец цвет в цвет подходила к цвету папки, и Хаус был почти уверен, что именно поэтому нарколог эту историю с собой и таскает, — хирурги удалят лишнюю рубцовую соединительную ткань, сделают Z-образные насечки на контрактированных мышцах и сошьют их так, чтобы удлинить и наконец дать возможность расслабиться.
— Это звучит так замечательно, что твои дрессированные мартышки не отводили бы глазки в сторону, будь все правдой.
Эщвеге замялся, ощущая себя в трудной ситуации. С одной стороны, ему не хотелось напрасно объяснять и так хорошо известные доктору Хаусу побочные эффекты этой операции. С другой стороны, он всегда подчеркивал, что старается относиться к Хаусу ровно также как к любому пациенту, вне зависимости от его знаний.
— Во-первых, и это несколько смущает моих коллег, операция, скорее всего, не принесет полного выздоровления. Сейчас, когда вы находились под местной анестезией, боль ослабла, но не исчезла. Очевидно, мышечная боль – не единственный компонент.
— То есть, ты предлагаешь разрезать мне бедро еще раз с надеждой вдруг да поможет? Очень профессионально.
— Я знаю, что это поможет. Просто не до конца. Я думаю, что если мы снимем хотя бы один компонент, прежде чем разбираться с остальными причинами болей, это уже будет неплохим подспорьем. Я бы рискнул.
— Ну, конечно, у меня ведь много лишних мышц на бедре. Что еще?
— Теоретически, если у вашего организма есть склонность к образованию спаек, не исключена возможность, что после иссечения рубцов они разовьются еще сильнее, чем даже сейчас
— Маленький, но весьма интересный нюанс, — заметил Хаус.
— Надеюсь, нам удастся этого избежать с помощью планомерной и регулярной физиотерапии. Я пришлю к вам хирурга обсудить предстоящее вмешательство. И вам, наверное, надо посоветоваться с вашим ответственным лицом – можете поговорить с доктором Уилсоном из моего кабинета.
Возможность позвонить наконец-то Уилсону (а может и вытребовать его сюда под предлогом «держать за руку и утешать во время операции»), несомненно, была очень соблазнительной. Однако Хаус был готов поспорить, что ему вовсе не нужна консультация Самого Обаятельного Онколога в Мире, чтобы решить, что делать со своими мышцами.
— Да вырежьте вы эти чертовы рубцы! – воскликнул он в спину уходящему Эшвеге.
*
Он, конечно, пожалел о своем решении, как только открыл глаза после операции.

Час назад, измученный кинжальными ударами своих хронических болей, Хаус едва почувствовал, как в вену вонзилась игла, и отключился под действием наркоза почти с облегчением. По крайней мере, за гранью сознания не было боли. Либо он ее не помнил.

Но когда анестезиолог его разбудил, боль накинулась на него с удвоенной силой, как будто отыгрываясь за вынужденное бездействие.
У Хауса снова начались такие ознобы, что он ложку в пальцах удержать не мог. К вечеру Эшвеге с ординаторами опять фиксировали его ремнями, потому что озноб перешел в судорожные припадки.
Пришла вторая волна абстиненции.
*
В оконное стекло ударились несколько капель и неторопливо поползли вниз.
Нога ныла чуть меньше – потому что, отчаявшись, Эшвеге сделал ему проводниковую блокаду. Так хотя бы Хаус был в состоянии с помощью костылей передвигаться, не ощущая на каждый шаг скручивающую обессиливающую боль.
Это определенно был хороший знак, потому что позавчера он не смог даже дойти до кабинета заведующего, чтобы взять телефон. Поэтому Эшвеге сам принес трубку в палату, чтобы Хаус смог послушать виноватый голос Уилсона, извиняющегося, что не сможет приехать на этот уикенд.
Взгляд Хауса, блуждающий по палате, зацепился за дверную ручку, вернувшуюся на свое законное место. Ему разрешили, наконец, покидать палату в одиночку, и это, конечно, тоже был хороший знак.

Правда, Хаусу на эти хорошие знаки было скорее плевать.
Да и выходить тоже никуда не хотелось.
*
Кроме непосредственно Хауса у Эшвеге на отделении лежало еще три десятка больных и большинство так же не собиралось облегчать своему лечащему доктору жизнь быстрым выздоровлением. Чувствуя, что его время и так последнее время распределялось несколько неравномерно, Эшвеге не без сожаления, но и не без облегчения сдал Хауса неврологам и физиотерапевтам. По крайней мере, на ближайшие несколько дней, пока не встанет вопрос о новой терапии.

Тем не менее, вечером, перед самым окончанием рабочего дня, он все же позвонил физиотерапевту, чтобы узнать, как прошла его встреча с Хаусом.
Ответ был… таким, что Эшвеге подосадовал на себя. В конце концов, он мог и догадаться, конечно.
Эшвеге встал, надел на свою тонкую синюю рубашку халат, снятый три минуты назад, и вышел на пост.
— Пациент в пятой на месте?
— Не выходил, — отозвалась медсестра, тоже собирающаяся сдавать дежурство ночной смене. – Что-то случилось, доктор Эшвеге?
— Иду «бенефис» устраивать, — вздохнул он.

Хаус встретил его, насмешливо вскинув бровь.
— Вы не были на физиотерапии сегодня.
— Я это заметил.
Эшвеге постоял еще пару секунд у двери, а потом подошел и сел на край кровати.
— Я думаю, что жутко надоел вам своими нотациями… Да у меня и времени сейчас на полноценную нотацию нет – меня старшая дочь ждет, чтобы отвезти домой. Я машину не вожу. Так что я просто задам вам два вопроса. Ответьте мне, и я исчезну. До послезавтрашнего утра.
— Звучит заманчиво.
— Вопрос первый: может, вы тут просто, чтобы успокоить слегка своего друга? В качестве подарка на семейную жизнь? Да-да, я – натурал, но я не слепой. Может, я вас просто пролью физраствором, собью дозу, и мы расстанемся? Не будем тратить мое время и ваше? Итак, вы вообще хотите отказаться от викодина?
— Да, — очень кратко ответил Хаус, надеясь сократить разговор, сколько возможно.
— Хорошо. Вопрос второй: может, никакие мои действия и не нужны? Неврологи сделают, что смогут насчет болей, и вы без проблем откажетесь от викодина и забудете его как страшный сон? Это вообще представляет какие-то трудности?
— Да.
Эшвеге встал, машинально глянув на часы, которые по-прежнему отставали на семь с половиной часов.
— Есть у меня и еще вопросы, но я обещал всего два, и дочь меня убьет, если опоздает на свидание. Так что только один комментарий. Не боритесь и с викодином, и со мной одновременно, мистер Хаус. Это слишком много даже для вас. Видит бог, викодин и без того достаточно серьезный противник – не разменивайтесь на мелочи. Когда справитесь с ним – можете полностью переключиться на меня. Я готов даже выделять вам по полчаса каждый день, чтобы вы надо мной издевались. Но пока займитесь викодином.


Глава 5.

«Бенефисом» в классификации Эшвеге называлось сольное выступление врача, когда он уподобляется дрессированной обезьянке и лезет из кожи вон, чтобы уговорить пациента лечиться. У него были свои правила и на этот счет тоже. Два «бенефиса» – это предел. После второго пациент автоматически переводился им в разряд «детоксикантов» и сдавался на руки медсестре.
Хаус, конечно, и тут стал исключением из правил. Пять, пять «бенефисов» устроил для него Эшвеге за восемь недель пребывания в Сент-Джордж. Строго говоря, нарколог вряд ли смог бы определить, почему ему так хочется все-таки вывести в стойкую ремиссию именно этого пациента.
С одной стороны, появление Хауса как-то совпало с некоторым конфликтом между Эшвеге и Шиндером. Невролог был давним коллегой и другом Эшвеге, и тот против воли переживал эту ситуацию глубже, чем хотелось бы.
С другой стороны, Эшвеге вынес из многочисленных наблюдений небезынтересный факт, что пациенты, которые легко поддаются влиянию врача, так же легко и возвращаются к своим прежним привычкам под влиянием обстоятельств. Если обратная закономерность была такой же верной – то у Хауса должна была быть самая стойкая ремиссия из всех возможных.
*
Эшвеге потер подбородок, глядя сквозь толстое стекло на то, как проходит сеанс физиотерапии Хауса у доктора Трейси Маршалл. Слышать нарколог ничего не мог, но не сомневался, что непокорный пациент отпускает ядовитые шуточки, бессмысленные возражения и спорит, играя адвоката дьявола. Но, тем не менее, надо отметить, упражнения выполняет.
Эшвеге медленно достал из кармана мобильный телефон.
— Доктор Филд? Эшвеге… Мне надо направить нового пациента на психотерапию.
— Хочешь, чтобы я присоединил его к группе?
Эшвеге задумался на пару мгновений. С одной стороны, ему не хотелось держать Хауса в полной изоляции, с другой…
— Группа в этот раз крепкая?
— Не ахти. Средненькая.
— Тогда нельзя – он тебе ее вообще развалит. Бери на индивидуальные занятия.
*
К психотерапевту на сеанс Эшвеге Хауса все же проводил, бережно поддерживая под локоть под благовидным предлогом дать лишнюю точку опоры. На самом деле предлог был не столь альтруистичен, так пришло в голову Хаусу, когда, чтобы достать телефон, Эшвеге пришлось обойти сначала своего пациента и перехватить его за другую руку, которая сжимала костыль.
— Да не убегу я никуда, — раздраженно заметил Хаус.
Эшвеге его проигнорировал, якобы полностью поглощенный телефонным разговором.
Доктор Филд оказался бородатым мужчиной лет под шестьдесят, весьма склонным к полноте и крайне невозмутимым.
Он посмотрел на своего хмурого пациента и открыл шкафчик в углу кабинета, где на второй полке, под многочисленными томами по психотерапии, в ряд стоял десяток бутылочек кока-колы и лимонада.
— Выпьете что-нибудь?
Хаус слегка поморщился – в теплом виде, что кока-кола, что лимонад вызывали у него равное отвращение.
— Виски с содовой, — саркастически заметил он.
К его удивлению рука Филда лишь на секунду задержалась в воздухе, а потом скользнула по ряду одинаковых горлышек и вытащила четвертую слева бутылку. Психотерапевт налил в стакан негазированного напитка, разбавил содовой из стоящего в углу сифона и протянул Хаусу.
— Прошу. Лучший сорт кока-колы. И доктору Эшвеге нет нужды волноваться.
Хаус сделал глоток – виски оказался отличным.
— Пожалуй, тебя я ненавижу чуть меньше, чем всех остальных здесь, — задумчиво сообщил он психотерапевту.
— Отлично. Значит, мы поладим, — отозвался тот.
*
Уилсон приехал в среду, очевидно, желая возместить пропущенный уикенд. Стоял один из первых солнечных дней, так что они даже вышли прогуляться на территорию медицинского центра. Впрочем, их прогулка была весьма условной – сил Хауса едва хватило, чтобы с помощью Уилсона добраться до ближайшей скамейки в небольшом, диковатом парке и тяжело опуститься на нее. Уилсон, конечно, предусмотрительно прихватил какой-то старый плед из машины, который бросил на мокрую от дождей скамейку. Солнце светило неярко, как бывает в едва начинающуюся весну, и совсем не грело. На черно-зеленых голых ветках висели прозрачные дождевые капли, которые тяжелым душем обрушивались на любого неосторожного.
— Как ты сейчас? – неловко спросил Уилсон, внимательно вглядываясь в изможденное бледное лицо друга.
— Отлично. Просто замечательно. Никогда не чувствовал себя лучше. Ну, давай, спроси уже, как развивается моя наркотическая зависимость? Я ею просто горжусь – она у меня показывает необыкновенный для ее возраста IQ.
— Хаус…
Тот закатил глаза в ответ на знакомый тон Уилсона.
— А вообще ты что, хочешь услышать, что мне начинает здесь нравиться?
— Тебе не может здесь понравиться, пока кто-нибудь из твоих лечащих врачей не бросит пост и не ляжет в психлечебницу с нервным истощением, — парировал Уилсон.
Их обмен шуточками был привычен, но разговор не клеился. Между ними повисла та неловкость, которая часто появляется в разговорах больного, вынужденного еще недели и недели оставаться в больнице, и навещающего, приехавшего на несколько часов.
В какой-то момент Уилсон протянул руку и просто сжал легко кисть Хауса, поглаживая большим пальцем ладонь. Маловероятно, что кто-нибудь увидит их в мокром и холодном парке, да Уилсону и не было до этого дела. Зато с прикосновениями не существовало таких сложностей, как с разговором. Хаус прикрыл воспаленные глаза и привалился слегка к Уилсону, уставший и измученный нескончаемой болью.
— Я твои леденцы привез…
— Хороший мальчик. Они скрасят мои вечера: между накатывающим желанием отгрызть себе ногу, я буду играть в веселую игру «Попади леденцом между прутьями решетки».
— Грег… с лечением ведь часто так бывает, что сначала кажется, будто все даже хуже, чем раньше…
— Знаю без тебя, — буркнул Хаус, не открывая глаз.
Уилсон быстро и бережно поцеловал его сухие губы, а потом обнял за пояс и подхватил под локоть.
— Пойдем. Очень мокро, ты можешь простудиться.
Перед самым уходом, когда медсестра уже предупредила, что часы посещений подошли к концу, Уилсон спохватился.
— Я же совсем забыл!
Он достал из внутреннего кармана плаща фотографию и отдал Хаусу. Тот недоуменно посмотрел на картинку. На снимке довольно крупным планом был изображен Стив Маккуин, высовывающий усатую мордочку из резонаторного отверстия в грифе гитары Хауса. Его хозяин несколько минут молча рассматривал до неприличия довольную собой и окружающим миром крысу. Когда он поднял глаза, его лицо ничего не выражало.
— Ты надеешься, что я завизжу от умиления и станцую короткую программу девочек из группы поддержки?
— Ну, что-то вроде, — признался его друг.
— Боже, Уилсон, ты такая девчонка, — покачал головой Хаус, но губы его против воли расползлись в улыбку.
Уилсон оставался все тем же «единственным, кто может заставить Хауса улыбаться».
*
— О, боль – это очень интересная штука, — сказал доктор Филд, отпивая «кока-колы» собственноручного приготовления. – Я обожаю боль.
— Махнемся? – меланхолично предложил Хаус.
— Если вы к тому, что вам она не принесла ничего, кроме наркотической зависимости, то мне она принесла докторскую степень, две диссертации и десять статей.
Вот, например, ваша боль. Контрактура меня не интересует – этим пусть хирурги занимаются. Сосредоточимся на чистой психологии, вообще не имеющей физиологической базы. Для вас боль монолитна, а я сходу назову четыре теории ее появления.
— Много теорий означают, что врач ни хрена не знает, что с его пациентом. Хотя психотерапевт – это, конечно, не врач.
— Конечно. В первый день нас учат кивать и говорить: «А что вы сами об этом думаете?», а во второй дают диплом. Мой девиз: «Больше теорий – и пусть у пациента будет выбор!».
Самый простой вариант – это, конечно, отрицание. Не может болеть то, чего не существует. Отказаться от боли для вас значит признать, наконец, что этих мышц больше не существует, признать, что все кончено, и вы инвалид. Вы цепляетесь за эту боль, не желая смириться с тем, что этот эпизод уже в прошлом, сделать ничего нельзя и осталось только принять.
Второй вариант – боль-наказание. Вы понимаете, что ведете себя непозволительно и несправедливо по отношению к окружающим, но не можете преодолеть своей манеры и наказываете самого себя за нее.
— Я не настолько альтруистичен, — покачал головой Хаус.
— Третий вариант – боль-оправдание. Я отделяю ее от прошлого мотива, потому что они не идентичны. Вы оправдываете свое поведение с окружающими тем, что испытываете боль. Она для вас индульгенция, развязывающая руки и позволяющая вести себя как заблагорассудится.
— А четвертый?
— Четвертый?
— Да. Я в детстве по картинкам с Микки-Маусом1 твердо научился считать до четырех – и уверен, что ты назвал только три теории.
— Есть и четвертая… Она несколько сложнее…
— Я постараюсь напрячь свои скромные умственные способности.
— Вы подозреваете, что ваш… друг страдает «комплексом сиделки» — когда человек испытывает любовь и привязанность только на фоне жалости к какому-то страданию и теряет интерес, как только объект любви выходит из этого состояния. Правы вы или нет, этого я, конечно, не знаю. Но вы так думаете. Поэтому вы должны всегда оставаться больным,… чтобы удержать его любовь. «Кока-колы»?

Когда Хаус ушел, доктор Филд поднял трубку и набрал номер.
— Ричард Эшвеге, алло, — ответил знакомый довольно скрипучий голос, со слегка растянутыми гласными.
— Привет, я тебе не помешал?
— Нет… дядя Джейк, пожалуйста, не надо лить виски на тлеющие угли! Это я не тебе. Что-то случилось?
— Ничего. У меня был Грегори Хаус, пятая палата, викодино…
— Да помню я его, помню! И как?
— Ну… слушает он меня с интересом – у него, кажется, радио в палате нет? С удовольствием пьет колу.
— Про колу мне ничего знать не следует, — напомнил Эшвеге.
— Прости. Короче, тут нужен не месяц моих с ним бесед – а минимум годовая систематическая терапия. Прикинь, какие примерно шансы?
— Примерно? Паршивые, — определил нарколог.
*
— Синтия Тейлор снова госпитализирована. Поступила вчера. Рецидив зависимости от антидепрессантов, — сообщил Шиндер, глядя на Эшвеге, медитирующего над расписанием медсестер в попытках составить его так, чтобы десять человек могли бы выполнить работу, на которую и пятнадцати было бы мало.
— Знаю. Видел запись дежурного врача.
— Что делать будешь?
— То же, что и предыдущие пять раз. Реабилитировать.
— Ричард, а почему ты пошел в наркологию? – вдруг спросил Шиндер.
Эшвеге удивленно поднял на него глаза.
— Ну, мне было восемнадцать, когда я женился, и двадцать, когда родилась Сара. Музыкальная группа Рэйчел была тогда очень непопулярна, и они мотались по выступлениям с упорством достойным лучшего применения, а мне нужна была такая ночная работа, чтобы можно было хоть немного поспать. Так что я взял самые спокойные дежурства.
— В психушке? – догадался Алан.
— Конечно. Замечательное место, тихие, спокойные больные… под халдолом. После института меня взяли туда в интернатуру на грант. Я хотел уйти в психотерапию из психиатрии, но это требовало еще долгой стажировки, а родилась Линн. И я стал наркологом.
— Как все приземлено…
— Как правило, все странные решения объясняются чем-то приземленным. С теми, кто свои приземленные решения объясняет чем-то странным, я стараюсь не общаться. Почему ты спросил?
— Я просто думаю… почему мы выбираем такие изначально безнадежные специальности?..
— Я лечу человека в том состоянии, в каком он приходит ко мне. Я рад, если удалось ему помочь на данном этапе. Придет через полгода с рецидивом – буду лечить рецидив. Здесь нет безнадежности. Кроме того, многие врачи, выбирающие специальности… вроде онкологии, например, обладают даром пропускать через себя негативную энергию и получать из нее позитив. Причем не только в работе.
— А ты умеешь?
— Моя жена поет тяжелый металл, — напомнил Эшвеге. – На эту годовщину свадьбы она подарила мне песню, в которой говорилось, что солнечный свет лучше виден, когда глаза выколоты, и что-то еще про сломанные пальцы… Я не вслушивался. Как думаешь, умею ли я получать позитив из отрицательной энергии? Ричард Эшвеге, алло… Да… Да… Все готово для электроэнцефалографии? Отлично, скоро будем.
— Ты хочешь Хауса отправить на ЭЭГ?
— Его. Контрактура разошлась и послеоперационный период безо всяких осложнений. Никаких физических причин больше нет, но боли не прекращаются. Ты знаешь, это плохой признак.
— Думаешь, задействован головной мозг?
Эшвеге вздохнул, машинально собирая рассыпанные по столу карандаши в специальный ядовито-розовый пенал.
— Патологический очаг боли в мозгу – это худшее пугало. Я в головной мозг соваться не люблю и думать про это не хочу… Но все же это весьма вероятно.
*
— Что?.. Что?.. Нет! Нет, я не просил, чтобы мне на отделение поставили пианино!.. Что?.. Не пианино, нет… Что просил? Не знаю… аппарат для функциональной МРТ просил. Пианино — нет.
Эшвеге с преувеличенной энергией выключил телефон.
— С ума они меня сведут, — сообщил он доктору Фэррел, которая устанавливала датчики для ЭЭГ.
— Хотите вернуть это пианино? – улыбнулась она.
— Нет, — покачал головой Эшвеге. – Возвращать пианино я не собираюсь, раз уж они его привезли.
— Правильно, — одобрил Хаус, поворачивая голову в самое неудобное для установки датчиков положение. – Зачем аппарат функциональной МРТ, если есть пианино? Тем более, что в большинстве рук толку от обоих одинаково мало.
Фэррел начала снимать показания то в покое, то заставляя поменять положение больной ноги.
— Вы любите пианино, доктор Эшвеге? – спросила она.
— Я его крайне редко слышу. У меня жена – певица, — пояснил он.
— А, да, верно. У вас ведь годовщина недавно была, да? В чем секрет счастливой семейной жизни, доктор?
— В звукоизолированном гараже.
— Куда до этого взаимной любви и доверию? — согласился Хаус, морщась, когда его ногу согнули, будто она неживая.
— Это все не более чем приложение к главному. Группа моей жены поет тяжелый металл. Они всегда репетировали и репетируют в нашем гараже. Первые года мы висели на волоске, но звукоизоляция – это путь к сохранению брака.
— Да… — заметил Хаус, — будь, например, у Уилсона звукоизолированный гараж… даже не знаю… он мог бы сам там жить или запереть очередную миссис Уилсон… в любом случае брак бы это спасло…
— Как все плохо-то, — пробормотала Фэррел.
Хаус повернулся к ней, рискуя сорвать датчики.
— Что плохо?
— Что?
— Что именно плохо? С моим снимком плохо? Или вообще все плохо – звукоизоляция вас не устраивает, или пианино раздражает, или политика дяди Сэма в Ираке?
— Плохо – со снимком, — уточнила врач, разворачивая монитор, испещренный волнистыми линиями, к Эшвеге. – У нас шикарный патологический очаг…



~ ~ ~
1. у Микки-Мауса на каждой руке всего по четыре пальца.


Глава 6.

Когда Уилсон приехал в Сент-Джордж в следующий раз, то при предъявлении пропуска услышал от медсестры, что доктор Эшвеге просил его заглянуть к нему в кабинет прежде, чем подниматься к Хаусу.
Эшвеге, сидя за столом, сделал ему знак проходить, по обыкновению придерживая плечом телефонную трубку.
— Кто я еще?.. Ах, даже так? Ну, это вы мне уже льстите. Садитесь, доктор Уилсон… Нет, вы мне перезвоните лучше… Конечно, звоните. Я люблю, когда мне звонят, — он сунул телефон в карман и со слегка извиняющейся улыбкой посмотрел на Уилсона. – Поклонники жены звонят. Спасибо, что зашли.
— Что-то случилось? С Хаусом? – без нужды уточнил встревоженный Уилсон.
Эшвеге задумчиво посмотрел на него, машинально перебирая какие-то бумажки на столе.
— Скажите, вы были основным лечащим врачом мистера Хауса последние годы?
— В плане купирования болевого синдрома… Не думаю, что существовал какой-то врач, к которому Хаус обращался бы регулярно.
— Мистеру Хаусу когда-нибудь ставили диагноз шизофрения или эпилепсия?
Уилсон удивленно нахмурил брови.
— Никогда.
— У него были сотрясения мозга?
— Была легкая закрытая черепно-мозговая травма около двух месяцев назад. А что такое?
Эшвеге помедлил пару мгновений, но вопрос был поставлен так, что отмолчаться он не мог.
— На ЭЭГ был выявлен патологический очаг активности.
Уилсон отвел взгляд, и Эшвеге убедился, что онколог слегка, практически незаметно, косит. Не постоянно. Очевидно только в моменты волнения, как сейчас. Компенсированное косоглазие, надо думать.
— И что вы думаете?
У Эшвеге не хватило духа сказать сразу этому встревоженному обаятельному мужчине, что он думает, поэтому пришлось начать издалека.
— Если это не психическое и не последствия тяжелого сотрясения мозга, то значит, что долгое болевое раздражение привело к образованию болевой дуги в нейронах головного мозга. Она поддерживает сама себя и не прекращает посылать болевые сигналы, не нуждаясь уже в раздражителе.
— Патологические боли мозгового происхождения… Я знаю их механизм. И что делать?
Это и был худший вопрос.
— Вы сами знаете, что боли мозгового генеза лечатся крайне плохо. Мы, конечно, постараемся разбить эту патологическую дугу… Собственно, я пригласил вас, чтобы вы подписали согласие на разные виды терапии.
Уилсон кивнул. Внешне он оставался так же спокоен, как и до этого, хотя темные глаза были полны тревоги. На столе Эшвеге лежало не меньше десяти совершенно одинаковых папок без подписей, но он каким-то шестым чувством угадал и протянул Уилсону из середины нужную.
Уилсон вытаскивал один документ за другим, просматривал быстро и ставил аккуратную подпись. Что-то в его движениях, четких и быстрых, казалось Эшвеге необычным. Внезапно нарколог понял, что Уилсон пишет левой рукой. Даже странно, какое удивление мы испытываем всякий раз, когда видим, что кто-то действует «не той рукой».
Наконец, Уилсон поставил последнюю подпись и Эшвеге выдал ему новый пропуск.
— Можете идти к мистеру Хаусу, доктор Уилсон. Правда, — нарколог замялся, — он может вам показаться несколько заторможенным – нам пришлось снова увеличить дозировки лекарств, потому что у него усилилась депрессия, а это тоже нехороший симптом для пациента в абстиненции.
Уилсон медленно скользнул взглядом по аккуратному столу, фотографии в простой рамочке, ядовито-розовому пеналу, стопке папок, пальцам Эшвеге с многочисленными кольцами. Таким образом, онколог получил пару мгновений, чтобы взять себя в руки.
*
Уилсон четко приезжал в каждый уикенд и с тревогой замечал, что настроение Хауса с каждым разом становится все хуже. С одной стороны, он, конечно, понимал, как сильно его другу осточертело быть подопытной свинкой, на которой пробуют все новые и новые методы лечения. Кроме того, каждая следующая неудачная попытка не прибавляла оптимизма. Без викодина боль неуклонно усиливалась час от часа, день ото дня – что было совершенно загадочным, потому что она уже изначально была невыносимой.
В какие-то дни Хаусу было лучше достаточно, чтобы с помощью Уилсона дойти до скамейки и посидеть в парке. К сожалению, тех разов, когда Хаус даже с кровати не мог встать, тоже было немало.
Попытки введения гипертонического раствора в область поврежденных мышц не привело к желаемому результату. Сразу после инъекции боль усиливалась многократно, потом действительно ослабевала на несколько часов, но надежда, что она вообще исчезнет, не оправдалась.
Хаус стал еще более раздражителен, чем обычно. Все, что делал или говорил Эшвеге, было плохо. Все, что делал или говорил Уилсон, было еще хуже. В каждом слове гениальный больной умудрялся усмотреть двойной, а то и тройной смысл. Все чаще после посещений Хауса Уилсон чувствовал, что его переполняет отчаяние. Ощущение было такое, как будто они говорят на разных языках, и Уилсон боялся, что не далек тот миг, когда они вообще перестанут понимать друг друга. Как будто непривычная разлука пожирала взаимопонимание.
Уилсон старался звонить каждый день, но всегда приходилось думать, о чем говорить с Хаусом, которому приходилось отвечать при медицинском персонале, чтобы не ставить никого в неловкое положение и не провоцировать его на жестокие шутки.
А потом во время своего визита, когда он сидел у постели Хауса, который толком ему даже не отвечал, погруженный в собственную боль, Уилсон заметил стереотипное, наверняка неосознанное движение рук Хауса. Как будто он открывал баночку с таблетками.
Как Уилсону ни хотелось обратного, он должен был признать, что Хаус вряд ли удержался бы сейчас от приема викодина, будь у него такая возможность.
Тело плохо запоминает и быстро забывает физическую боль. Человек помнит, что с ним происходило, но навряд ли может понять, чем же это было так страшно. Страдания викодиновых ломок однозначно сейчас поблекли в памяти Хауса, а вот боль, которая терзала его сейчас – она была вполне реальной, и знание, что викодин поможет – тоже.
Уилсона это обеспокоило настолько, что он, было, думал даже поделиться своими наблюдениями с Эшвеге, но мысль о том, насколько врачи ненавидят, когда родственники больных суются в процесс лечения, его удержала.
*
Доктор Шиндер перед тем, как отправится на свою съемную квартиру, в которой обитал после раздела имущества, заглянул в кабинет Эшвеге. Заведующий сосредоточенно что-то читал с компьютера. На голове у него были наушники. Эшвеге поднял голову, когда дверь открылась, и приветственно поднял ладонь.
— Домой?
— Можно и так сказать, — мрачновато отозвался Шиндер. – Ты остаешься? Дежуришь? И опять в субботнюю ночь?
— Рэйчел с группой по пятницам-субботам выступают в клубах – это до утра. Ненавижу спать один.
— Как я тебя понимаю… — скривился Алан.
— Не надо было заводить интрижку с секретаршей гольф-клуба, — без сочувствия покачал головой Эшвеге. – Ты знал, что Карен тебе измены не простит.
— Да-да-да, — поморщился тот, — я все это помню, достаточно.
Некоторое время они помолчали.
— Как ты? – спросил наконец Эшвеге.
— Да как тебе сказать… Что там с пятой палатой? – перевел он разговор.
— Не лучше. Боли ослабевают от гипертонического раствора, но не больше, чем на несколько часов. Потом все возвращается назад.
— Что будем делать дальше?
— Как раз пытаюсь придумать, – кивнул Эшвеге на компьютер, взгляд его упал на подключенные наушники. – Кстати, ты разбираешься в тяжелом металле?
— Не особо, — покачал Шиндер головой.
— Вот и я тоже. Почти двадцать лет женат и все равно Мэнсона не могу отличить от Black Flag. И то какофония, и это.
В подтверждение своих слов он вытащил штекер наушников из гнезда, и колонки взорвались несколькими бьющими по ушам аккордами и хриплым ревом, в котором слабо угадывался человеческий голос.
— Зачем ты слушаешь, если тебе это не нравится? – спросил Шиндер, когда «музыка» прекратилась.
— Рэйчел…
— Просто скажи ей, что слушал.
— Если бы. Время от времени она меня проверяет на знание материала… и ошибок не выносит.
— Ричард, ты должен это прекратить. Скажи, что не будешь, и все.
— Я не понимаю, тебе хочется, чтобы все кругом развелись? – чуть насмешливо поднял бровь Эшвеге.
— Думаешь дело в этом? Люди не разводятся, если выполняют все желания друг друга?
— Люди не разводятся, если они счастливы, выполняя желания друг друга, — уточнил Эшвеге, поплотнее запахивая белый халат, накинутый на узкие плечи – в кабинете было холодно.
Шиндер вздохнул.
— Ладно, я пойду.
— Алан, — окликнул его Эшвеге, — что ты решил насчет нашего с тобой разговора?
— Я все еще думаю, Ричард, спасибо. Удачно отдежурить тебе.
*
Уже стояла глубокая ночь, когда Эшвеге, читающего какие-то очередные статьи о нейропатической боли, вдруг что-то насторожило. Он снял наушники, гремевшие «My War», и прислушался. В первый момент тишина ночной больницы после грохота металла буквально оглушила его. Даже звук, стоявший на минимум, в контрасте с этой тишиной казался громовым.
Наконец, он понял, что именно его встревожило. Где-то совсем рядом очень тихо играла музыка. Удивительно, что он вообще услышал это в наушниках.
Эшвеге встал, медленно подошел к двери, открыл ее, вышел в приемную и замер от удивления.
За пресловутым пианино, стоящим в приемной, сидел Хаус и неторопливо перебирал клавиши.
— Хаус?.. – тихо спросил пораженный Эшвеге. – Это вы играете?
— Нет, это твоя больная фантазия подкидывает тебе извращенные галлюцинации. Но запомни, что я наотрез отказываюсь петь песни Барбары Стрейзанд или танцевать канкан.
— Я не знал, что вы умеете играть, — продолжал врач, подходя ближе.
— Еще я ненавижу огурцы и в детстве мечтал стать археологом. Мы с тобой не близкие друзья – с чего ты должен что-то знать, кроме написанного в моей карточке?
Это было верно, и спорить Эшвеге не собирался.
— И часто вы сюда приходите? – спросил он вместо этого, прикидывая, неужели до поста действительно так далеко, что никто не слышит звуков пианино.
Вместо ответа Хаус снова перебрал клавиши. Ноты посыпались, как мелкий стук дождя или града – какие-то коротенькие и рваные. Этот перебор стихал, пока от него не осталось только замирающее послезвучие, висящее в воздухе и постепенно растворяющееся. От этой последней умирающей плачущей нотки щемило сердце. Хаус поднял пальцы, отпуская клавиши.
— Вы хорошо играете…
— О? Мне, наверное, надо поблагодарить? А ты что, хоть немного смыслишь в музыке, что делаешь мне такие комплименты?
— Ну у меня жена – певица… Так что, нет, не смыслю ничего.
— Когда дураки хвалят – это еще противнее, чем когда умные ругают, — ядовито заметил Хаус.
Однако Эшвеге уже узнал своего пациента достаточно, чтобы заметить задумчивый, почти мечтательный взгляд, пальцы, невесомо наигрывающие какие-то гаммы в воздухе, и отстраненный голос человека, еще поглощенного музыкой. Он понимал, что на самом деле Хаус сейчас не раздражен, а огрызается лишь по привычке.
Звуки снова полились, на этот раз плавно перетекая, цепляя один другой. Аккорды походили на длинную радужную ленту, которую фокусник тащит из рукава, а цвета в ней переходят из одного в другой так плавно, что кажется, будто она перекрашивается прямо на твоих глазах. А после мгновенной паузы шел более громкий, звучный аккорд, похожий одновременно на обрыв и на новое начало. Как будто фокусник последним движением выдернул ленту и бросил на пол. Мелодия начинала набирать силу, и звучность снова, медленно нарастая, становясь все сложнее, и снова парадоксально замирала, еще продолжая звучать, как еще виднеется в воздухе изощренному видению отсвет цвета яркой ленты, когда сама лента уже медленно упала, свившись в спираль на полу.
— Ну ладно, — заметил Хаус, прекращая игру. – Я плохой мальчик – я нарушаю режим. Что ты собираешься сделать, папочка?
— Пойти к себе в кабинет и продолжить читать статью о прегабалине, — не колеблясь, ответил Эшвеге. – Только не сидите слишком долго. Вам надо поспать.
— Прегабалин? – с вопросительными интонациями пробормотал Хаус.
Эшвеге пожал плечами на невысказанный вопрос, развернулся и вернулся к себе в кабинет, оставляя Хауса за пианино.
*
— Ну и наконец пятая палата, — сказала Ли, доставая очередную историю болезни, которой они заканчивали врачебную конференцию.
Самые сложные случаи старались рассматривать последними.
— По-прежнему без положительной динамики, — каким-то почти извиняющимся тоном отозвался Диллан.
— Введение гипертонического раствора дает лишь нестойкий результат, а сами инъекции крайне болезненны, — заметила Ли
— Значит, и эта ниточка не выдержала, — посетовал Шиндер. – Отличный случай, где все как сговорилось против нас.
Они обсудили физиотерапию, возможность продолжения введения гипертонического раствора, общие анальгетики, местные анальгетики, блокады, субдуральную анестезию, даже возможность ампутации. Даже Эшвеге начал несколько терять терпение, когда Диллан вдруг пробормотал что-то про антиконвульсанты. Эшвеге подумал, что такое надо бы поощрить.
— Антиконвульсанты? – скривился Шиндер. – Отличная идея, замечательные препараты.
— Проведенные исследования доказывают, что в ряде случаев применение антиконвульсантов, в частности новых препаратов типа «Лирики», помогало купировать патологический очаг активности в головном мозгу, — настойчиво сказал Диллан.
— Да, — не стал спорить невролог, — только я начал читать список их побочных эффектов сегодня за ленчем, а сейчас шестой час и я его все еще не дочитал. И это не считая того, что от них развивается зависимость. Отличное сочетание для едва переломавшегося наркомана с отягощенным анамнезом. Можно просто дать ему ключи от палаты и сказать, чтобы не рассчитывал выйти отсюда ближайшие пару лет – так что пусть обживается.
Диллан посмотрел на Эшвеге в поисках поддержки.
Нарколог сидел молча, машинально потирая лоб.
— Мы проведем терапию под прикрытием других органов и систем, а доктор Эшвеге разберется с зависимостью, — не сдавался Диллан. – Все равно фактически у нас больше не осталось вариантов.
— Слишком опасно, — покачал головой Шиндер.
— Все, чем мы пользуемся – опасно, — вдруг подал голос Эшвеге. – К сожалению, миртом и ладаном хронические боли не излечить. В медицине вообще бывает, что приходится позволить лекарству что-то убить в человеческом теле, чтобы оно спасло пациенту жизнь.
— Суть яд – суть лекарство, — блеснула своими познаниями Ли, но на нее никто не обратил внимания.
*
— Ты все еще на работе? Как тебя еще жена из дома не выгнала?
Такими словами встретил Хаус Эшвеге.
— Я хотел поговорить…
— Ты меня бросаешь? – насмешливо поинтересовался Хаус. — А как же наша серебряная годовщина?
— Я хотел поговорить про смену терапии. Гипертонический раствор не помог…
— Ох, как я рад, что у тебя ушло всего несколько недель, чтобы это заметить.
— Я хочу попробовать лечить вас «Лирикой».
Хаус посмотрел на него с деланным интересом.
- Будешь мне стихи читать? а заказывать можно? Я лимерики люблю. А ужин при свечах…
- Мистер Хаус, вы же меня поняли. Антиконвульсанты… прегабалин1.
— Отличная идея. А цианистого калия у тебя в аптечке не завалялось? Это и дешевле будет… и быстрее… и побочных эффектов куда меньше. Собственно говоря, он у цианида всего один.
— Но весьма значительный, — перебил Эшвеге, — а я определенно не хочу портить статистику своему отделению. Я знаю, что антиконвульсантов много побочных эффектов…
— Правда? Приятно, что ты нашел время почитать инструкцию… хотя вообще-то это должны были тебе сказать еще в медицинском колледже.
— И они могут вызвать зависимость, — гладко продолжил нарколог, — я понимаю, что вы не хотите после лечения вместо одного наркотика получить два… Я тоже этого не хочу. Я не буду врать – опасность есть, но я надеюсь, что с помощью тщательно выверенного режима приема, мы…
— Слушай, какого хрена ты мне-то это все рассказываешь? – перебил его Хаус. – Я здесь пациент. Ты таскаешь невесть зачем гламурненький стетоскоп и носишь белый халатик – следовательно, имитируешь врача. Тебе и решать, какую терапию начинать. Если бы я хотел назначать ее сам – я бы не платил тебе эти бешенные бабки и не сидел в этой проклятой палате.
— Я предпочитаю обсудить терапию с пациентом, когда она представляет реальный риск, — заметил Эшвеге, боком садясь на стул, ножки которого были прикручены к полу.
Хаус издевательски усмехнулся.
— Ну, конечно. Я прекрасно знаю таких врачей, как ты. Вы так боитесь взять на себя какую-то ответственность, что готовы переложить ее на кого угодно: на комитет по врачебной этике, на главврача, даже на пациента… Вы придумали систему консилиумов, перестраховки, юридически прописанных алгоритмов – всего того, что лишает всякой свободы, но и ответственности, такой страшной, не требует. А врач не должен бояться ответственности за чужую жизнь и пытаться спихнуть ее всеми способами.
— Я не боюсь ответственности, мистер Хаус. Пока вы здесь, все, что с вами произойдет, будь это похищение инопланетянами или разрыв с доктором Уилсоном – моя ответственность. И пока вы мой пациент – никакие мои обсуждения терапии, ни с вами, ни с моими коллегами, ни со светилами медицины, никогда не снимут ее с меня. Все, что они скажут, что бы ни сказали, это лишь советы. А решение принимать мне, и отвечать за него тоже мне. Я – лечащий врач. Но, Хаус, я не поклонник патерналистической модели2 врач-пациент. Мне решать, что за терапию назначить… Но это ваше тело, не мое. И если какие-то побочные эффекты все же будут, они отразятся на вас, не на мне. И с возможной зависимостью бороться придется вам, не мне. Я буду нести за это ответственность, но жить с последствиями придется вам. И я хочу услышать ваше мнение… Потому что, возможно, если бы его учли раньше, мы с вами вообще не встретились бы в этой больнице.
— Какое мнение тебе надо? Готов ли я подсесть на антиконвульсанты? Нет. Могу ли я до конца жизни выносить эту боль? Нет, — Хаус опустил глаза, глядя в пол.
Эшвеге сидел тихо, даже телефон у него молчал. В палате стоял полумрак, слегка рассеивавшийся только благодаря фонарю за окном. Наконец, Хаус поднял голову.
— Ты очень хочешь провести эту терапию?
— Я очень хочу убрать этот очаг, — сдержанно поправил Эшвеге.
— Почему? Почему ты так этого хочешь?
— Потому что вы мой пациент. Потому что вы молоды, талантливы, у вас впереди множество лет, и мне хочется, чтобы вы могли провести их активно, так как вам нравится, а не прикованным к постели инвалидом, мучающимся от бесконечной боли.
— Дело только в этом? Пахнет чем-то странным… Ложью.
— Вы что, думаете, что я лгу? – впервые за все это время Эшвеге, кажется, слегка возмутился.
— Все лгут. Сейчас лжешь ты.
Эшвеге вздохнул, чуть откинулся на стуле, но вспомнил, что сзади нет спинки. Он снял очки, отчего сразу стало заметно, насколько близко у него посажены глаза, потер веки, одел очки снова.
— Хорошо. У меня несколько специфичный контингент, с которым я работаю. Физическая боль выматывает и отупляет человека очень быстро. Наркотики и вовсе уплощают личность, превращая человека в существо, которое ничего не хочет, кроме следующей дозы. Страдающие хроническими болями наркоманы, которые попадают ко мне, они все похожи друг на друга, как две капли воды… Мистер Хаус, у вас в анамнезе семь лет хронических болей и зависимости от морфиноида… Я не ожидал увидеть ничего иного, кроме полностью разрушенной личности, замещенной болями и наркотиками… И, тем не менее, это не так… Вы меня до белого каленья доводите, но вы… вы остаетесь личностью. Все еще. Для меня это причина, чтобы попытаться сохранить ваш разум и в дальнейшем, — он поднялся. – И поэтому мы все же начнем терапию антиконвульсантами.
*
Новость о терапии антиконвульсантами оказалась для Уилсона неожиданностью, причем неожиданностью не приятной. То, что антиконвульсанты крайне тяжелые препараты со множеством побочных явлений, он помнил еще с колледжа, но теперь по случаю достал справочник и перечитал статью о них, которая его взволновала еще больше.
Всю неделю он не находил себе места, едва сдерживаясь, чтобы не звонить Хаусу каждые два часа, чтобы узнать, как он себя чувствует. Однако Уилсон уговаривал себя терпеть и не нервировать и без того неспокойного больного бесконечными звонками. Он знал, как Хауса раздражают бессмысленные вопросы. Он напоминал себе, что при каждом звонке Хаусу приходится идти до кабинета заведующего. Он уговаривал себя, что нельзя допустить, чтобы Хаус заразился его тревогой.
Несмотря на это на все, Уилсон, тем не менее, регулярно машинально снимал трубку и даже начинал набирать номер, чтобы, опомнившись, повесить ее на рычаг назад.
В субботу Уилсон приехал в Сент-Джодж так рано, что Хаус поднял брови и спросил:
— Тебя что, на скоростной пироге подбросили? Или ты выехал еще ночью?
На самом деле, последнее было очень близко к действительности, но Уилсон не сознался. Он не мог сказать Хаусу, как сильно было желание проверить… проверить… Да он и сам не знал толком, что же ему так хотелось проверить... Не превратились ли они в чужих друг другу людей. Не исчезло ли их взаимопонимание. Не получилось ли так, что разлука уничтожила эту, только-только возникшую, связь. Не оказалась ли их любовь вспышкой гормонов кризиса среднего возраста.
Последнее, пожалуй, беспокоило Уилсона сильнее всего.
Хаус выглядел чрезмерно утомленным и раздраженным бесконечными исследованиями и анализами, которые проделывали, чтобы не пропустить, если начнутся побочные эффекты терапии.
Тем не менее, Уилсон видел, что Хаус ему рад, хоть и скрывает это за своими злыми шуточками. На самом деле, за все время пребывания здесь Хауса Уилсон, пожалуй, первый раз видел, что тот действительно чему-то рад. Еще Хаус сам предложил пройтись в парк, заявив, что уже озверел в этой проклятой палате. Еще Хаус сам поцеловал его в холле больницы, не только надеясь шокировать публику, но и явно наслаждаясь процессом.
А еще то фантомное движение пальцев, так напугавшее Уилсона в прошлые приезды, исчезло.
Все это казалось Джеймсу хорошим признаком, но делиться своим мнением об удачном начале терапии с Хаусом он не стал. С одной стороны, не секрет, что Хаус не слишком хорошо реагировал на подбадривания. С другой, профессия врача все же не лишает тебя полностью суеверности.
Так что Уилсон просто молча сидел на скамейке рядом с Хаусом, обнимая его за пояс, и смотрел на возившихся в пыли воробьев. Пичуги принимали не то солнечные, не то пылевые ванны, очевидно входившие в их обязательный минимум весеннего фитнесса. Один из воробьев в смешном темном галстуке вокруг толстой шеи честно старался сохранять вид полный достоинства и профессионализма и наблюдать внимательным зорким взглядом за происходящим вокруг. Однако солнечный свет явно вводил его в транс, и «часовой», пригревшись на солнышке, начинал потихоньку шататься из стороны в сторону, грозя вот-вот упасть и уснуть. В какой-то момент, однако, он спохватывался и распахивал глаза, снова принимая строгий вид, чтобы снова вырубиться через пару секунд.
Еще один воробей, очевидно, опьяненный солнечным светом или весной, подолгу замирал неподвижно, широко раскинув в пыли крылья, а потом вдруг, словно его кольнули иглой, начинал резко встряхиваться. Через несколько мгновений он, распушив все перья так, что выглядел по меньшей мере в два раза больше своего настоящего размера, снова замирал, блаженно прикрыв глаза.
Пара-тройка воробьев, отчаянно щебеча, шебуршалась в пыли, словно в песочнице с упорством и результативностью трехлетних детей. Птички перепархивали с места на место активно и целеустремленно начинали копаться в пыли, а потом бросали все и перелетали дальше. Все это сопровождалось непрерывным нестройным чириканьем.
— Суетятся, как ординаторы, которые медиастинальные лимфоузлы первый раз в жизни эндоскопом ищут.
Уилсон удивленно повернулся к сидящему рядом Хаусу и обнаружил, что тот так же внимательно смотрит на копошащихся пичуг.
Сколько Уилсон ни смотрел на воробьев, ничего даже отдаленно напоминающего ординаторов с торакальной хирургии, он не видел, и все же слова Хауса вдруг успокоили. Настолько, что Уилсон прямо-таки ощутил, как тревога его отпустила.
Потому что он знал, что по-настоящему любят не тогда, когда думают одно и то же, а когда думают об одном и том же.


~ ~ ~
1. "Лирика" - торговое название препарата прегабалина.
2. Модель не равного, а покровительственного выстраивания отношений врач-пациент, при которой больной не включается в принятие решений.


Глава 7.

В следующий уикенд дорога заняла у Уилсона в полтора раза больше времени, потому что шел проливной дождь, заливавший ветровое стекло сплошным потоком.
Хаус обнаружился ожидающим его приезда в холле больницы.
— Уилсон, ты что, пытался словить штраф за недопустимо медленную езду?
Из того, что Хаус спустился встречать его, Уилсон, ставший специалистом по поиску вторых и даже третьих смыслов во фразах своего друга, мог сделать сразу три вывода.
Во-первых, что Хаусу безумно надоела его палата. Во-вторых, что нога у него наверняка болит куда меньше, чем раньше. В-третьих, что Хаус его ждал и, похоже, даже волновался. Разумеется, ни один из трех Уилсон не стал озвучивать.
У себя в палате Хаус лег на постель поверх кое-как застеленного покрывала. Уилсон хотел было придвинуть стул поближе, забыв, что тот прикреплен к полу. Поразмыслив, Джеймс решил эту проблему, просто сев на край кровати. Хаус, однако, дернул подбородком выразительным жестом «иди сюда». Уилсон помедлил и прилег рядом с ним.
После некоторой паузы он еще и обнял Хауса, прижимая к себе.
— Что там у Утяток? – спросил тот, чуть ли не впервые заговаривая о работе.
Уилсон заколебался. С одной стороны, ему было приятно, что у Хауса вновь проснулся интерес к своим занятиям. С другой, ему не хотелось лишний раз заставлять Грега волноваться. И все же… что может быть более стимулирующим для Хауса нежели какая-нибудь задачка посложнее?
— У них все в порядке. Обнаружился риккетсиоз.
— Что у всех троих сразу?
— Хаус! Нет. У больного.
— А… Жаль.
— Хаус.
— Врачуя – исцелись, Уилсон, не забывай.
— А вот сейчас у них есть пациент с регулярно повторяющимися приступами фебрильной1 лихорадки. Они не могут пока его диагностировать.
— ВИЧ?
— Не ВИЧ. Не ВИЧ, не грипп, не САРС2, не онкология, не артрит, не полдюжина других заболеваний.
— Инкапсулированный абсцесс?
— Они сделали МРТ и обыскали буквально все. Хирургической патологии нет.
Хаус задумчиво смотрел в потолок, одновременно машинально завязывая прямо-таки морские или хирургические узлы на новом галстуке Уилсона.
— Эндокардит?
— Чейз это уже предполагал. Вегетаций не обнаружено.
Хаус снова замолчал, а потом вдруг плотнее прижался к Уилсону, осторожно, на пробу, скользя рукой по груди.
Наверное, это тоже был хороший признак, но после пары поцелуев, Уилсон все же отстранился.
— Хаус… ну не сейчас же.
— Я тут уже два месяца. Два чертовых месяца. По-моему сейчас отличное время, ты так не думаешь?
— В комнате с наблюдательным окошком в двери, в которую в любой момент может войти врач, медсестра или целый консилиум? Нет, не думаю.
— Да ладно. Мне уже за сорок – это мой последний шанс заняться сексом прилюдно. Неужели тебя это не вдохновляет?
— Нет, — твердо ответил Уилсон, в качестве компенсации касаясь губами виска Хауса. – Я тоже скучаю. Но это определенно не вариант…
— Конечно, — притворно вздохнул Хаус, поудобнее устраиваясь рядом. – Почему тут, кстати, нет «супружеских свиданий»?
— Потому что это не тюрьма, а больница, — заметил Уилсон.
— А если попросить кое-кого сменить название на «Окружную тюрьму Сент-Джордж»?
— Ну, Эшвеге, думаю, будет возражать.
— А может ему понравится работать тюремным врачом?
— Сомневаюсь. Кроме того тогда будет шанс, что тебе придется провести тут не восемь недель, а восемь месяцев например. Или восемь лет…
— Ну, уж нет, — перебил Хаус и даже, кажется, слегка вздрогнул.
Уилсон погладил его по плечу, улыбаясь.
* * *
Дверь распахнулась без стука. Эшвеге поднял глаза от справочника по фармакологии.
— Мне надо позвонить.
— Мистер Хаус… и вам тоже доброго утра.
— Телефон.
Эшвеге нажал на аппарате внешний код и протянул трубку. Хаус на память набрал номер. Нарколог деликатно сделал вид, что очень занят своими бумагами. Телефонные разговоры для пациентов были разрешены только в присутствии персонала, и Эшвеге давно научился делать вид, что внезапно оглох.
— Слушай, а в «секс по телефону» тут можно позвонить? – уточнил Хаус, закрыв микрофон рукой.
— Можно. Но мне придется и на это смотреть.
— Извращенец.
— Без особой охоты, если это вас утешит.
— Вдвойне извращенец, — диагностировал Хаус.
Наконец Форман снял трубку.
— Диагности…
— Форман, у вас все еще лежит пациент с периодической лихорадкой?
— Что?.. Кто?.. А, Хаус, это вы. Рад вас слышать.
— Я понимаю, тебе нечем заняться и с удовольствием с тобой поболтал бы, только неохота. Пациент, Форман, пациент.
— Да, есть. Уильям Рейнхарт, 42 года…
— Вы проверяли его кровь на малярийный плазмодиум?
— Малярия? – недоверчиво переспросил Форман.
— Да, болезнь такая… еще комары к ней имеют отношение… Вспоминай, в детском саду, откуда ты вынес свои познания о медицине, про нее говорили…
— Хаус, у Рейнхарта не может быть малярии. Он известнейший исследователь Антарктики и последний год проработал на южном полюсе. Там нет комаров. Хаус, как проходит ваше лечение? Мы…
Хаус повесил трубку и захромал к выходу.
— Не забудьте о своей физиотерапии завтра, — сказал ему вслед Эшвеге, втайне слегка досадующий, что разговор закончился так быстро. Он бы с удовольствием послушал про малярию в штате Нью-Джерси.
* * *
Эшвеге только-только закончил очередной телефонный звонок, когда подошел к своему кабинету. К его удивлению дверь была открыта нараспашку. Внутри обнаружился Хаус, с большим интересом читающий какой-то глянцевый журнал.
— Что вы здесь делаете?
— Прыгаю по веткам молодого дуба, разве незаметно? Читаю.
— Почему? – лишь спросил Эшвеге. На большее его просто не хватило.
— Это развивает интеллект, расширяет кругозор…
— Почему вы здесь?
— Ну, бассейн меня никогда не привлекал – вода мокрая и холодная…
Эшвеге глянул машинально на свои часы, которые по обыкновению показывали какой-то свой часовой пояс.
— Почему вы пропускаете физиотерапию – это был мой второй вопрос. Что вы делаете у меня в кабинете?
— Читаю.
Эшвеге опустился на стул – кресло было занято Хаусом.
— Послушайте, что у вас за маниакальное желание все усложнять? Впервые за все это время есть какая-то положительная динамика – почему вас так подмывает все испортить? Хотите, чтобы я записал в историю болезни о нарушении режима, сомнительной социальной адаптации и оставил вас здесь еще недель на пять? Я так и сделаю, а сам уйду в отпуск.
— Это ведь не твоя семья? — не слушая его, спросил Хаус, указывая на стоящую на столе фотографию, на которой была изображена светловолосая женщина в соломенной шляпке и две девочки разных лет.
— С чего это вы взяли? – обескуражено посмотрел на него Эшвеге.
Хаус молча показал ему разворот журнала, который держал в руках. Там было напечатано объявление о сумасшедших скидках в местном супермаркете. В куче хлама, которой следовало завлечь потенциального покупателя, на первом плане была изображена рамка для фотографий с аналогичной карточкой.
— Вот с этого.
Эшвеге помедлил пару секунд, но опыт уже подсказывал ему, что Хаус не терпит секретов.
— Нет. Это не моя семья. Это картинка, которая продается с рамками для фотографий. Довольны?
— А настоящая фотография? Успокой меня – они ведь гуманоиды? Ну, хоть на «чужих» не похожи? А…
— Если я покажу вам снимок – вы пойдете на физиотерапию?
Хаус пожал плечами, выжидающе глядя на Эшвеге. Тот помедлил, вытащил бумажник из кармана и достал оттуда небольшую фотографию.
В центре была изображена улыбающаяся женщина с темно-рыжими косичками-афро. По бокам от нее были лица двух девочек: подростка лет шестнадцати, активно злоупотребляющей косметикой, и девчушки с забавными хвостиками мышиного цвета, торчащими в разные стороны.
Ровным счетом ничего особенного.
— Почему тогда у тебя на столе в аккуратной рамке поставлен этот кусок пипи-факса?
Эшвеге пожал плечами.
— Я стараюсь не сближаться с пациентами. Во всяком случае, моя семья тут вообще не причем.
— Зачем тогда вообще ставить фотографию?
— Потому что так принято. Люди невыносимы, если идти против того, к чему они привыкли. Пока вы находите компромиссы, они в принципе еще терпимы. Теперь вы уже можете идти на физиотерапию? Или обсудим еще какой-нибудь философский вопрос? – осведомился Эшвеге.
Хаус тяжело поднялся, опираясь на трость и столешницу, и ушел, прихватив с собой заодно и журнал.
*
Одно из свойств информации — «притягиваться». Если какой-то вопрос или проблема полностью поглотила вас, то из самых разных источников, случайно и независимо друг от друга к вам внезапно начинают приходить факты, сведения, а то и просто слухи. Мистики верят, что напряжение душевных сил способно искажать информационное поле таким образом. С другой стороны, весьма вероятно, что человек из всего многообразия информации просто обращает внимание лишь на то, что его волнует. Память и внимание человека на редкость разнообразны. Еще Дарвин обращал внимание, что в своих исследованиях и странствиях лучше всего ему запоминались факты, подтверждающие его теорию, а те, которые ей противоречили, мгновенно улетучивались из его памяти.
Журнал, который Хаус, частично из вредности, частично соскучившись по периодике, захватил из кабинета Эшвеге, был посвящен Антарктиде. Добравшись до оглавления, Хаус почти не удивился, увидев, что на странице шестнадцать напечатано интервью «с одним из покорителей ледяного континента Уильямом Рейнхартом». Хаус должен был отметить, что время не пощадило суровый антарктический континент. В свое время Грег, лет этак десяти-двенадцати, очень увлекался рассказами о путешественниках и первооткрывателей, и первопроходцы Антарктики были в их числе. Однако двадцатый век не пощадил и романтики голода, холода и вполне возможной, даже вероятной, смерти во льдах. Работа в Антарктиде оставалась, безусловно, тяжелой, но далеко не такой загадочно-привлекательной. Во всяком случае, Рейнхарту умирать от голода явно не приходилось – его красное лицо с тяжелым подбородком едва-едва поместилось на странице номер шестнадцать и даже слегка прихватило страницу номер семнадцать.
Хаус прочитал о том, как господин Рейнхарт сказал, что просто делает «свое любимое дело, ребята, вот и все», как сильно он любит свою работу «за возможность много путешествовать, видеть мир». Хаус узнал, что последняя поездка пополнила коллекцию Рейнхарта шкатулкой из красного дерева пау-бразил и как сильно доблестный полярник устает от длинных перелетов.
Поразмыслив, Хаус взял трость и добрался до поста медсестры, где никого не оказалось. Десятью минутами позже Хаус убедился, что у Эшвеге горит свет и, элегантно ударив пару раз тростью в дверь, зашел внутрь.
— Хаус? — искренне удивился Эшвеге, очевидно, морально не готовый видеть Хауса в своем кабинете дважды в один день. – Что-то случилось?
— Телефон.
Эшвеге показал ему рукой на аппарат.
— Не за что, — прозрачно намекнул он, что неплохо бы и поблагодарить. Хаус признательно отмахнулся от него, как от назойливой мухи.
— Форман? Вы… Да-да, это я. Вы все еще держите у себя Рейнхарта-айсмана?
— Да, и ему не лучше, — откликнулся Форман.
— Начинай лечение противомалярийными препаратами и проверь его на плазмодиум, как я тебе и говорил. Хотя ты меня, конечно, не слушал – ты у нас умнее всех, умнее даже Чейза с Кэмерон… Хотя это-то как раз несложно.
— Хаус, — как-то очень терпеливо начал Форман, — у Рейнхарта не может быть малярии. Он прилетел из Антарктиды. Из Антарктиды, понимаете?
— Из Антарктиды нет прямых рейсов – не хватает топлива. Самолеты делают посадку на пару часов и заправляются в Южной Америке, в Бразилии, Рейнхарт выходил из самолета как и все и даже купил себе сувенир, а также спас местного анофелеса3 от голодной смерти. Или в Бразилии комары тоже не летают?
— Он как-то забыл упомянуть нам об этом.
— Температура менее пятидесяти градусов плохо влияет на мозг, — очень серьезно ответил Хаус.
— Хаус, он все же национальный герой… — вяло заметил Форман.
— Я всегда считал, что в Антарктиду могут поехать только самые мужественные, сильные и умные люди, но теперь, когда за пару кусков туда отвезут даже тебя – можно восхищаться только техническим прогрессом, — отрезал Хаус.
*
Лихорадка Рейнхарта улеглась через три дня лечения антималярийными препаратами.


~ ~ ~
1. Свыше 38оС
2. Атипичная пневмония
3.Anopheles, являются переносчиками паразитов человека — малярийных плазмодиев



Глава 8.

— Шэрм?.. – переспросил в телефон Эшвеге, жестом здороваясь с вошедшим в ординаторскую Шиндером. – Да, я ее помню: развившаяся зависимость от обезболивающих из-за спаек в брюшной полости после удаления яичников… Джон Шэрм? – он сделал паузу, задумчиво потирая подбородок. – Надо думать, это все-таки какой-то однофамилец… Нет, я не знаю, кто в архиве может помнить его историю болезни… Какие у меня предположения? Ну, я предполагаю, что никто.
— Ведущие статисты – странные, — доверительно сообщил Эшвеге неврологу, закончив телефонный разговор.
Шиндер молча усмехнулся в ответ.
— Ты смотрел больного из одиннадцатой палаты? Тяжелейшая клиническая депрессия, многолетнее злоупотребление антидепрессантами, — поинтересовался нарколог, разбирая сложенные на столе данные исследований.
— Еще не успел. Я только что приехал. Был у адвоката.
— И?
— И все. Мы все подписали. Уже, — он посмотрел на часы, — сорок три минуты, как я официально разведен.
— Как себя чувствуешь?
— Знаешь, — задумчиво ответил Шиндер, — лучше, как ни странно. Наверное, такое же ощущение после ампутации ноги с гангреной – не радостное, но облегчение.
— Рад слышать. Кстати, о ногах, — заметил Эшвеге, доставая запись ЭЭГ из стопки.
Он рассматривал ее так внимательно, что Алан вопросительно поднял брови:
— Плохие новости?
— Нет, — медленно сказал Эшвеге. – Нет. Совсем наоборот. Это те новости, которые мне приятно узнать.
*
— У меня хорошие новости, — с порога сообщил нарколог, входя в палату к Хаусу.
Тот отвлекся от своих попыток соорудить сэндвич из содержимого двух тарелок.
— Ты ждешь малыша?
— Мистер Хаус…
— Двойню?
Эшвеге молча положил на поднос запись ЭЭГ.
— Я должен увидеть тут две полоски? – уточнил Хаус.
— Вы ничего не должны тут увидеть. Тут ничего нет. Это абсолютно нормальное ЭЭГ. Без патологического очага. Терапия антиконвульсантами все же разбила болевую нейронную дугу.
Хаус несколько мгновений молча смотрел на ЭЭГ, а потом небрежно кинул его назад на поднос.
— Знаю.
— Откуда? – поразился Эшвеге.
Хаус посмотрел на него, как на идиота.
— Это все-таки мой мозг и моя нога.
Эшвеге сдался, окончательно осознав, что есть какая-то часть мышления Хауса, причем достаточно большая, которую ему никогда не удастся понять.
— Мне позвонить доктору Уилсону или вы скажете ему сами?
— Я скажу. Не хочу, чтобы он узнавал о первенце от посторонних.
*
Существует много вещей в жизни каждого врача, которые он делает, хотя они не вменены ему в обязанность. Существует не меньше вещей, которые он не делает, хотя официально обязан.
На самом деле это не говорит о его компетентности или некомпетентности, как ни парадоксально.
Например, каждый заведующий обязан ежедневно снимать пробу с обеда на своем отделении. При этом каждый заведующий всегда стремится послать вместо себя какого-нибудь ординатора поголоднее.
В обязанности Эшвеге не входил поиск патологического очага на ЭЭГ, диагностика контрактуры и проведение терапии антиконвульсантами. Однако выбор схемы лечения для Хауса после выписки, несомненно, был его обязанностью. Именно ее он сейчас и объяснял сидящим перед его столом Уилсону, который слушал с напряженным вниманием, и Хаусу, который явственно мечтал исчезнуть отсюда как можно быстрее.
Не то, чтобы Эшвеге его сильно винил. Десять недель – это очень много.
— Прием прегабалина продлить на месяц, потом нестероиды, например, «Целекоксиб», чтобы снимать боли. Еще миорелаксанты и местные анальгетики – колоть внутримышечно при усилении болей. Регулярный массаж и физиотерапия…
Хаус закатил глаза, но промолчал, очевидно, чтобы не затягивать процедуру. Уилсон не глядя положил руку на его пальцы, сжимающие трость, и ободряюще погладил.
— Кроме того, я передаю вас под наблюдение психотерапевта, — заключил Эшвеге, протягивая Хаусу визитную карточку. – Это мой хороший друг и отличный специалист, который практикует в Нью-Джерси. Вы многое уже сделали, мистер Хаус, но отказ от наркотика в клинике, где нет искушения и вы находились на положении пациента, совсем не то же самое, что в жизни с куда большими физическими и эмоциональными нагрузками. Кроме того, у вас все еще остаются боли, очевидно, психического генеза. Так что психотерапия – это обязательное условие вашей ремиссии. Ну и еще вы всегда можете позвонить мне. Я это люблю, вы знаете.
— Я так тронут, что прям вот-вот расплачусь. Не трудитесь меня утешать – это очищающие слезы, — ядовито заметил Хаус.
Эшвеге закрыл его историю болезни, крутанулся на кресле, поставил ее в отсек для архива, отдал Уилсону выписку и снова посмотрел своего бывшего пациента.
— Поздравляю с ремиссией, доктор Хаус. Желаю удачи. Личные вещи можете получить у медсестры.
*
Уилсон пошел забирать машину со стоянки, а Хаус как раз запихивал последние вещи в рюкзак, когда к нему подошел Эшвеге.
— Хочешь обняться на прощание? – поинтересовался Хаус. — Нельзя, Уилсон ревнив.
— Я принес карточку психотерапевта. Вы ее случайно забыли в моем кабинете в мусорном ведре.
— Ты ведь не отстанешь?
— Могу и отстать. Я уже отдал такую же карточку доктору Уилсону и, кроме того, отправил вам все данные на электронную почту.
Какое-то время они молча мерили друг друга взглядами. Эшвеге не выдержал первым.
— Доктор Хаус, если хоть половину вашего упрямства вы направите на свое выздоровление, то я за вас спокоен. С таким же упорством, с каким вы разрушали вашу жизнь, попробуйте ее теперь сделать счастливой. В конце концов, это касается не вас одного. Просто если раньше вы думали что-то вроде: «жизнь — нарушить», то теперь думайте: «жизнь — наладить». Это не может быть так уж сложно.
— Слушаю, — задумчиво ответил Хаус, смотав последнюю рубашку в ком и затолкав ее в рюкзак, — и гадаю, что навело тебя на мысль, будто меня интересует твое мнение? Мне лень даже притворяться, будто мне не все равно, что ты думаешь.
Эшвеге, уже не связанный рамками общения «врач-пациент», хотел, было, что-то сказать, но его отвлек телефон.
— Ричард Эшвеге, алло… Да, я все получил. Вы можете лечь к нам на отделение с понедельника…
Хаус прошел мимо него, едва не задев плечом, но Эшвеге похоже был слишком увлечен разговором, чтобы это заметить.
*
Радио в салоне так грохотало, что у Уилсона голова разболелась уже после десяти километров езды.
На двенадцатом он не выдержал.
— Хаус, не слишком ли тихо сделан звук? Я боюсь, что водители, стоящие в пробке на Бруклинском мосту, его не слышат.
Хаус сделал вид, что ничего не услышал. А может и вправду не услышал. Подождав пару мгновений, Уилсон просто протянул руку и убавил громкость вполовину.
Хаус посмотрел на него с преувеличенной обидой.
— Кто за рулем, тот и выбирает музыку, Уилсон, забыл? Это же главный закон семейных поездок. Почему ты вечно нарушаешь правила?
— Музыку – да, но не громкость. Я собственных мыслей не слышу.
— Потому что слышать нечего.
— Хаус, смотри за дорогой.
— Да куда она денется? Тут на двадцать миль кругом нет даже ни одного бара, куда она могла бы свернуть промочить горло.
Хаус плавно вдавил педаль газа в пол. Уилсон демонстративно обвел пальцами крышку подушки безопасности.
Следующие миль двадцать пролетели с такой скоростью, что всякий раз, когда машина подпрыгивала на кочке, Уилсон опасался, что она оторвется от земли и полетит бреющим полетом.
— Ограничение по скорости, Хаус, — кратко заметил он, когда они проскочили знак.
Грег не отреагировал.
— Ограничение по скорости и рядом детский лагерь. Сбрось скорость, Хаус.
— Я могу вообще остановить, — ответил вдруг тот и вместо рычага коробки передач положил руку на бедро Уилсона. – Поищем адреналина по-другому.
— Тогда нас точно отправят за решетку на всю ночь, не забывай об этом.
Хаус разочарованно вздохнул.
— Ну, нет. На ночь у меня другие планы, — ответил он, убирая руку.
*
Хаус никогда не мог понять всех этих разговоров о сладости возвращения. Собственная квартира показалась ему чужой, и даже запах был какой-то странный. Пары секунд ему хватило, чтобы понять, что это просто так влияет отсутствие ароматов лекарств и дезинфектантов, к которым он успел так привыкнуть. Попытка Уилсона, чтобы в квартире Хауса все оставалось нетронутым, только усилило впечатление нереальности. К клетке Стива, впрочем, был приделан крошечный плакатик: «С возвращением, хозяин!».
Хаус только головой покачал.
— Ты поставил в гостиную новый диван? – спросил он Уилсона.
— Да. Я подумал, что так будет удобнее. Он шире, можно вместе смотреть телевизор, например.
В голову Хаусу тут же полезли куда более пикантные мысли о том, что можно делать на широком диване. Они частично даже примирили его с перестановкой, хотя перемен в своей жизни он не терпел. Впрочем, рядом с ним снимала галстук главная перемена в его жизни за последние года.

Уилсон никогда не понимал тех сцен в романах, где любовники, встретившись после долгой разлуки, сразу же валили друг друга на ближайшую горизонтальную поверхность. Он сам так отвык уже от Хауса, что ему просто требовалось снова привыкнуть к его близости, к тому, что он рядом.
Хаус бесцельно ходил из угла в угол по квартире, очевидно, тоже привыкая к жизни не в больничной палате. Уилсон усадил его рядом с собой на пресловутый (действительно удобный) диван. Хаус помедлил, а потом устроился поуютнее, опершись на Уилсона всем телом.
— Как нога? – спросил Уилсон, обнимая его за плечи.
— Ну… она болит, — неожиданно серьезно и спокойно ответил Хаус.
— Насколько сильно?
— Примерно как отсюда и до кухонной двери, если тебе это о чем-то говорит. Как вообще можно определить, насколько сильна боль? По сравнению с тем, когда она была здорова, она болит очень сильно. По сравнению с тем, как она могла болеть – очень слабо.
Уилсон привлек его ближе, целуя в уголок губ.
— Я горжусь тобой.
Хаус пару секунд смотрел на него, а потом покачал головой.
— Ты такая девчонка, Уилсон! Когда уже придет ответ на твою заявку в Женскую Лигу?
— Хаус, я…
Договорить ему не дали.
Поцелуи были неторопливые, осторожные, словно они снова пробовали друг друга на вкус. Хаус притянул его ближе, обхватывая одной рукой за талию, а второй за шею. Поцелуй стал глубже. Уилсон чувствовал, как Хаус засосал его язык, и постарался отвечать так же страстно. И уж меньше всего его сейчас волновало, насколько сильно царапается щетина Хауса, когда тот, закрыв глаза, прижимается вплотную и трется щекой о шею Уилсона.
Уилсон беспорядочно целовал лицо Хауса, пока тот тихонько шипя сквозь зубы какие-то проклятия пытался разобраться с их одеждой.
Сейчас не было желания затягивать прелюдию. Строго говоря, просто для секса желания тоже не было. Хотелось… нет, было абсолютно необходимо просто почувствовать друг друга, осознать, что они снова вместе, что все позади. Впиться пальцами в чужую кожу, спрятать лицо в изгибе чужого плеча. Вдохнуть знакомый запах. Целоваться, страстно, переходя чуть ли не на укусы, чтобы убедиться, что это все реальность, прижиматься друг к другу, тереться.
И не было сил не остановиться и помедлить. И этого всего все равно было недостаточно и хотелось еще большей близости.
Экстаз нарастал и метался где-то внутри, от соприкосновения губ, рук, горячей плоти. Проскальзывал между ними искрами, словно ток, перебегал от одного к другому и в конце концов захватил обоих так плотно, что они, опьяненные собственной близостью не могли даже понять, кто кончал первым, кто вторым, действительно полностью слившись воедино.
— Я очень скучал, — тихо сказал Уилсон, когда Хаус устроился с удобством головой на его груди, словно на подушке.
— Вот только не рассказывай, что ты никого не подцепил за эти десять недель, — заявил Грег.
— Хаус! – возмущенно воскликнул Уилсон.
Он в раздражении хотел, было, спихнуть его с себя, но вдруг почувствовал, как в ответ на его протест Хаус расслабляется. Очевидно, того очень тревожил этот вопрос. После этого раздражение тут же смыло приливом нежности. Хаус в это время старался как-нибудь понезаметнее пристроить на Уилсона и бедро, чтобы было удобнее, и тот со вздохом ему это позволил. Можно. Сегодня можно.
— Ты так просто не отделаешься, — уже совсем сонно пробормотал Хаус, — у меня до утра на тебя еще планы.
— Спи уже, — откликнулся Уилсон.
У них была еще куча времени до утра и года впереди, уж сколько их ни было отпущено. Так что Уилсон просто обнял Хауса покрепче, прижимаясь губами к его макушке.
— Сладких снов.
* * *
— Чем занят? – спросил Шиндер, заходя в кабинет заведующего.
Ли со стопкой историй болезни стояла у стола. Эшвеге поднял голову от бумаг.
— У нас пропажа гидрокодона с отделения. Пишу акт.
— Паршиво.
— Не то слово. Ты что-то хотел?
— Ну, я все обдумал. Я в игре. Пойдем, вылечим еще парочку наркоманов – плевать, что они сделают со своими жизнями потом.
— Я рад это слышать, — сказал Эшвеге и, не глядя, вытащил из стопки одну историю, очевидно ориентируясь на интуицию.
— Твоя любимая пациентка: Рода Ромейн, 32 года, пятилетняя метадоновая зависимость из-за хронических болей после вывиха плеча при игре в теннис. Девятый рецидив.
— Я люблю нашу работу, — со вздохом ответил Шиндер, взяв папку.
— Я тоже. Очень.
— Доктор Эшвеге, насчет Хауса… — начала Ли, когда невролог ушел.
— А что с ним?
— Эпикриз в архив…
— Эпикриз… Совсем из головы вон… Сейчас все сделаем.
— Доктор Эшвеге, что там с прогнозом?
Эшвеге задумчиво покрутил на запястье браслет, а потом вытащил из принтера листок чистой бумаги и нарисовал на нем три крупных овала.
— Боль состоит из нескольких компонентов. Есть физический компонент – контрактура, — он подписал один овал. – Есть неврологический – патологическая болевая дуга нейронов головного мозга. Есть психологический, — он подписал оставшиеся два. – Контрактура была прооперирована. Болевую дугу мы разбили антиконвульсантами, — он зачеркнул два овала. – Психологические боли остаются и требуют тщательного и длительного лечения у психотерапевта. Будет ли это выполнено? Рискну предположить, что нет. При постоянных болях психологического происхождения, постепенно снова разовьется контрактура, потом патологическая болевая дуга. Вот такой у меня прогноз.
— Он снова начнет принимать наркотики?
Эшвеге пожал плечами.
— Это вполне вероятно.


Глава 9. Выписной эпикриз

Грегори Хаус, 45 лет, поступил в стационар 13 апреля 200* года, на плановую добровольную госпитализацию в связи с зависимостью от гидрокодона. Принимал викодин бесконтрольно в течение семи лет из-за болей неясного генеза после частичной ампутации мышц бедра. В анамнезе острые и хронические передозировки. Госпитализирован на наркологическое отделение №5. Медицинским представителем является Джеймс Уилсон (бывший лечащий врач).
Сопутствующие заболевания: в анамнезе непроникающий инфаркт миокарда, острая почечная недостаточность.
Начальная доза гидрокодона ** мг/сут. Провокация абстиненции была произведена введением Ревии 15 апреля. Течение абстинентного периода — средней тяжести/тяжелое. 19 апреля на высоте абстиненции начал развертываться гипертонический криз, купирован введением ганглиоблокаторов и петлевых диуретиков.
При дополнительных обследованиях была найдена контрактура сохранных мышц бедра, по поводу чего больной был прооперирован 03 мая (протокол операции прилагается). Течение послеоперационного периода без осложнений. Начиная с 13 мая прописаны занятия ФЗТ и ЛФК.
Так же проводились регулярные занятия с психотерапевтом (заключение прилагается).
21 мая были сняты показания ЭЭГ, обнаружена патологическая болевая дуга. Предприняты попытки купирования с помощью введения гипертонического раствора в область рубцов, без видимого результата. В связи с отсутствием улучшения, 4 июня начата терапия антиконвульсантами (прегабалином), продолжалась в течение почти трех недель, последний прием в стационаре 27 июня. На фоне проводимой терапии больной отмечает улучшение, ослабление болей. Ремиссия достигнута.
Больной выписывается 27 июня 200* года. Соматическое состояние в норме, нервно-психологическое состояние крайне неустойчивое, мотивация неустойчивая.
Рекомендовано: Продолжение приема прегабалина на дому в течение четырех недель
Прием НПВС (Целебрекс), миорелаксантов, местных анальгетиков, местных раздражающих (капсаицин), транквилизаторы – по показаниям (копия рецепта прилагается)
Наблюдение у психотерапевта
ФЗТ
ЛФК
Прогноз: на жизнь – благоприятный
на социальную активность – относительно благоприятный
на стойкую ремиссию – неблагоприятный.

Эшвеге Р. (подпись)

27.06.0*


Конец 3ей части

"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"