Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Status praesens objectivus

Автор: Creatress
Бета:Elinberg
Рейтинг:NC-17
Пейринг:Уилсон/Хаус
Жанр:Angst, Romance
Отказ:Ну, я бы написала, что все мое - но вы же все равно не поверите, правда? Так что персонажи, события и места, чьи названия покажутся вам знакомыми, принадлежат тем, кому принадлежат
Цикл:Historia Morbi [2]
Аннотация:Пациентка с гипертонией неясного генеза попадает к Хаусу, когда ему самому требуется помощь, а Уилсон слишком занят другими делами
Комментарии:Тайм-лайн: вскоре после третьего развода Уилсона.
Канон, соответственно, учитывается частично.

Все медицинские случаи взяты из практики - очень редко моей, в основном моих преподавателей, кураторов и профессоров.

Status praesens objectivus (лат.) - в точном переводе "Объективное состояние на настоящий момент", в истории болезни соответствует разделу "объективное исследование состояния больного"

Комментарии принимаются с благодарностью, здесь же или на е-мэйл
Каталог:нет
Предупреждения:слэш, OOC, AU
Статус:Закончен
Выложен:2010-09-03 13:30:00 (последнее обновление: 2010.10.06 22:08:28)


"Осмотр произведен. Больной в палате не обнаружен."
Из записи приглашенного специалиста.
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1.

Больше осени с ее промозглой сыростью, которая проникает под любую одежду, влезает под кожу, в мышцы, в кости и заставляет ночи напролет, сдерживая стоны боли, крутиться в смятой постели, Хаус ненавидит только раннюю весну. Начало марта – это ледяные лужи, резкий режущий ветер, от которого застывают руки, холодные дожди, туман и сотни сезонных обострений хронических заболеваний, из-за чего даже Хаусу не удается сбежать из клиники раньше времени. В особенно плохие дни он прекрасно понимает Русалочку Андерсена, которая с каждым шагом наступала на невидимые ножи. Хотя он и подозревает, что у нее была обычная пяточная шпора, и, следовательно, то, что переживает он, намного хуже. Во всяком случае, если Русалочке помогали холодные ножные ванночки, то ему помогает только викодин из пресловутого оранжевого пузырька, и это очень-очень хреново.
Потому что Хаус, несмотря на всю свою браваду, помнит фармакологию и понимает, что за маленькие бомбы замедленного действия он глотает в таком количестве, что позавидовал бы больной с булимией. Черт, да он перечитал все, что нашел о гидрокодоне в фармакопее, хотя, конечно, с бóльшим удовольствием позволит разрубить себя на куски, чем признается в этом.
Хаус вздрогнул всем телом от боли и озноба и поплотнее завернулся в плед, лежа на диване и глядя в телевизор. С тем же успехом он мог этого не делать. Боль его на редкость разнообразна – сегодня, например, она похожа на то, что кто-то ухватил его оголенные нервы пинцетом и медленно-медленно тянет их все дальше и дальше, наматывая на бранши1. Нервы натягиваются все сильнее, вылезают все дальше, потихоньку начинают трещать – вот-вот лопнут, но не лопаются, а вытягиваются-вытягиваются-вытягиваются, пока Хаус не начинает фантомно ощущать их где-то вне своих изуродованных мышц и своего искалеченного тела. Вот и сейчас, когда он закрывает глаза, ему кажется, что оголенный нерв – толстый, белый, влажно поблескивающий, как на анатомических препаратах – вытащен за кончик из его тела и вытянут до струнного звона куда-то в сторону. Пару раз он даже поводит рукой – не удастся ли схватить? Но пальцы, конечно, натыкаются лишь на пустоту. Тогда Хаус протягивает руку к тумбочке и берет баночку викодина – опять – и достает еще одну капсулу. Сколько часов прошло с тех пор, как он принимал его в последний раз? Два часа? Час? Полчаса? Бранши пинцета сжимаются и натягивают нерв сильнее, и Хаусу уже все равно – хоть четверть часа – он глотает еще одну таблетку-бомбу.
Он не наркоман? Ложь. Он – наркоман, он страдает этой чертовой зависимостью уже давно, слишком давно, чтобы теперь был смысл об этом говорить. Его постампутационные боли давно превратились в постампутационные боли, помноженные на ломку. Синдром отмены, мать его.
Он смотрит на свои склеры в зеркало каждое утро, чтобы понять, не начал ли викодин убивать его печень? Ложь. Он знает, что, когда пожелтеют склеры, это будет означать, что печень уже убита или почти убита. В любом случае, будет слишком поздно. И он знает, что никогда не попадет в список тех, кто ждет очереди на пересадку печени – ни один врач никогда его туда не поставит и будет, к сожалению, прав.
Он принимает викодин без меры, без контроля, потому что это позволяет ему работать и этого достаточно? Ложь. Этого не достаточно, просто ни разу не достаточно. Хаус хочет в своей жизни далеко не только работы. Строго говоря, он хочет, и всегда хотел, всего. И не просто всего, но и всего самого-самого желанного. Идеального. Не совершенного – это скучно – но идеального, для него. И, на самом деле, раз уж всего желаемого ему не получить, Хаусу не надо вообще ничего.
Он любит Уилсона только как друг? Ложь. Без комментариев.
Стоило столько лет занимать себя поисками чужой истины, чтобы в итоге оказаться в окружении такой лжи!
Ложь насчет Уилсона, конечно, самая обидная. Сложись тут все по-другому, и, возможно, вкупе с работой это приравнялось бы наконец для Хауса к его пресловутому «обретению всего», не потому что остальное не так важно, а потому что оно вообще потеряло бы всякое значение на фоне этого. Хаус по-прежнему не знает компромиссов.
Только вот проблема – Уилсон сначала был женат… и снова женат. А еще он считался, конечно, натуралом, и последнее, разумеется, отбивало у Хауса всякую охоту что-либо предпринимать – последнее, чего он хотел бы, так это быть еще и отвергнутым. Уилсон и так видел его слишком уязвимым. Ну а даже то, что он оказался ненатуралом, еще не говорит о том, что Хаус должен его привлекать в этом смысле, действительно не говорит – так что Хаус таки умудрился оказаться в положении отвергнутого, при том что признание было более чем косвенным. Единственное, что утешает – это то, что Уилсон сам не подозревает об этом.
В сущности, они так давно знают друг друга, что для вспышки неистовой страсти их дружба уже скорее помеха, чем подспорье. Слишком поздно и не совсем естественно… Да что тут вообще говорить о естественности? Быть столько лет влюбленным в своего лучшего друга и молчать – тоже неестественно. Пока у Хауса не было никаких надежд – это чувство подспудно тлело где-то в глубине, не причиняя слишком сильного беспокойства, но теперь…
Вообще-то он всегда считал, что от ложных надежд вреда больше, чем пользы.
Хаус не помнит, что и когда выключал телевизор, но экран темный. Хаус не помнит, кормил ли он Стива, но надеется, что все-таки кормил. Встать он все равно не может – боль изменилась и похожа на блестящую острую пилу, вгрызающуюся в мышцы и кости и легким чмокающе-визжащим звуком. Иногда ему становится чуть легче от такой графичности. Хаус не помнит, когда еда последний раз не ощущалась картоном во рту. Хаус не помнит, когда последний раз открывал крышку фортепиано. Хаус не помнит, когда последний раз был где-то, кроме работы и дома.
Хаус не помнит, когда последний раз принимал викодин. Два часа назад? Час? Полчаса? Хаусу уже давно все равно – он открывает пузырек и глотает еще одну таблетку-бомбу.
*
Уилсон напивается в одиночестве после того, как Хаус на мотоцикле слетает с дороги в кювет. Несмотря на все, этому психу в очередной раз повезло, и он отделался несколькими царапинами, синяками и легкой черепно-мозговой травмой. Уилсон, вопреки очевидности, надеется, что Хаус все же усвоит урок и отныне будет даже спать в шлеме. Полиция считает, что Хаус задремал и не справился с управлением, Хаус это не подтверждает, но и не опровергает, а так как кроме самого незадачливого водителя никто не пострадал, то они особо не настаивают.
Уилсон же взвинчен до предела и зол настолько, что съездив в больницу, куда Хауса удалось упрятать аж на шесть часов, и поговорив с лечащим врачом даже не заходит в палату.
Уилсон не понимает, как можно заснуть за рулем мотоцикла. Впрочем, это, наверное, не показатель – потому что он не понимает даже, как можно, разменяв четвертый десяток, по-прежнему ездить на мотоцикле.
Уилсон не понимает, почему на голове у этого гениального придурка не было шлема, хотя эта штука, призванная защищать выдающиеся мозги, аккуратно лежит под сидением – Уилсон это проверяет регулярно.
Уилсон не понимает, почему Хаус все время попадает в такие ситуации, когда его отделяет десяток сантиметров и несколько унций чистой удачи от того, чтобы свернуть себе шею.
Уилсон понимает, что не может постоянно спасать Хауса от него же самого. Более того, в этот раз он не собирается даже пытаться. Их созависимость и так зашла слишком далеко.
Уилсон зол, и ему это совсем не нравится. Чтобы немного разобраться, он набирает номер из телефонной книги, и Эллоди берет трубку тут же. И практически сразу же спрашивает:
— Ты пьян, Джеймс? Отлично – с пьяным Уилсоном обычно гораздо веселее, чем с трезвым. С радости или с гадости?
— Определенно с гадости.
— Это Хаус опять?
В этом «Хаус… опять», несомненно, гораздо больше порицания, нежели сочувствия, но к этому Уилсон готов — Хаус ей никогда не нравился. Честно говоря, он вообще мало кому нравится. Кроме Уилсона, конечно, которому Хаус очень нравится во всех смыслах… И это, к сожалению, взаимно. Сам Хаус, конечно, инициативу не проявит – его самолюбие такой уязвимости не потерпит. Ну, положим, Уилсон подозревает, что Хаус не стал бы особо возражать против инициативы с его стороны. Вопрос ориентации тут Уилсона вообще заботит меньше всего – он уверен, что Хаус из тех, у кого самая эрогенная зона - это головной мозг, и для него сексуален тот, кто ему интересен во внепостельной жизни, а тут у Уилсона конкурентов нет.
Очевидно, что, несмотря на свои – их — желания, Уилсон определенно не собирается делать никаких шагов в этом направлении. Никогда, ни за что, и их отношения напоминают какой-то бесконечный прерванный половой акт длиной во много лет. Уилсон знает причину – и он зол именно поэтому. Эллоди ему, конечно, помочь тут не может. Никто не может. Она успокаивающе, по привычке опытного психоаналитика, говорит:
— Многие люди испытывают досаду, когда их любимые при смерти, Джеймс. Это типичная реакция.
Он отмечает, что она сказала не «друзья», и даже не «близкие», а именно «любимые».
— Такую власть Хаусу давать нельзя, — возражает он.
— Ваши отношения что, борьба или война? Если так, то тут не бывает победителей.
— Знаю, — обреченно отзывается он. Что-то похожее говорил Виктор, который исчез из его жизни около месяца назад и уже кажется почти нереальным. Хаус, напротив, реален всегда. – Прости за поздний звонок… Тебе, наверное, на работу завтра…
— Издеваешься? Я же психоаналитик – можно уложить больного на кушетку так, чтобы он тебя не видел и спокойно дремать, пока он рассказывает, как мама поставила его в угол в три года.
Уилсон улыбается, когда вешает трубку. Хотя он по-прежнему зол на Хауса. Он должен быть зол на Хауса, потому что иначе ему придется вспомнить, что при хронической передозировке гидрокодоном наступает патологическая сонливость и потеря концентрации. Уилсон пока не готов об этом думать.
*
В понедельник Хаус является на работу с шикарным кровоподтеком на скуле, от вида которого Кэмерон начинает ахать совсем не по-медицински. Врачи, в конце концов, тоже имеют право волноваться за тех, кто им близок.
— Не смотри так – я поскользнулся в ванной и ударился о вешалку для полотенец, — раздраженно отзывается ее начальник, падая в кресло. Уилсон, возможно, заметил бы, что вешалка у Хауса в ванной с другой стороны, но Кэмерон с планировкой Хауса так интимно не знакома, и это объяснение прокатывает, и Хаусу не приходится признаваться, что он вообще-то не помнит, откуда у него этот кровоподтек. Он еще подозревает, что это очень-очень плохой признак и не собирается оповещать об этом окружающих. Право слово, с него вполне хватает того факта, что он инвалид, напоминать всем о своей беспомощности – все равно, что носить на спине табличку «Пни меня!». Так что он ограничивается тем, что рычит что-то язвительное в ответ на робкое предложение Кэмерон сделать томограмму, чтобы исключить внутричерепную гематому, и старается по мере сил избегать Уилсона, потому что тот-то на эти басни про вешалку не купится. А еще он завтракает прямо в кабинете черным кофе и таблеткой викодина. И то, и другое - третье по счету с утра. Сейчас половина десятого.
За каких-то пару дней Хаус умудряется обжечь до пузырей руку, кипятя чайник дома, и вылить себе на колени раскаленный кофе в больнице. Во второй половине недели он распарывает всю руку до локтя электрическим консервным ножом. Чейз вообще не понимает, как можно порезаться электрическим консервным ножом, но Хаусу это удалось. Да так, что в приемнике Пейдж Салливан накладывает ему десяток швов, тратя полных полтора часа, а Хаус даже не возражает, не острит и не издевается, только смотрит на стену перед собой и глотает викодин – он вообще практически не выпускает оранжевую баночку из рук последние дни. Но по-настоящему они пугаются, когда Хаус приезжает вечером в приемное отделение снова, потому что умудрился сорвать наложенные швы, и доктор Салливан, тихонько матерясь сквозь зубы – врачам приемного отделения это разрешено, начинает шить заново.
Уилсон приходит в кабинет Хауса на следующий день, потому что, очевидно, кто-то из приемного отделения поставил его в известность о странном «рецидиве», и они долго разговаривают за закрытыми дверями. Вернее, говорит Уилсон, и затаившаяся команда слышит только неясное тихое бормотание его голоса, изредка прерываемое репликами Хауса, но ни единого слова не разобрать. Уилсон уходит, в бешенстве хлопая дверью, но в связи с тем, что в ближайшие две недели надо предоставить годовую отчетность по больнице совету попечителей, у него даже толком нет времени, чтобы злиться.
*
За несколько дней Хаус, и всегда худой, теряет в весе так резко, что Чейз и Форман посылают Кэмерон в качестве переговорщика. Ответы их начальника экспрессивны, но неинформативны.
Хаус записывает симптомы их новой пациентки с гипертонией неясного генеза на доску, а потом неожиданно садится, не дожидаясь начала дифдиагноза, в кресло рядом с доской, как будто у него нет сил стоять.
Пока идет обсуждение, он даже не перебивает их язвительными репликами и комментариями. Его мысли похожи на комок темно-серого тумана, кружащегося перед глазами. Он пытается разглядеть через него хоть что-то, но это отдается тупой ломотой в глазных яблоках и затылке, а сам туман затягивает в себя так сильно, что выбраться из его тупо ворочающихся объятий практически невозможно.
— Хаус!
Он вздрагивает и на секунду в глазах светлеет, хотя к горлу подкатывает тошнота и по телу проходит волна липкого жара.
— Да.
— То есть вы согласны с нами? – уточняет Форман.
— Нет.
— Вы запрещаете пробу?
— Да. Нет. О чем мы вообще говорим? – спрашивает Хаус, и понимает, что его вот-вот вырвет, так что, не дожидаясь ответа, он встает и выходит, двигаясь в сторону мужского туалета так быстро, как только ему позволяет нога.
Оставшаяся команда переглядывается с одинаково озабоченными выражениями лиц, а Кэмерон уходит к Уилсону, но того в кабинете нет, а, возвращаясь, она улавливает последние слова оживленной речи Формана.
— … это именно то, что я сказал, и мы оба это знаем, Роберт!
— О чем вы говорите? – быстро спрашивает девушка. – Это… насчет Хауса, да?
Оба начинают так горячо и бездарно уверять ее в обратном, что Кэмерон в бешенстве уходит опять. Девушка вне себя от мысли, что они считают, будто она не вынесет их предположений насчет состояния Хауса. Кэмерон немного гордится тем, что справилась со своей детской влюбленностью в шефа, и ей унизительно, что эти двое сомневаются.
Она спускается в приемный покой, чтобы выяснить заодно, не у них ли затерялась история болезни Дженифер Робертс, тридцатилетней пациентки с гипертонической болезнью, которая сегодня поступила на диагностическое отделение. Истории болезни, и это ожидаемо, в приемном нет, но, пользуясь случаем, она решает проверить свои внезапно появившиеся подозрения у доктора Салливан.
— Тебе ведь часто приходится иметь дело с наркозависимыми? – начинает она, подходя к курящей Салливан, якобы чтобы взять кофе из автомата.
— Это вопрос с подвохом? Если исключить травмы и острые инфекции, то добрые две трети всех экстренных обращений в приемный покой – это наркоманы. Кстати среди травм и острых инфекций их тоже полно, — отвечает та, глядя на Кэмерон утомленными глазами – очевидно сегодняшнее дежурство оказалось тяжелым.
— У нас больной… мы подозреваем привычную интоксикацию, но он отказывается от анализов на токсины.
— А ваш начальник не может как-нибудь «случайно» ткнуть его пластиковой вилкой, чтобы кровь «нечаянно» попала в пробирку? – спрашивает Салливан и широко улыбается, показывая красивые крупные зубы, в ответ на недоуменный взгляд Кэмерон. – Значит, это легенда. Про него много чего рассказывают. Так почему вы там заподозрили привычную интоксикацию?
— Ну… у него резко упало внимание, ухудшилась память, и он постоянно получает травмы… просто в быту, довольно серьезные… он стал малоконтакным и теряет вес… — сейчас, когда Кэмерон все озвучивает, ей это кажется глупым, но изменения в поведении описать сложнее всего.
Салливан последний раз глубоко затягивается и давит окурок о край урны.
— Ну, это похоже на опиатного наркомана… Вернее на то, как выглядит опиатный наркоман прямо перед тем, как перейти в такое состояние, когда его уже ни с кем не спутаешь. И таких и таких стадий среди моих пациентов полно – могу показать.
— И какой прогноз? – не слушая ее, спрашивает Кэмерон.
— Pessima2, — слегка саркастично говорит доктор Салливан. – Если наркоман начинает появляться у нас несколько раз в неделю, потому что обварился супом, пошел на красный свет, попал пальцами под перила эскалатора, располосовал шею при бритье, то я понимаю, что скоро он либо вообще исчезнет, либо появится у нас в последний раз и сделает все чин чином через реанимацию и белые халаты. Хорошего дежурства.
*
Вопреки обыкновению Хаус не здоровается от порога и вообще молча, с видимым трудом, хромает к креслу в кабинете Уилсона.
— Привет… — безо всякого воодушевления сообщил он поглощенному бумагами Уилсону.
— И тебе того же, — в тон ему отзывается тот, не поднимая глаз.
— Я вот тут подумал – ты привлекательный, неплохо зарабатывающий мужчина без вредных привычек, кроме жалости ко всем страждущим и неймущим, я тоже одинок, так почему бы тебе не выписать мне еще рецепт на волшебные таблеточки в оранжевой баночке?
Уилсон, по-прежнему не поднимая глаз, дописывает что-то к очередной отчетности на поля, упаковывает листы в папку и убирает ее, не произнося ни слова с пугающей аккуратностью, а потом снова садится за стол, облокотившись о столешницу и оперев подбородок о сцепленные пальцы, и смотрит на друга.
— Нет.
— Что?
— Что слышал, Хаус. Нет. Я не собираюсь выписывать еще викодина. Я давал тебе рецепт меньше недели назад. Ты не контролируешь себя больше, Хаус. Уже давно нет.
— Проклятье, Уилсон! Это был чертов февраль…
— А до этого был чертов январь, а еще раньше чертов декабрь. Нет, Хаус.
— Уилсон, думаешь, мне это нравится? Думаешь, я кайфую от боли? Извини, но я не из любителей мохнатеньких наручников и не поклонник идей барона. Я не могу переносить эту боль. И ты знаешь, что я не могу обойтись без таблеток.
— Ты и не пробуешь, Хаус, — замечает ровно Уилсон, и Хаус от его слов дергается, как от удара. – Я знаю, как тебе больно…
— Знаешь? Я так понимаю, ты сам часто чувствуешь нечто подобное?
— Не надо вызывать во мне чувство вины, Хаус, тебе это не поможет. Я не собираюсь выписывать тебе викодин. Все зашло слишком далеко. Припомни, сколько времени ты сейчас вообще можешь обходиться без таблеток? Припомни, когда ты последний раз приходил ко мне за чем-нибудь кроме рецепта? Припомни, как ты себя ведешь, если не можешь принять викодин? Короче, нет, Хаус. Я не выпишу тебе рецепт.
Хаус прерывисто, тяжело дышит в течение пары минут, словно загнанное животное, а Уилсон достает из папки еще один отчет, показывая, что разговор закончен. Хаус вдруг резко вскакивает на ноги и тростью одним яростным движением смахивает все со стола Уилсона на пол.
— Черт, да дай ты мне уже эти проклятые таблетки!!! – хрипло кричит он.
Листы разлетаются по всей комнате, телефонный аппарат раскалывается с жалобным звоном, какие-то статуэтки летят об пол, часть разбивается, с сухим треском сыплются ручки и карандаши. Уилсон равнодушно смотрит на ужасающий беспорядок.
— Отлично. Продолжай вести себя в том же духе, и я поверю, что у тебя нет зависимости.
— Проклятье, Уилсон, у меня есть зависимость! – в бешенстве выпаливает Хаус. — Я зависим от викодина. Я подсел на него. Я чертов наркоман. Торчок. Все, ты доволен? Можешь теперь, удовлетворив свое чувство справедливости, выписать мне рецепт?
Тут уже Уилсон поднимается, едва удержавшись, чтобы не влепить этому придурку пощечину по небритой физиономии.
— Ты думаешь, что дело в этом, Хаус? Ты считаешь, что я упиваюсь торжеством, что ли? Хаус, я не пытаюсь тебя унизить, я пытаюсь спасти тебя. Ты не стоишь на краю пропасти – ты стремительно в нее падаешь, и я только пытаюсь как-то это остановить…
— А не засунуть бы тебе свое благородство в задницу? – предлагает Хаус, и Уилсон замолкает, пару мгновений разглядывая его.
— Черт, — будто обращаясь к самому себе, тихо говорит Уилсон, — да кого я вообще обманываю?
Он достает рецептурный блокнот из кармана, выписывает рецепт, отрывает бланк и подает его Хаусу.
— Доволен? Выметайся вон из моего кабинета.
Самое страшное, понимает потом Уилсон, собирая бумаги с пола, что Хаус сразу же так и сделал.
*
Хаус не ждет, что Уилсон придет к нему в эту пятницу, он и не приходит, поэтому обитатель Бейкер-стрит остается коротать вечер в компании крысы и викодина. Ему не хочется есть, и он практически ничего и не ест последние дни. Его постоянно мучает жажда, и он много пьет, и это не только алкоголь, но тошнота только усиливается. Он не запивает викодин, потому что его рвет по нескольку раз в день от простой воды, а если таблетка благополучно покидает желудок, то приходится глотать новую, причем поскорее, не дожидаясь, пока боль придет снова. На самом деле, он не помнит даже не только, сколько таблеток употребляет в сутки, но и сколько принял с того момента, как пришел сегодня домой.
Хаус тяжело выпрямляется и смотрит невольно в зеркало, висящее над раковиной. «Душераздирающее зрелище», — вспоминает он детскую книжечку. Мокрые пряди растрепанных волос прилипли к покрытому испариной лбу, глаза все в полопавшихся сосудах, на страшно исхудавшем лице во все стороны торчит щетина, рот обметан, а губы пересохли. Кроме того, его бьет крупным ознобом.
Внезапный звонок мобильного телефона заставляет Хауса вздрогнуть. Мелодия звонка от Уилсона надрывается в кафельном пространстве ванной комнаты, а сам телефон заходится в пароксизме вибрации на краю раковины. Хаус не собирается отвечать. Он даже не уверен, что помнит, как следует облекать звуки в слова. Мир вокруг плывет в мерзко-жарком мареве. Мелодия замолкает и начинает играть по новой. Хаус упрям, но и Уилсона не назовешь бесхребетным в принципиальных вопросах, сколько его друг не утверждал бы обратного. На третий раз телефон не выдерживает и срывается в раковину, а вконец выведенный из себя Хаус хватает его.
— Привет, Уилсон! Что еще ты хочешь мне сказать?! Что викодин плохо влияет на печень? Что я не доживу до пятисот? Что я гребанный наркоман? Ах, нет-нет, это ты уже говорил! Вообще-то ты все это уже говорил… и, кстати, я это все знаю и без тебя! Так что отвали на хрен, понял?!
Он нажимает отбой, трубка падает на пол, а Хауса долго и жестоко рвет над унитазом.
*
Уилсон больше не звонит, и Хаус не удивлен. Он вообще потерял способность удивляться, вместе со всем остальным. Все утонуло в тумане.
Встречаются они в кабинете Кадди утром в понедельник. Вернее, Хаус входит в самый конец ее разговора с Уилсоном. Против обыкновения Уилсон явно раздражен.
— … хорошо, — резко продолжает он какую-то ранее начатую фразу, — хорошо, как скажешь. Я понимаю, что у тебя нет никого другого, и я знаю, что это мой долг, и я не имею права его нарушать, но, черт, Кадди не забудь все же, что моего брата похоронили вчера, а сегодня в восемь утра я уже был на работе!
Он разворачивается и уходит, даже не взглянув на Хауса.
— Брата? – спрашивает Хаус у Кадди, когда дверь захлопывается.
— Да, он умер.
— Это я понял, иначе хоронить его было бы большой ошибкой. Когда это случилось?
— Ему сообщили в пятницу. Уилсон позвонил мне поздно вечером. Я бы дала ему отпуск, но никак не могу сейчас – отчет перед советом… Подожди, — спохватывается главврач, — а ты не знал?
— Потом, — кратко отзывается Хаус и уходит, не обращая внимания на ее протестующий вскрик, искать Уилсона.
Тот обнаруживается в своем кабинете.
— Ты как? – спрашивает Хаус без предисловий.
— Бывало получше.
— Это тот, который бомжевал?
— Да. Это случилось неделю назад. Его не могли опознать до пятницы. Похороны были вчера. И все разговоры были о моем последнем разводе. Никогда не думал, что на похоронах брата основной темой будет моя неудавшаяся личная жизнь. «Не смотрите на этого мужика в гробу, гляньте на Джимми – он до сих пор одинок!».
— Почему ты не сказал мне?
Уилсон по привычке трет шею, а глаза у него слегка косят.
— Я пока не готов слушать циничные шутки о моем брате. Как только буду готов, сразу сообщу.
— Не забудь – у меня готово уже три. Уилсон, я могу не быть засранцем! Проклятье, Джеймс, не выкидывай меня из своей жизни!
Они сидят молча, и Уилсон смотрит на свои бумаги, даже не понимая, что видит перед глазами.
— На самом деле… — вдруг медленно говорит он, — я хотел тебе сказать. Я звонил, как только узнал. Мне хотелось попросить, чтобы ты съездил со мной.
Хаус смутно помнит пятницу. На самом деле он смутно помнит даже сегодняшнее утро и дорогу до больницы, но одно помнит совершенно отчетливо.
— И я тебя послал.
— Да.
И сейчас хороший момент, чтобы извиниться, но на это Хаус пойти не может, так что он говорит, надеясь, что Уилсон, как всегда поймет так, как надо.
— Ты сам во всем виноват. Ты никогда ничего от меня не требуешь для себя. Ты вырастил меня эгоистом!
Онколог пожимает плечами. У него такие утомленные глаза, как будто он не спал последние ночи или плакал. Вероятно, верно и то, и другое.
— Возможно. У меня нет сейчас сил спорить, Хаус. Так что да, ты белый, пушистый и никем не понятый. Я… Мне работать надо. Дел очень много, так что, если тебе не нужен еще рецепт…
На самом деле рецепт Хаусу пригодился бы, но тут даже он чувствует, что это перебор, и молча уходит
*
Трубку телефона берет Чейз и сразу же узнает голос доктора Салливан из приемного отделения.
-Это приемное отделение, Пейдж Салливан.
— Роберт Чейз, диагностическое, чем могу помочь?
— Надеюсь, хоть вы сможете. У нас пациент, Чейз, поступил по «скорой», сознание отсутствует, контакта нет, температура выше 40, пульс отвратительно слабый, около 200 ударов в минуту, слизистые и кожа гиперемированы, дыхание затруднено, выраженная одышка.
— Тяжелая пневмония?
— Мы тоже так подумали, но лейкоцитоз зашкаливает и большое количество нейтрофилов. При дополнительном осмотре доктор Рэддерс, возможно, уловил некоторую болевую реакцию на поколачивание в поясничной области – степень угнетения сознания уже очень глубокая. В моче – скрытая кровь во всех полях зрения. В общем, мы думаем, что это может оказаться какой-нибудь гнойной мочевой инфекцией. Он в очень тяжелом состоянии, и ждать посевы времени нет, а мы не знаем, то ли брать его срочно на операцию по поводу гнойного воспаления, то ли отправлять в интенсивную терапию лечиться от пневмонии.
— Ты хочешь, чтобы я спустился и посмотрел его?
— Почти. Рэддерс хочет, чтобы ты привел доктора Хауса – это ведь по его специальности.
— Попробую, — вздохнул Чейз, — он и к своим пациентам подходить не любит.
— Пожалуйста. Мы бы подняли его на отделение, но действительно боимся перевозить.
Вообще-то в приемном отделении работают врачи не робкого десятка, поэтому это больше убедило Чейза, что дело плохо, чем все остальное. Хаус обнаружился в одном из поворотов коридора, зажатым в угол Дженнифер Робертс, которая нещадно гнусавя, пытается что-то ему объяснить о своем состоянии этим утром, днем и вчерашним вечером, не обращая никакого внимания на то, что Хаус смотрит исключительно на ее, прикрытую больничной рубашкой грудь. Честно говоря, там есть на что посмотреть.
— Д’ы под’имаете, я б’росто… — говорит она, когда Чейз аккуратно подхватывает ее под локоть и уводит назад в палату.
Как ни странно Хаус не рассержен из-за того, что его лишили зрелища – возможно, этот «пир для глаз во время чумы для ушей» его утомил, и он даже благодарен Чейзу, потому что без возражений позволяет увести себя в приемный покой.
Доктор Салливан, стоящая около кровати и готовая в любой момент снова начать стабилизировать больного, чуть-чуть улыбается Чейзу, но тот смотрит только на своего начальника, которому похоже дорога до приемника уже далась с трудом. Хауса колотит озноб, а лицо все мокрое от пота, и, чтобы устоять на ногах, ему приходится крепко вцепиться в трость одной рукой и в стойку капельницы другой.
— Начинай… осмотр… Златовласка, — с трудом выдавливает он, отпуская стойку, чтобы стереть пот со лба, и его тут же шатает так, что он чуть не теряет равновесия и не срывает систему капельницы. Теперь Салливан встревожено смотрит больше на приглашенного специалиста, чем на своего больного, пока Чейз не начинает осмотр.
— Спасибо, что пришли, доктор Хаус, — говорит подошедший заведующий отделением Рэддерс, но слова застывают у него на губах, когда он видит, что руки у Хауса, когда тот собирается пальпировать поясничную область больного, трясутся так, что тот едва в силах с ними совладать и надеть резиновые перчатки. – Хаус?
— Это… — неразборчиво цедит Хаус, закончив и пытаясь стянуть перчатки, — не… не… жарко… черт…
Одна перчатка слезает, вторая рвется напополам, обдавая всех облачком талька. Салливан и ее начальник смотрят на Хауса с ужасом.
— Это… не пневмония… — наконец, выдает он, хватает у проходящей мимо медсестры пакет замороженной плазмы и прижимает его к горящему лбу.
Рэддерс подходит ближе, так чтобы его не слышали сестры, и тихо говорит:
— Хаус, да вы не в себе. Вы больны и не можете работать в таком состоянии – вы неадекватны. Лучше идите домой, пока я не попросил, чтобы вас вообще отстранили.
Хаус с трудом фокусирует на нем мутный взгляд воспаленных глаз.
— Знаешь… человек, до которого мне вообще нет дела, моей адекватности все же хватило, чтобы уловить тот факт, который тебе не дался – что это апостематозный пиелонефрит, и даже близко не похоже на пневмонию.
Он направляется к лифту, сунув пакет с плазмой в руки Салливан, и Чейз спешит за ним, потому что боится, что Хаус потеряет равновесие.
— Как тебе это нравится, Пейдж? – спрашивает Рэддерс.
— Может, он болен? Сейчас эпидемия гриппа.
— Болен?.. Черта с два. Ты его зрачки видела? Он обдолбан под самый край.
— Что будешь делать?
— По-хорошему надо сообщить в совет попечителей – он угробит кого-нибудь в таком состоянии. Врач работает под кайфом, а его отделение его покрывает, и мы теперь тоже – прелестно.
— Мне его жаль… — призналась Пейдж.
— Ладно, — вздохнул ее начальник. – Значит так и порешим. А пока пиши диагноз: «Апостематозный пиелонефрит» и проси готовить операционную.

— Войдите, — не отрываясь от бумаг, говорит в ответ на стук Уилсон, у него уходит пара секунд, чтобы поднять голову и понять, что пришла команда Хауса, но даже это кажется ему непростительной потерей времени. На столе стоят часы, отстукивающие убегающие секунды, и Уилсона периодически подмывает взять у Хауса трость и расколошматить их к чертовой матери, потому что иначе они доведут его до невроза.
Хаусовский выводок молчит, и Уилсон понимает, что они ждут, пока он посмотрит на них.
— Что-то случилось?
— Это по поводу Хауса, — начинает Чейз.
— Что он опять натворил? Опасная процедура? Хамство? Нарушение этики?
— Не в этом дело. У него проблемы. Он странно ведет себя, забывает, что случилось пару минут назад, временами он как будто в прострации, вообще не осознает что делает, и бывает опасен для самого себя.…
— И у него, похоже, жар, — вступает Форман, — его бьет озноб, выраженная слабость, и последние дни он кажется от одного запаха еды уже сбегает в туалет.
Уилсон в самом деле давно не видел Хауса за обедом. Собственно, они вообще мало видятся последнее время. На секунду его это напрягает, но гора работы перед ним снова ожесточает.
— Что вы хотите от меня?
— Вы должны ему помочь, — горячо говорит Кэмерон. – Вы – единственный кого он может послушать. Вы должны что-то сделать, вам он скажет, что с ним происходит. Мы пытались с ним поговорить, но на нас он не обращает внимания.
Уилсон трет шею, откинувшись в кресле, и спина протестующее ноет. Он открыл, было, рот, чтобы ответить, но тут звонит внутренний больничный телефон и извинившись жестом он берет трубку.
— Заведующий онкологическим отделением доктор Уилсон… Да, Ребекка… Да. Что?.. Уже два часа дня?.. Проклятье. Скажи, что я буду через пару минут… Да, спасибо.
С преувеличенной энергией он опускает трубку на аппарат и обессилено опускает руки на бумаги, заполонившие стол.
— Уилсон, вы должны вмешаться… — снова начинает Кэмерон, но тот обрывает ее.
— Значит, так: дел у меня по горло, а времени нет вообще, так что слушайте. На моем отделении сейчас один врач - в декрете, один - на больничном и один - в отпуске по уходу за больным. Остальные, кроме обычной нагрузки, заняты на проходящей конференции, так что я забрал всех оставшихся больных, всех студентов и всех ординаторов, а кроме того бумажную работу. Еще я представляю отчет совету попечителей, и от этого зависит, получите ли вы вообще зарплаты в следующем году. У меня нет времени, даже чтобы сказать вам, как я занят. И у меня нет сейчас ни сил, ни времени разбираться в странностях поведения Хауса. Он не четырехлетний малыш, а сорокалетний врач. И я не думаю, что нянчиться с этим «ребеночком» — это мой вечный долг. Хаус старше любого из вас, проклятье, он старше даже меня! И если у него проблемы, значит, раз в жизни ему придется разобраться с ними самому. А теперь извините, я и так опоздал на встречу с представителями фармакологических компаний.
С этими словами он встает и выходит из своего кабинета, оставляя гостей.

1. Рабочая часть некоторых медицинских инструментов, например, пинцетов, зажимов и прочих.

2. (лат.) Очень плохой о прогнозе на жизнь.


Глава 2.

Уилсон приходит в свою недавно снятую квартиру почти в одиннадцать вечера и до предела уставший. Квартира ему не особо нравится – она довольно далеко от больницы и, кроме того, растущие под окнами деревья смотрятся романтично с улицы, но из-за них во всех комнатах постоянно темно – но ничего другого найти пока что он не успел.
Из-за всех дел Уилсон даже пообедать сегодня сходить не успел, но он так вымотан, что ему и есть не хочется. Он падает в кресло и закрывает глаза, на ощупь находя пульт и включая телевизор. Идут какие-то новости, но он их не слушает. Мысли его бегут вразброс и по довольно ожидаемому кругу.
Он думает о Хаусе. Он вообще-то думает о Хаусе больше, чем о ком-либо еще в своей жизни, включая даже трех жен. Возможно, где-то тут кроется причина его разводов. Не исключено.
Джеймс Уилсон в какой-то мере понял, чего хочет в жизни, очень рано. У него было много связей и женщинами и с мужчинами, он из тех, кто любит быть влюбленным. Ему нравится вся романтика, которая связана с началом отношений, и теплота, которая приходит со временем. Он любит тот момент редкого единогласия, который свойственен влюбленности. Например, вы оба любите собак и ненавидите кошек – отлично. Любите кошек и ненавидите собак – тоже хорошо. Вы любите одинаковые книги, вам обоим нравится опера. И неважно, что один из вас никогда в жизни до этого в опере не бывал – на самом-то деле он ее всегда любил, просто не знал об этом до вашей встречи.
Это все для Уилсона важнее даже непосредственно секса. Хотя секс он тоже любит.
Но при всем этом он всегда знал, чего хочет в итоге. Он не лжет, когда говорит Хаусу, что не гордится количеством своих интрижек – для него они скорее сродни провалу, потому что хотелось-то ему всегда одного: предсказуемой и банальной встречи и чтобы «на всю жизнь, пока смерть…» и далее по тексту.
Вместо этого у него за плечами множество ненужных ему «любовных побед» и три развода. И связь с Хаусом длиной в дюжину лет. Такие отношения, кажется, называют «субсексуальными» - в них присутствуют все атрибуты настоящей пары, кроме собственно секса. И с одной стороны, двенадцать лет дружбы - это уже слишком долгий срок, чтобы превращать ее в любовь, с другой стороны из этих двенадцати лет Хаус привлекает его в сексуальном плане последние лет шесть, да и тот платит ему взаимностью не меньше. Пару раз во время их скандалов Уилсон прямо-таки ждет, что кого-нибудь из них сорвется наконец, и бог знает, чем все это закончится.
Вполне возможно, что это закончилось бы совсем не плохо. Только этого, конечно, не произойдет, потому что Уилсон не тот человек, чтобы завалить Хауса во время ссоры на стол и изнасиловать, а сам Хаус - довольно хреновый эмпат и не решится поставить себя в уязвимое положение.
Их отношения – бег с препятствиями длиной в двенадцать лет, и Уилсон полагает, что это мог бы быть неплохой задел на то, чтобы там «в болезни и здравии, в счастье и горе, пока смерть…» и так далее. Ему хочется, наконец, вот такого «на всю жизнь».
Но именно поэтому он, несмотря ни на что, никогда не хочет быть парой с Хаусом.
Последнее время в их отношениях все больше натянутости, а Уилсон пытается дистанцироваться еще сильнее, потому что, кажется, сдержанность им обоим дается все тяжелее.
Однако опыт подсказывает Уилсону, что всякий раз, когда он пытался отдалиться от Хауса, с тем происходит что-нибудь разной степени паршивости.
Уилсон чертыхается сквозь зубы и тянется к мобильному телефону, но бросает взгляд на часы и решает, что звонить в полночь лучшему другу, чтобы узнать, как у него дела, по меньшей мере, неблагородно. Хаус наверняка спит, пусть отдохнет.

Уилсон не знает, что Хаус в это время сидит у себя в кабинете и уже два с лишним часа жмет на кнопки гейм-боя, не понимая, что там уже полчаса как сели батарейки, и он смотрит на темный экран.
*
- Ты опоздал, - такими словами встречает Формана Чейз, сидящий рядом с поникшей Кэмерон. – Хаус уже на месте.
- У нас что, ненормированный график стал, и он зависит от того, во сколько приходит Хаус? – отзывается тот спокойно. – Чего его принесло в такую рань? Обычно он сюда и не заглядывает до десяти.
- По-моему, он вообще не уходил, - чуть ли не всхлипывает Кэмерон. – Он работал всю ночь.
- Над чем? Все пробы мы сделали еще вчера?
- Пробы? Бери выше, - усмехается Чейз, хотя глаза у него остаются встревоженными. – Он ликвидирует задолженности по бумажной работе отделения: отчеты, статистика, регистрация инфекционных заболеваний, бюджет.
- Что это с ним? Он ненавидит бумажную работу.
- Говорю вам, что-то не нормально, - снова вмешивается Кэмерон.
- Решил доказать, что может работать после того, что произошло в приемном отделении, - заключил Чейз, осторожно поглаживая девушку по плечу.
- Значит так, Утята, - вмешивается в их обмен мнениями Хаус, открывая дверь своего кабинета, и Чейз тут же отдергивает руку от плеча Кэмерон, - я закончил, так что пробегитесь глазками по бумагам и поставьте свои подписи там, где положено – с этим вы справитесь, правда, дети мои?
Он разворачивается, чтобы вернуться в кабинет, но его останавливает Форман.
- А что насчет пациентки?
- Пациентки?
- Да. У нас есть пациентка. Дженнифер Робертс, 30 лет, гипертония неясного генеза. Вы ведь не забыли?
- Нет, конечно. Я сейчас, - отвечает Хаус, скрывается за дверью в свой кабинет и падает на стул. Мир уплывает и приплывает в фокус, предметы кругом тихонько вращаются, на столе рыжий пузырек то расплывается в три рыжих пузырька, то собирается снова. Хаус протягивает руку… три руки… снова руку и берет его. Этот он получил по рецепту от Кадди – сказав, что Уилсон слишком занят. Она, кажется, решила, что они в ссоре из-за похорон брата Джеймса, но Хаусу все равно, даже если она решит, что они в ссоре из-за того, что Хаус накануне сделал Уилсону плохой минет – зато он приобрел рецепт, и мистер Идеальный Друг об этом не знает. А если совсем по-честному, Хаусу все равно, даже если Уилсон узнает. Главное, он получил викодин.
Баночка заметно легче, и это неудивительно, учитывая, что он питался им всю ночь, пока работал. Кадди могла бы гордиться его трудолюбием, хоть оно и было порождено тем, что Хаус не мог уехать домой, не рискнув сесть за руль. На самом деле, он не помнил даже, как добрался на работу прошлым утром: на мотоцикле или на машине. Но так или иначе, а викодин по обыкновению позволил ему работать, отвлекаясь только на то, чтобы раз в час или около того выходить в туалет, где Хауса всякий раз выворачивало наизнанку – сначала желчью и желудочным соком, а потом уже просто пустыми позывами.
- Хаус, - перебивает его мутные мысли Чейз, заглядывая в дверь… вернее, три Чейза, заглядывающие в три двери… а вот снова один. – Хаус, подойдите сюда. Пожалуйста.
- Ну что еще? – спрашивает тот, с трудом хромая в соседнюю комнату – его здорово ведет в сторону. – Не можете найти, где поставить крестик, Утятки?
- Хаус, посмотрите, - напряженно говорит Чейз, раскрывая перед ним первый попавшийся отчет. Хаус смотрит с интересом, как будто видит в первый раз - на самом деле он едва помнит, как и что писал этой ночью. Читать тяжело, листы расплываются в глазах, и это даже не просто его, всегда неразборчивый, почерк, а какие-то округлые крупные каракули, но, тем не менее, Хаус понимает, почему у Чейза такой голос.
Эти каракули обладают всеми признаками текста. То есть состоят из буковок, слипшихся в более-менее крупные комки, разделенные пробелами и знаками препинания. Но ни единого законченного предложения тут нет, слова стоят в совершеннейшем беспорядке, не согласованы ни в роде, ни в числе, ни в падеже, половина из них вообще не относится к тексту, как будто у писавшего афазия Вернике1 или шизофазия2. Временами текст превращается в длинную прерывистую волнистую линию, а кое-где и вовсе расплывается в какие-то рисунки, похожие на те, что долбанутые уфологи представляют на своих слетах. Самое страшное, что местами вдруг появляются совершенно верные медицинские термины, слова, дозировки, как нелепые островки в безумном бреду Белого Кролика.
- Там везде то же самое. На всех листах.
Хаус поднимает голову и видит, что три пары глаз смотрят на него с немым ужасом. И этот страх, этот ужас добивает его. Он не в силах рассмеяться и отшутиться. Его всего скручивает, и Хаус понимает, что его вот-вот снова вырвет, хотя он был уже в туалете меньше получаса назад. Но в любом случае, он не собирается корчиться на глазах у своих Утяток, поэтому хватает трость и хромает прочь из кабинета.

- Надо что-то делать, - чуть не плачет Кэмерон. – Он же сходит с ума! Надо сказать Кадди!
- Это будет похоже на предательство, - тихо говорит подавленный Чейз.
- Она права, - возражает Форман, указывая на бумаги. – Все зашло слишком далеко.
- Я еще раз схожу к Уилсону, - предлагает Кэмерон, слегка успокоившись. – Он всегда помогал Хаусу.
- Кстати о Хаусе, - вдруг говорит Форман, - что-то он там долго.
Не сговариваясь, они втроем встают и выходят в коридор. Форман и Чейз заходят в туалет, а Кэмерон остается ждать их снаружи.
- Хаус! – стучит Форман в запертую кабинку. – Хаус, вы там? У вас все в порядке?
Чейз наклоняется и видит упавшую на пол трость.
- Зови Уилсона, - говорит он Форману и снова колотит кулаком в дверь.
Форман бросается за онкологом и возвращается с Уилсоном через несколько минут.
Уилсон пару раз дергает ручку.
- Надо ее выломать, - тут же говорит он. Темные глаза встревожены, а губы плотно сжаты. Дверца удивительно крепкая, но втроем они срывают ее, открывают и находят Хауса сползшего на пол кабинки практически в луже собственной крови. Уилсон отталкивает Чейза в сторону и присаживается на корточки, щупая пульс, он вытаскивает Хауса и укладывает на пол, повернув на бок. Тот страшно бледен, глаза заведены под верхнее веко, губы посинели. Хаус рефлекторно кашляет, и изо рта у него обильно льется темно-вишневая со сгустками кровь.
- У него синдром Маллори-Вейсса, - говорит Уилсон, бережно придерживая голову Хауса, - зовите реанимацию быстро!
*
Уилсон едва ли мог запомнить, как прошел остаток дня, и как он провел-таки заседание совета и представил отчет, хотя Кадди и уверяет, что он все сделал отлично. На его счастье возвращается один из его врачей и забирает назад своих пациентов, студентов и ординаторов, а также частично чужих, освобождая слегка Уилсона, иначе он вообще не знал бы, как пережить этот день.
Все его мысли только в реанимации и только о Хаусе. В глазах стоит бледное залитое кровью лицо с закатившимися глазами. В ушах звучат приглушенные распоряжения реаниматологов и хирургов.
К вечеру доктор Майкл Эш из реанимации говорит, что операция прошла успешно, кровотечение удалось купировать, и жизнь Хауса вне опасности, но от посещений просит воздержаться.
Постаревшая и утомленная Кадди ласково треплет Уилсона по плечу и говорит, что все будет в порядке.
Уилсон не уходит домой сегодня и ночует у себя в кабинете, потому что не может решиться покинуть больницу. Впрочем, «ночует» - это громко сказано, он всю ночь не смыкает глаз.
Утром в кабинет к Кадди, где уже сидит Уилсон, заходит доктор Эш, очевидно, только что сдавший смену. Он в паре слов докладывает, как прошла дежурная ночь в реанимации, а потом переключается на то, что их волнует больше всего.
- Мы взяли кровь на анализ – у доктора Хауса хроническая передозировка гидрокодоном. Многомесячное превышение дозы привело к накоплению вещества, критическому повышению концентрации гидрокодона и сильнейшей интоксикации, которая проявилась в выраженном угнетении когнитивных3 способностей и отсутствии критики собственного поведения, а также в неспецифических реакциях: повышенной температуре, ознобе, слабости, тошноте и неукротимой многократной рвоте. Из-за постоянной рвоты возник синдром Маллори-Вейсса – разрыв слизистой пищевода с выраженным кровотечением. Операция прошла успешно, мы провели диализ, дезинтоксикацию, умственные способности в норме и очевидно никаких необратимых нарушений нет.
- Последствия будут?
- А он будет еще принимать викодин? – вопросом на вопрос отвечает Эш. – Доктор Уилсон, вы знаете не хуже меня, что хроническая передозировка означает неправильную модель приема лекарств. Сейчас концентрация гидрокодона в крови была такой, что мы боялись острой печеночной недостаточности. Если модель останется прежней – весьма вероятна новая передозировка, и так легко он уже, конечно, не отделается.
- Понятно, - вздыхает Уилсон. – Можно к нему?
- Пока не стоит – он все еще на форсированном диурезе, и зонд пока не извлекали, кроме того, мы его держим под наркозом – чтобы не давать гидрокодон сейчас, от другой схемы он отказался. Я думаю, что вы можете зайти к нему вечером, когда мы его переведем в палату из реанимационного зала.

К вечеру Хауса перевели в отдельную палату, и Уилсон наконец решился прийти и повидать его. На самом деле, его все это время останавливал не только запрет лечащего врача, но и собственное воображение, любезно подкидывающее образы Хауса, лежащего в реанимации, под аппаратами, на грани смерти. Опять. Из всех знакомых Уилсона Хаус в таком состоянии оказывался чаще всего. А самое страшное, что пугало Уилсона и одновременно раздражало так, что эта злость его самого смущала, состояло в том, что Хаус сам раз за разом сознательно загонял себя на порог смерти, чтобы потом бороться за жизнь. Хаус – борец, но с каждым разом Уилсон все больше боялся, что из следующей схватки тому уже не выйти победителем.
На отделении уже остался только дежурный врач и медсестры. Уилсон, обменявшись улыбками с медсестрой, получил разрешение опустить занавеску на окна в палате, пока он сидит с Хаусом. Он решил, что его друг будет благодарен ненадолго избавиться от статуса экспоната за прозрачным стеклом, когда каждая твоя гримаса отслеживается с реанимационного поста.
Хаус, все еще очень бледный после недавнего кровотечения, лежащий, откинувшись на подушки, встретил его саркастическим взглядом и вопросом:
- Гейм-бой принес?
- К сожалению, нет, - ответил Уилсон, решив не поддаваться на провокации.
- Ну и на кой черт ты тогда вообще пришел? – разочарованно пробормотал Хаус, и Уилсон понял, что его издерганному терпению пришел конец, развернулся и направился к двери. – Уилсон!.. – окликнул его вдруг Хаус. – Стой. Подойди сюда.
Тот подошел к больничной койке, а Хаус поманил его еще ближе, словно желая что-то сказать. Уилсон нагнулся к нему, и внезапно Хаус обхватил его горячей рукой за шею и вплотную притянул к себе, ловя сухими губами его рот. Поцелуй был не нежным, не страстным, не легким, не глубоким. Уилсон вообще не мог бы его описать. Нет никаких слов, чтобы описать поцелуй человека, который жаждет близости так отчаянно и самозабвенно. Так что поцелуй просто был. Хаус лихорадочно скользил приоткрытым ртом по его губам, а пальцами - по шее и затылку, зарываясь в мягкие волосы и стремясь хоть как-то прижать к себе еще ближе.
А потом Хаус разорвал их поцелуй и откинулся на подушку, закрыв глаза и, кажется, решив сымитировать сон и потерю памяти после интоксикации. Уилсон смотрел на него какое-то время, понимая, что это будет лучше всего – уйти отсюда и никогда не упоминать случившееся, приняв этот эпизод за момент слабости и помешательства больного человека. Именно так, как Хаус и рассчитывал. Он думал о том, что сейчас ничем не рискует, что не он поставил себя в уязвимое положение. Он думал, какие горячие у Хауса губы. Он думал, что им действительно пора прекратить бесконечную борьбу друг с другом и с собой.
Хаус лежал с закрытыми глазами и чувствовал, как удары сердца отдаются где-то в горле. Он ждал, когда Уилсон наконец уйдет, и ему можно будет открыть глаза, облизать губы, чтобы запомнить вкус, коснуться их пальцами, чтобы ощутить это покалывание и щекочущие мурашки еще раз. Вместо этого он ощутил, как матрац прогнулся под дополнительным весом, Уилсон склонился над ним, и внезапно его губы снова оказались во власти нежного поцелуя.
От шока он одновременно открыл и глаза, и рот, а язык Уилсона скользнул внутрь воспользовавшись этим, ласкал жарко и скользко, заставляя еле слышно застонать что-то протестующе-поощрительное и попытаться снова прижаться крепче.
- Ты… ты… ты тоже… - бормочет почти бессознательно Хаус, когда Уилсон освобождает его рот, и скользит губами по мочке уха, поочередно касается горячих век и щекочущих ресниц. Он, забыв о слабости, поднимает руку, чтобы погладить Уилсона по щеке и шее, а тот снова начинает целовать его за ухом.
- Господи, Хаус, - лихорадочно шепчет Уислон, - ты - идиот. Просто удивительно, как можно быть таким гением и таким идиотом одновременно.
- Что же ты меня мучил столько времени?
- Потому что с твоим характером, где кислота аккуратно смешана с ядом, к тебе подойти страшно, - смеется Уилсон и страстным поцелуем-укусом прижимается к беззащитной шее, а Хаус сдавленно стонет и зарывается пальцами в его волосы, прижимая к себе еще сильнее.
- Тихо-тихо, - перехватывает его руку Уилсон, скользя губами по тонкой коже запястья. – Только бога ради не вырви катетер из вены.
- Не вырву… иди сюда, - отзывается Хаус, который давно забыл о том, что подключен к капельнице. Уилсон улыбнулся и снова начал целовать его, скользнув руками под тонкое больничное одеяло, чтобы обнять.
- На тебе под рубашкой вообще есть хоть что-то? – уточняет он, очень аккуратно помогая Хаусу перевернуться на бок, чтобы им было удобнее. Хаус замирает, очевидно прикидывая.
- Ничего.
- Ну… и ладно, - шепнул Уилсон, запустив ладонь между завязками больничной сорочки, чтобы погладить Хауса по спине.
Хаус весь горит таким жаром, что даже не уверен, что тому причиной – руки и губы Уилсона, которые кажутся приятно-прохладными, или лихорадка – но отчего-то снова кружится голова, только совсем не так, как последние дни, а так, что сладко захватывает дух, будто летишь.
- И я хочу вернуться назад к тебе, - сообщил между поцелуями Уилсон, - у меня скоро аллергия на эти деревья под окнами будет.
- Возьми ключ у меня в рюкзаке, - отозвался Хаус, чуть отодвинувшись, чтобы теснее прижаться к гладящей руке, и вдруг замер и на лице у него появилась растерянность. – Правда, я не помню, где мой рюкзак…
- У меня остался ключ, - утешающе сказал Уилсон, который не в силах сейчас начинать выяснять, осознал ли Хаус, насколько сильно он рисковал и своими уникальными мозгами, и самой жизнью, потворствуя зависимости.
- Хорошо, - слегка утомленно улыбнулся Хаус, но все же улыбнулся, чувствуя руки Уилсона на себе.
Внезапно сработавший звонок вызова медсестры, возвестивший, что капельница закончилась, заставил их обоих вздрогнуть.
Медсестра помедлила пару секунд под дверью отдельной палаты, надевая резиновые перчатки. Вообще-то закрытые занавески в реанимации – это против правил, но больным врачам положены кое-какие поблажки, а кроме того доктор Уилсон так мило просил, что ему невозможно было отказать. Когда она зашла, доктор Уилсон стоял, улыбаясь у стойки капельницы.
- Здравствуйте еще раз, Эмили. Я уже отключил капельницу, но снимать систему не стал на случай, если вам надо ввести еще какие-нибудь лекарства.
- Спасибо, доктор, все правильно, - улыбнулась она, несмотря на усталость. Уилсону просто невозможно не улыбнуться в ответ. Сестра сделала укол в манжету капельницы и снова открыла систему, чтобы лекарство попало в кровь, а потом отсоединила трубку от катетера и закрыла его. Хаус, кажется, дремал, и она была этому рада – пациентом он был на редкость тяжелым.
- Я еще побуду с ним, хорошо? – спросил Уилсон. – Мне так будет спокойнее, да и вы сможете уделить время другим пациентам. Я вас позову, если что-нибудь случится.
- Хорошо, доктор.
Как только медсестра ушла, Хаус тут же открыл глаза.
- Джимми, кончай флиртовать с медсестрами! – возмущенно заявил он.
- Я не флиртовал.
- Флиртовал.
- Нет. Это называется – «вести себя любезно», и неплохо помогает, когда надо о чем-нибудь попросить. Например, остаться с тобой еще немного, чтобы попрощаться без свидетелей, - улыбнулся он и склонился, чтобы снова поцеловать все еще притворяющегося обиженным Хауса. Несмотря ни на что, тот ответил сразу же и с энтузиазмом.
- Посиди еще, - вдруг тихо попросил Хаус, закрывая глаза. Он чувствовал, что против воли засыпает. Уилсон тихо улыбнулся, глядя на него – спокойного и мягкого сейчас.
- Конечно, - ответил он, придвинув стул вплотную к койке и садясь так, чтобы было удобно взять Хауса за руку и переплести пальцы, не опасаясь теперь задеть систему капельницы. Он поднес кисть Хауса к губам и поцеловал тыльную сторону, рядом с закрепленным катетером, а потом снова опустил их сплетенные ладони на кровать. Хаус, уже в полусне, со слабой улыбкой на губах, утянул руку Уилсона под одеяло.
Уилсон посидел несколько минут, глядя на спящего Хауса, выглядящего таким уязвимым и беззащитным. Улыбка медленно сбежала с губ Уилсона. Он знал, что Хаус и в половину не так непробиваем, как ему хочется показать. А еще Хаус максималист, и для него то, что сейчас случилось, может быть чем угодно, но не случайным эпизодом, эмоциональный накал которого сойдет за пару недель. Уилсон думает, не добьет ли произошедшее Хауса окончательно, если все пойдет не так, как этот гений ожидает. Уилсон думает, не совершил ли он ошибку.
Однако он работал на износ последние недели и не спал больше суток, поэтому незаметно мысли начали смешиваться, и его сморил сон.

~~~
1 При поражении области Вернике человек всё слышит, но содержания слов не понимает, они не вызывают у него ассоциаций; родной язык звучит для него, как иностранный. Из-за сенсорной афазии человек не может выделять и различать речевые звуки. Речь может оставаться грамматически правильной, однако высказывания многословны, но неинформативны, слова кажутся выставленными в случайном порядке. Больной не осознает, что речь у него нарушена.

2 Психиатрический симптом, выражающийся в нарушении структуры речи, при котором фразы строятся правильно, однако не несут никакой смысловой нагрузки, иногда с повторяющимися речевыми оборотами. Шизофазия наблюдается при различных расстройствах психики.

3 (зд.) направленные на восприятие и обработку поступающей информации


Глава 3.

Уилсон проснулся, когда Кадди деликатно потрепала его по плечу. Выпрямившись, он сквозь зубы застонал от боли в спине – в его возрасте сон на стуле, согнувшись в три погибели, уже не проходит даром – и бросил быстрый взгляд сначала на спящего Хауса, а потом на Кадди, гадая, видела ли она что-нибудь, а если видела, то что именно. Наверное, нет ничего предосудительного в том, что друзья держатся за руки. Есть ли что-нибудь предосудительное в том, чтобы держаться за руки под одеялом, Уилсон предпочел не думать.
— Ты так и не уходил отсюда со вчерашнего вечера? – шепотом спросила Кадди.
— Мне хотелось немного посидеть с ним, но, похоже, я слишком устал и уснул, — ответил Уилсон, потирая ноющую шею.
— Иди позавтракай, — мягко предложила Кадди и вышла из палаты, стараясь потише стучать высокими каблуками.
Стоило двери за ней закрыться, как Хаус немедленно открыл глаза.
— Ушла поедать мужские сердца на завтрак, — заметил он.
— Доброго утра, притворщик, — поздоровался Уилсон. Хаус смотрел на него как-то выжидающе, и Уилсон, чуть вздохнув от этой бесконечной игры «на чьем поле мячик», наклонился, чтобы поцеловать Хауса. Тот ответил сразу же.
— Мне пора… — отстранился Уилсон, чтобы тут же поцеловать его еще раз, очень коротко.
— К больным, которые все равно умрут? Скукота. Лучше гейм-бой мне принеси.
У Уилсона прямо-таки руки зачесались дать ему подзатыльник, но поступить так с больным он не мог, а Хаус, кажется, решил получить от своего положения все бонусы на полную катушку.
Уилсон зашел к нему в полдень, чтобы отнести гейм-бой с новыми батарейками, и в обед, чтобы поцеловать еще несколько раз, и перед уходом из больницы за тем же, что и в обед, и еще, чтобы послушать ворчание Хауса по поводу того, до чего ему надоело лежать на больничной койке. Дать бы ему волю – он, наверное, уже катил бы домой на своем мотоцикле, и, хотя как врач Уилсон такой безответственности одобрить не мог, как человек он не мог не восхищаться таким запасом жизненных и душевных сил.
В любом случае Уилсон пришел домой к Хаусу, покормил Стива Маккуина, который перенес свой вынужденный пост с истинно крысиной невозмутимостью. Уилсону не так часто приходилось бывать в квартире Хауса в отсутствие хозяина, что и понятно, но он удивительно привычно себя тут чувствует. Так что он принял душ, прибрал немного высокохудожественный бардак Хауса, перестелил кровать, выгреб из-под нее с полдесятка пустых рыжих баночек, а потом, подумав, постелил себе на кушетке. В эту постель ему хочется лечь вместе с Хаусом. От этой мысли по телу прокатилось сладкое ощущение, заставляя улыбнуться. Вообще-то предчувствия у него нехорошие, но к сексу они не имеют никакого отношения. Он уверен, что именно это будет замечательно.
Но улыбка снова погасла, как только Уилсон вышел из спальни, забирая с собой собранный хлам.
*
Доктор Эш согласился отпустить Хауса домой через неделю. Вернее не столько согласился, сколько окончательно озверевший от своего беспокойного пациента, сказал, что приплатит тому, кто его заберет. Уилсон согласился сделать это и без дополнительной платы. Так же он взял давно обещанный ему Кадди «отпуск по семейным обстоятельствам», пользуясь тем, что большинство врачей на его отделение вернулось, и свою работу для совета попечителей он тоже окончил. Кадди в курсе, что он не собирается ехать домой к родителям, а переезжает к Хаусу, чтобы удостовериться, что с тем все будет в порядке, и ее это не удивило. Уилсон так и не понял, хороший это знак или плохой.
Так или иначе, но Хаус сидел на своем диване, глядя в книгу. Это выглядело так по-домашнему уютно, что Уилсон только диву давался, ощущая, как что-то нестерпимой нежностью толкает в самое сердце. Он очень скучал по этому ощущению. Наверное, у него какой-то генетический дефект, но только Уилсону всегда нравилось именно то, что большинство мужчин пугает инстинктивно. Он не любит быть свободным, ему нравится ощущать с кем-то связь, узы, одно жизненное пространство. С Хаусом. Уилсон усмехнулся, думая, как же давно ему хотелось разделить все именно с Хаусом.
Хаус не читает, а именно смотрит на книгу, а Уилсон всякий раз, отворачиваясь, ощущал, что взгляд Хауса прикован только к нему. Это было скорее возбуждающе.
Они не позволили себе ничего такого с того момента, как приехали из больницы. Как ни парадоксально, квартира Хауса оказала на них обоих странное действие, заставив невольно смущаться и спрашивать самих себя, а не приснились ли им эти безумные ласки в больничной палате.
Целоваться там, в реанимации было, как ни странно легко и естественно, словно они впервые увидели друг друга и почувствовали разом нежное влечение и чувственный голод, как бывает у влюбленных. Здесь, в привычной обстановке, напоминающей о годах и годах их дружбы, все стало вдруг каким-то странным и неловким. Какая страсть после двенадцати лет знакомства, в самом-то деле?
Уилсон принес плед, устроился рядом с Хаусом на диване и укрыл их обоих. Хаус тут же замер с раскрытой книгой. Как ни странно, плед действительно уменьшил ощущение неправильности. Под ним оказалось очень просто протянуть руки к Хаусу, обнять, запустить руку под футболку, почувствовать обнаженную кожу и прижать горячее тело к себе. Хаус выпустил книгу из рук, позволяя ей грохнуться об пол, и с готовностью прислонился к груди Уилсона.
Хаус целовался страстно, жадничая, почти кусаясь, торопливо, словно стремясь насытиться, пока есть возможность. Уилсон заставил его откинуть голову назад и прижался губами к беззащитной шее там, где кожа была нежной. Хаус застонал сдавленно и дернулся всем телом навстречу, стараясь прижаться крепче, потереться. Руками он еще сильнее втискивал Уилсона в себя. Плед давно соскользнул вслед за книгой на пол, но теперь их ничего уже и не смущало – все было не просто правильно, а более чем правильно: нужно, жизненно необходимо. В итоге, после неловкой возни, они устроились, и Уилсон оказался сверху так, чтобы не потревожить больную ногу Хауса, который, кажется, поставил себе целью на сегодняшний вечер окончательно покалечится – так он извивался и выгибался навстречу любой самой незначительной ласке, не желая ни на секунду поберечь собственное тело.
Так что Уилсон с неохотой оторвался от жадного рта, который страстно исследует его губы, лаская их языком и прихватывая зубами. Он сполз чуть ниже, принимаясь горячо и мокро лизать сосок Хауса прямо через футболку, пока мокрое пятно ткани не облепило затвердевший острый сосок, а мужчина под ним не начал вздрагивать и постанывать от каждого движения. Тогда он уделил внимание второму соску, а Хаус, приподнявшись на локтях, смотрел на него, не отрываясь, и во взгляде у него восхищение, словно он ничего такого не ожидал, и голод, который ни с чем не спутаешь. Жаркий, темный, чувственный голод.
В живот Уилсону упиралась твердая возбужденная плоть, которую мягкие домашние штаны Хауса были просто не в состоянии скрыть. На самом деле его это привело в настоящий восторг – у него самого то же самое, если не сильнее от одних слабых постанываний Хауса, от того как он пытается ласкать в ответ. Уилсон приподнялся и посмотрел на откинувшегося назад, непривычно раскрасневшегося Хауса, явно поглощенного собственными ощущениями. Но тут Хаус открыл затуманенные удовольствием глаза и протянул руки, расстегивая пуговицы на рубашке Уилсона. Тот с готовностью помог снять ее с себя, заворожено глядя, как Хаус смотрит из-под полуприкрытых век, а потом неожиданно нежно трет пальцами соски, чтобы, как только те потемнеют от прилива крови, внезапно сильно сжать. От этого Уилсон со стоном опустился, прижимаясь к Хаусу, страстно покусывая за шею. Хаус сдавленно застонал, пытаясь выгнуться бедрами, чтобы вжаться твердой плотью в тело любовника, а через мгновение зашипел сквозь зубы, подаваясь назад, потому что Уилсон скользнул рукой между их телами и прижал ладонь к возбужденному члену, лаская его через ткань. Однако рука настойчиво продолжала потягивать, тереть, сжимать. Уилсон так наслаждается его наслаждением и тем, что это трение передается и ему самому, так крепко они прижаты друг к другу, что просто не может остановиться, пока Хаус часто и тяжело дыша не хватает его с силой за запястье.
— Остановись… остановись, пожалуйста. Иначе это все сейчас закончится очень быстро…
Уилсон послушался, и Хаус тут же окончательно опрокинул его на себя, не позволяя даже на локтях держаться, целуя, облизывая, кусая. Он сейчас был так переполнен нежностью, и возбуждением, и благодарностью, и любовью, что просто не может остановиться. Отстранил на мгновенье Уилсона, чтобы попробовать стащить футболку – и все тело тут же вспыхнуло от потери сладкой тяжести. Уилсон перехватил его руки, безуспешно тянущие футболку, и покрыл страстными поцелуями.
— Пойдем в постель, — прошептал он, надеясь не разрушить настроение. Хаус посмотрел на него.
— Зачем? Я хочу здесь.
Уилсон был уверен, что с больной ногой Хауса на узеньком диванчике ничего у них не выйдет, но он прекрасно понимал, что напоминание об инвалидности не самое сексуальное, что может быть.
— Я хочу, чтобы ты посмотрел белье, которое я постелил.
Как он и рассчитывал, никакое белье Хаусу посмотреть не удалось. Уилсон был бы очень разочарован, если бы у Хауса нашлось на это время. Он не запомнил, как они разделись, лихорадочно, поспешно, сталкиваясь руками, досадуя на необходимость отрываться друг от друга. Для него они просто разорвали в какой-то момент жаркий влажный поцелуй и оказались лежащими друг напротив друга, смотрящими друг другу в глаза, скользящими по телам друг друга ладонями.
И неважно, какой это по счету раз в вашей жизни. Неважно, как хорошо вы знаете и доверяете друг другу. Все равно всегда в первый раз с новым партнером есть тот остро-волнующий момент смущения. Их он тоже не миновал.
Уилсон чуть покраснел, опуская взгляд, не в силах смотреть Хаусу в глаза.
Хаус откинулся навзничь на постель, машинально пытаясь закрыть рукой не лицо и не пах, а шрам, уродующий бедро.
У Уилсона сжалось сердце от такого зрелища. Этот шрам он сам ненавидит только как отголосок того страдания, которое пришлось пережить Хаусу. А так – шрам для него лишь часть самого Хауса, а за любую его часть Уилсон жизнь готов отдать. Он очень надеется, что ему удастся внушить Хаусу, что он любим и желанен настолько, что тот и думать забудет про свое искалеченное бедро. Но он также понимает, что это задача не для первого раза, поэтому предпочел просто накинуть на них обоих одеяло.
Хаус тут же расслабился и потянул Уилсона к себе вплотную так, чтобы почувствовать чужое тепло каждой клеткой, коснуться каждого жаркого местечка, почувствовать на себе и чужие руки, и губы, и даже зубы. В тот момент, когда Хаус, охваченный азартом исследователя, сжал руку на возбужденном члене Уилсона, тот вскрикнул, выгибаясь чуть ли не дугой и сжимая объятия еще крепче. Тело Хауса в руках Уилсона ощущается каким-то легким и таким безумно горячим, что Джеймс на секунду поколебался, нет ли у Хауса самого настоящего жара, и достаточно ли он выздоровел для таких игр.
Его колебание обрывается жарким прерывающимся шепотом Хауса, который занят тем, что любовно покусывает шею Уилсона.
— С ума сошел? Двигайся… двигайся же, ч-черт… Пожалуйста…
От этого срывающегося шепота-стона Уилсон понял, наконец, что остановился и перестал двигать рукой и теперь просто держит ладонь на горячем члене, прижимая большой палец к истекающей влагой головке, а бедра Хауса дрожат, и он пытается толкнуться в неподвижную руку. Уилсон улыбнулся, но его губы тут же искривились, и он застонал, потому что Хаус, очевидно, в отместку сделал несколько быстрых движений рукой и тоже замер, не давая по-настоящему прочувствовать наслаждение. В качестве компенсации Уилсон вжал его в кровать, возобновляя неторопливые круговые движения пальцем, не давая ни остыть, ни кончить. Через несколько мгновений Хаус напрягся под ним, откинувшись на подушку, глаза у него были закрыты, веки вздрагивали, а дыхание срывалось каждую секунду. Он снова начал двигать лихорадочно рукой, поглаживая Уилсона, но тот отстранился и прекратил их ласки, заставив Хауса открыть глаза. Глядя на то, как Уилсон достает предусмотрительно приготовленную смазку, он, было, хотел что-то сказать, но промолчал, напряженно хмурясь. Уилсон снова прижал его к кровати, лаская между ног смазанной ладонью, из-за чего Хаус не в силах больше сдерживать стоны и дрожь.
Осторожно, чтобы не причинить боли Уилсон помог Хаусу устроиться удобнее и лег сверху, не тревожа правое бедро. Его раскачивающиеся движения, когда он трется о Хауса, скользкие, жаркие и совершенно, совершенно восхитительные. Хаус стиснул его плечи, когда Уилсон поймал нужный ритм, и начал отзываться тихими вскриками на каждый раз. Они плотно соприкасались, скользили, а Хаус, пользуясь тем, что руки у него свободны, гладил Уилсона, сжимал соски, царапал легонько спину, стискивал ягодицы, слушая, как его любовник стонет и ускоряет движения. Уилсон смотрел на него в неясном свете какого-то уличного фонаря: на сомкнутые дрожащие веки, на пылающее румянцем лицо, на закушенные губы, с которых все равно слетают стоны. Он должен был на это смотреть, потому что иначе жадные ласки Хауса и то, как он двигается в ответ, стараясь прижаться вообще вплотную и не желая разъединяться и на мгновенье, толкнет его за грань. Он ждет оргазма Хауса на пике ласк, стонов, движений и, когда тот внезапно умолкает, замирает неподвижно, его руки останавливаются, глаза широко распахиваются, а лицо мгновенно бледнеет, Уилсон пугается, не причинил ли он ему боли. Но в тот же момент он чувствует первый всплеск влаги и тепла, а уже на второй Хаус вспыхивает румянцем, заходится стоном и бьется, насколько ему позволяет поза, сжимая Уилсона в объятиях. Облегчение и удовольствие так велики, что Уилсон сделал несколько резких движений, вскрикнул и опустился так, чтобы не потревожить больную ногу Хауса и не испортить тому сладкие посторгазменные минуты.

Они долго просто лежали рядом, несмотря на то, что потихоньку спустилась глубокая ночь. Только что это был их первый секс, и Уилсону совсем не хотелось засыпать, а хотелось продолжать лежать, прижавшись к Хаусу сзади, и обнимать его. Уилсона переполняла такая невыносимая нежность, что от избытка чувств он время от времени притискивал к себе теплое тело еще крепче, а Хаус на каждый такой раз еле слышно саркастически хмыкал, но сам норовил прижаться ближе.
Хаус лежал, чуть повернув голову, чтобы видеть через плечо, как блестят глаза Уилсона в полутьме спальни, освещенной уличным фонарем. Ну и чтобы время от времени получить легкий поцелуй от своего… как там пишут в тупых романах? «Уже не друга»? Чушь какая. Дружба, которая связывает их с Уилсоном, так глубока, что секс ее нарушить точно не может. На самом деле, как раз теперь Хаус уверился, что ее, похоже, уже ничто не может нарушить. Уилсон снова легонько коснулся губами его рта и шепнул что-то подозрительно похожее на «Люблю», и Хаус решил, что просто обязан что-то на это ответить.
— Ты собираешься спать здесь? – немного хрипло спросил он. Уилсон улыбнулся так, словно ему предложили весь мир и пару коньков в придачу.
— Если хочешь, могу уйти спать на кушетку. Или в гостиницу.
— Нет, — после недолгой паузы отозвался Хаус. – Нет. Просто я давно ни с кем не спал. В том смысле, когда ложишься спать с вечера и спишь до утра.
Уилсон состроил свою многотерпеливую гримаску, и Хаус задумался, всегда ли ему теперь будет хотеться не щелкнуть его в ответ по носу, а поцеловать.
— Хорошо-хорошо, — раздраженно заявил он, — я вообще ни с кем не спал после Стейси.
— В том смысле, когда ложишься спать с вечера и спишь до утра? – уточнил Уилсон. Глаза у него смеялись.
— Именно в этом, — огрызнулся Хаус и попытался отодвинуться, но объятия Уилсона удерживали крепко, так что Хаус просто протянул руку, взял викодин с тумбочки и проглотил таблетку.
Уилсон выпустил его из объятий и перевернулся на спину, глядя в потолок и слушая, как Хаус ставит гремящий таблетками пузырек на место. А потом Хаус повернулся к нему и удобно устроился, уложив голову Уилсону на грудь, перекинув руку через талию, а ногу — через бедра. Уилсон тихо охнул, поняв, что в этой позе Хаус не кажется таким уж легким. В общем, такие собственнические замашки от Хауса были ожидаемы и даже приятны, но Уилсон подумал, что лет через двадцать исполнять роль подушки и матраца уже будет чревато ночным удушьем.
Вообще-то он никогда раньше, после первого секса с кем-то, не задумывался о том, что будет с ними через двадцать лет. Уилсон обнял спящего Хауса и понадеялся, что это хорошее предзнаменование.
*
У Уилсона была целая неделя отпуска, а что до Хауса – то его после реанимации в больнице ждали еще не скоро, так что они смело могли потратить это время на окончательный переезд Уилсона и окончательное закрепление того факта, что в их совместную жизнь теперь привнесен секс.
По обоими пунктам Уилсон оказался очень хорош, в чем, собственно, ничего удивительного не было – у него была большая практика.
У Уилсона ушло не более пары раз, чтобы понять, что и у Хауса есть кое-какой опыт по этой части, и он буквально сгорал от любопытства, с кем же и когда тот был приобретен. Однако только в прекрасных романах экстаз взрывает мир вокруг цветными искрами и оставляет вас совсем другими людьми. В жизни и мир гораздо устойчивее к этому делу, и люди не меняются за два часа. В общем, Хаус оставался все таким же замкнутым, и попытки вытянуть его на откровенность против воли могли привести только к тому, что за пару минут из самых близких друг другу людей они превратятся в исправленный и дополненный вариант Монтекки и Капулетти.
Поэтому Уилсон оставил выяснение этих обстоятельств до каких-нибудь лучших времен, когда все перестанет быть так зыбко и ненадежно. Если эти времена, конечно, когда-нибудь настанут.
А пока он предпочел сосредоточиться на том, что жизнь преподносит прямо сейчас.

Когда Уилсон вскрикнул наконец, а потом перешел на долгий протяжный стон, Хаус посмотрел на него с таким самодовольством, что Уилсон не выдержал, рассмеялся и осторожно притянул его к себе, чтобы поцеловать и почувствовать собственный вкус на чужих губах.
Хаус послушно позволял себя целовать следующие несколько минут. Он вообще против ожидания в постели оказался очень сговорчивым и готовым на любые предложения.
Но потом он все же нетерпеливо поерзал, стараясь прижаться к бедру Уилсона ноющим возбужденным членом, намекая, что тоже нуждается во внимании так, что Джеймс просто не мог отказать им обоим в удовольствии потянуть немного прелюдию, помучив обещанием близкого удовольствия.
Наконец, он все же спустился ниже и несколько раз провел языком по всей длине члена, по нижней стороне, лаская в конце поцелуем-посасыванием головку, и Хаус приподнимается на локтях, чтобы видеть его.
— Я попробую кое-что, ладно? – шепотом спросил Уилсон, отрываясь на секунду от своего занятия, и Хаус отозвался ему согласным стоном. Он, кажется, сейчас был в таком состоянии, что не возразил бы ни одной безумной фантазии, так что Уилсон постарался почувствовать себя виноватым, но у него ничего не получилось. Слишком большое удовольствие это приносило им обоим.
Так что он просто вытащил приготовленную смазку и начал сосать твердый член уже без поддразниваний, ласками вырывая у Хауса такие стоны и словечки, на которые тот и под пытками не согласился бы. А когда Хаус начал неосознанно подаваться наверх к жаркому ласковому рту, то вместо того, чтобы прижать его вздрагивающие бедра к простыням, как Уилсон делал все эти дни, он осторожно надавил на сжатые мышцы и ввел палец внутрь. Хаус охнул и откинулся навзничь на подушки, зажмуриваясь, теряясь в ощущениях, когда все ласки Уилсона выровнялись в один ритм. Палец нашел правильное местечко, нажимая и поглаживая, горячие губы ласкали именно там и именно так, как было необходимо, и когда Уилсон поймал нужный ритм, Хаус замер, боясь нарушить такую точность, которая мучительными волнами подводила его к самой вершине. Он зашарил вслепую рукой, а Уилсон перехватил его ладонь и крепко переплел их пальцы, не прекращая движений.
Уилсон уже привык несколько к тому, что непосредственно в первую волну удовольствия Хаус замирает и затихает, и больше его это уже не пугало, хотя никогда и ни у кого раньше он такого не встречал. Но, конечно, Хаус должен был быть необыкновенным во всем. А теперь он просто переждал спазматическую дрожь и захлебывающиеся стоны Хауса, прежде чем подняться, оставить его и лечь рядом.
Хаус смотрел на него блестящими светлыми глазами, до крайности довольный и уставший, весь мокрый от пота.
— Ну что ты со мной сделал?.. – выдавил он из себя.
— Не понравилось? – немного обеспокоено спросил Уилсон.
— А что, было похоже, что не понравилось? Ох, Джимми, Джимми, ну где твоя логика?.. – ворчал по привычке Хаус, пока Уилсон доставал влажные салфетки из прикроватной тумбочки. У него и это приготовлено заранее.
*
Неделя не то тянулась, наполненная вожделением, не то летела. В воскресный вечер, вытягиваясь под ласками, Хаус решил, что сейчас самое время кое-что обсудить.
— Знаешь, что я думаю? – прошептал Хаус, выгнувшись по мере возможностей на постели. – Мы начали с того, что ты решил, что лучше всего меня устроит деликатная одновременная стимуляция…
— Хаус! – возмущенно перебил его Уилсон, целуя, чтобы заставить заткнуться. Только Хауса, начавшего ловить кайф от разговоров в постели в терминах медицинской конференции, ему и не хватало. Однако Хауса не так просто сбить с мысли.
— Теперь при случае ты вгоняешь в меня уже три пальца…
— Хаус!
Тот с неожиданной силой притянул Уилсона к себе вплотную и заглянул в глаза.
— По-моему, ты меня трахнуть хочешь, Джимми, — сообщил он и, прежде чем Уилсон успел его опять перебить, добавил: – Я не против.
Уилсон невольно улыбнулся — такой независимый вид был у Хауса. А еще Хаус был горячим, ласковым и самым-самым замечательным. Так что Уилсон очень осторожно придавил его к простыням.
Хаус выдохнул с облегчением и позволил себе откинуться на подушку окончательно. Руки у Уилсона были нежные и опытные, и Хауса от каждого прикосновения выносило так, что еще немного и толкнет за грань. Он даже не знал, в чем тут дело – то ли в том, что у него давно никого не было, то ли в том, насколько Уилсон был опытен, то ли просто в том, что это Уилсон. Еще Хауса интересовало, будут ли прикосновения Уилсона действовать на него так всегда – но тут никакой проблемы не было, он собирался это выяснить экспериментальным путем. А еще Уилсон оказался на редкость осторожен, не забывая даже в разгаре секса, как не следует напрягать ногу Хауса. Во всяком случае, заботился он об этом куда больше и обращался с ней гораздо бережнее, чем сам Хаус, который, кажется, как никогда ненавидел ограничения собственного искалеченного тела и одновременно забывал о своем увечье тоже чаще, чем когда бы то ни было.
Пальцы снова скользнули внутрь и Хаус, тяжело дыша, запрокинул шею. Его голова заметалась по подушке из стороны в сторону. Все тело было покрыто потом и дрожало от напряжения и возбуждения.
— Хватит, Уилсон… хватит, — простонал он, закрывая глаза. – Я сейчас вообще безо всякого интереса кончу…
— Это ты называешь «без интереса», неблагодарный? – попытался пошутить Уилсон, любовно покусывая его за ухо, но он тоже был уже слишком возбужден и не смог сдержать стона, ощутив трепет Хауса под собой.
Он помог Хаусу перевернуться и, сделав последнее ласкающее движение пальцами, вытащил их, заставив поморщиться от чувства пустоты. Проникновение вышло безболезненным – Хаус конечно прав, Джимми предусмотрел и это, и, в самом деле, все это время его исподволь готовил. И, тем не менее, таким непривычно-ошеломляющим, что Хаус вытянулся в струнку, чтобы полнее ощущать каждое мимолетное движение, и надрывно громко застонал сквозь зубы.
Уилсон обнял его поперек груди и кончиками пальцев легонько покружил вокруг соска, ощутив, как дернулись бедра под ним, а с губ Хауса слетел еще один стон.
— Соседей на ноги поднимешь, — просто так прошептал ему Уилсон, покусывая изгиб плеча.
— У меня… долго было… тихо, — почти по слогам выталкивает из себя слова Хаус, зайдясь заполошным дыханием. – Сделай… сделай что-нибудь… Уилсон! – вскриком вырывается у него имя любовника, когда тот просовывает руку и начинает ласкать почти торопливо. Вернее, даже не имя, а фамилия, так что Уилсон тихонько засмеялся и тут же сорвался на стон, так сильно Хаус сжался в последний момент, замирая.

— Ты хорош, — тихо признал Хаус, когда они уже успели отдышаться, а Уилсон даже выкинул весь мусор и принес теплое мокрое полотенце.
Тот улыбнулся в ответ, спихивая с себя руку Хауса. После этой недели он пришел к выводу, что готов служить подушкой, но не матрасом. У Хауса, конечно, было другое мнение на этот счет, но кто сомневался в том, что делить с ним одно одеяло и одну постель будет так же несносно, как и вообще делить жизненное пространство? Только не Уилсон.
А вот то, что Хаус считает необходимым перед сном принимать разом две таблетки викодина – это уже нравится Уилсону намного меньше, но он молчит.
*
Когда Хаус проснулся, то Уилсона уже и след простыл, и, валяясь в постели, Хаус обдумывал, не следует ли ему потребовать, чтобы тот уволился. По крайней мере, на тот срок, пока Хаусу нельзя ходить на работу – уж больно паршиво снова просыпаться одному.
Наконец, он все же вылез из кровати, съел заботливо оставленный на кухне завтрак и уселся на диван. Рядом на полу валялись кроссовки Уилсона, который, видимо, забыл их там, вернувшись вчера с пробежки. Хотя Хаус вчера сделал все, чтобы Уилсон забыл об этих ботинках, он, тем не менее, собирался оставить их тут, чтобы было что вечером ткнуть Мистеру Совершенство как образчик неряшливости. Пробежки Уилсона на стадионе недалеко от дома Хауса – это предмет их постоянных разногласий. Потому что Хаус боится, что Уилсон простудится, подвернет ногу, упадет и сломает руку – и черт знает, чего еще он боится.
Тут мысли Хауса перескочили на другой предмет. Простудиться… Простудиться… Простуда…
Он берет телефон.
— Доктор Роберт Че…
— Привет, кенгуренок.
— А, это вы. Как вы себя чувствуете, Хаус?
— Лучше чем когда-либо, когда возвращался из реанимации. Вы диагностировали эту грудастую с гипертонией?
— Ну… еще не совсем…
— «Не совсем»? Слушай, я не знаю, как ты там, а мне вот нравится понять, что с моим пациентом, до патологоанатома — знаешь, такой вот у меня странный пунктик. Короче, блондиночка, будь хорошим пуделем и попрыгай мне через обруч. У нее ведь насморк, да? Ринит? Хронический ринит?
— Ну, да. У нее сильное искривление носовой перегородки и затруднено носовое дыхание, а…
— Она наверняка пользуется каплями, так?
— Так. Хаус…
— Она пользуется ими постоянно… много лет… изо дня в день… Что, в твоей блондинистой голове ничего не блеснуло?
— Я не понимаю…
— Ну, это неудивительно, ты вообще мало что понимаешь. Капли от насморка – это адреномиметики, сосудосуживающие. Она принимает их в огромных количествах, много лет. Вещество накапливается в организме и начинает в такой концентрации оказывать системное воздействие – сосудосуживающее и…
— … и у нее поднимается давление, — закончил Чейз.
— Бинго, кенгуренок. Отправляйте ее к ЛОРам, пусть выпрямят перегородку и обеспечат нормальное носовое дыхание. Теперь я готов послушать заслуженные дифирамбы.
Дифирамбы Чейз спел без особого воодушевления — ему, наверное, не терпелось вернуться к работе и разобраться с пациенткой. Зато Хаус знал, кому еще позвонить.
— Уилсон, я диагностировал пациентку, которую мои Утята собирались уморить. Я получу вечером свой презент?
— Поздно вечером. Вечером я ужинаю со знакомым онкологом, — отозвался мягко Уилсон, шурша каким-то бумажками.
— Ну, тогда это должен быть достойный презент.
— Тебе понравится, — заверил его Уилсон, и Хаус был уверен, что он прав.
*
Джейкоб Алмонд учился вместе с Уилсоном в университете, но они не виделись уже пару лет.
— Жаль, что ты не приехал на встречу выпускников, — заметил Уилсон за ужином.
— Я хотел, но не мог перенести конференцию. Ты же знаешь, я занимаюсь в основном этим.
— Ты сделал замечательную карьеру.
— Джеймс, я разрабатываю методики лечения. Я почти не вижу реальных больных. Это теоретически-экспериментальная работа. Мне нравится, но иногда… Я предпочел бы работать на отделении.
— Нам всегда хочется того, чего у нас нет, — заметил задумчиво Уилсон, доставая записную книжку, чтобы записать новый телефон Джейкоба. Вместе с ней он вытащил случайно и рецептурный блокнот.
— Можно посмотреть? – попросил Алмонд. – Хочу глянуть, как и что вы применяете на практике из того, что мы придумываем.
Он пролистывал страницы пару минут, кивая сам себе.
— Ты выписываешь в очень больших дозах гидрокодон одному и тому же пациенту, — заметил он, наконец. – Какая-то очень тяжелая онкология? Безнадежно?
— Это… нет… это не онкология… просто… постоянный пациент с хроническими болями.
— Старческий возраст?
— Э… нет. Не в том дело.
— Просто… ты посадил его на очень тяжелый препарат… Мне бы… — он осекся. – Извини, мне не надо в это лезть. Я не знаю ни этого пациента, ни случая… Может, ты шифруешься и свою жену пытаешься уморить гидрокодоном! – неудачно пошутил он. Вероятно, Уилсон сильно изменился в лице, потому что Джейкоб испуганно охнул. – Прости, Джим. Я сам не знаю, что болтаю. Перепил, что ли? Я ведь слышал… ну про твой развод… Я… глупая шутка получилась. Извини.
— Ничего, — натянуто улыбнулся Уилсон.
*
— Представляешь, — рассказывал Уилсону дома Хаус, — она сама довела себя до гипертонии – принимая неположенный в таких дозах препарат, просто отказываясь от операции!
— Я знаю того, кто довел себя до Маллори-Вейса, принимая неположенный ему препарат в безумных дозах, — вдруг резко отозвался Уилсон.
— Беседа перестала быть дружеской?
— Хаус, ты понимаешь, что чуть не убил себя?
— Мне был прописан викодин, Джимми.
— Да, на три недели после операции, а не на семь лет! И не в таких дозировках!
— Послушай…
— Это ты меня послушай. Почему ты бросил психотерапию? Когда ты последний раз был на физиотерапии? Какого черта из всех способов бороться с болью ты выбрал тот, который загонит тебя в гроб в ближайшие пару лет?
— Да какая муха тебя укусила? – удивленно спросил Хаус.
— Муха? Муха? – Уилсон был так зол, что уже едва мог себя контролировать. – Просто, знаешь, меня сегодня спросили: почему я много лет выписываю огромные дозы тяжелого препарата пациенту, у которого нет на это показаний? Может быть, я его убить хочу? И знаешь что, Хаус? Мне было нечего на это ответить. Я сам не знаю, почему. Ты пытаешься убить себя, а я помогаю – какого хрена? Я этого не хочу!
— Думаешь, я этого хочу?
— Думаю, да. Иначе ты бы… черт, ты бы цеплялся за каждую возможность выжить и справиться с болью без наркотика: психолог, физиотерапия, когда ты был на консультации невролога, в конце концов?.. Ты ничего не делаешь. Ты глотаешь викодин, словно это монпасье. Хочешь угробить себя? Я не могу ничего сделать. Но, знаешь, без меня. Я в этом не участвую.
— Ты о чем? – тревожно спросил Хаус. Уилсон сел рядом с ним на диван, глядя в испуганные голубые глаза.
— Помнишь, я сказал, что не хотел бы встречаться с тобой? Я сказал, что дело не в тебе. Я соврал. Дело, конечно, в тебе. Никто не знает, какое будущее нас ждет. Но с тем, кто каждый день добровольно ставит под угрозу свою жизнь, не может быть никакого будущего. Я хочу нормальную пару, Хаус. Мне не нужен выводок детишек и жена, копающаяся в саду, но послушай… у меня три развода… Я сам удивляюсь, что еще с ума не сошел. Я не могу, после трех разводов, овдоветь через пару лет. Я смогу похоронить друга, хотя это будет очень больно. Но потерять вот это все… потерять партнера… Мне этого не вынести. Лучше оборвать все сразу, потом станет еще больнее.
— И что ты предлагаешь? – тихо выдохнул Хаус.
— Реши, что с нами будет, — пожал плечами Уилсон. – Я виноват перед тобой. Я не должен был идти на это. Мне не следовало ставить тебя перед таким выбором. Это очень… взрослое решение… а ты не слишком хорош в таких делах. Прости. Мне не надо было это все начинать. Но это не ультиматум. Я не пытаюсь тебя вынудить. У меня действительно нет сил вынести, чтобы человек, которого я люблю, убивал себя на моих глазах.
Он взял свои кроссовки и пошел к двери.
— Договорим потом, хорошо?
— Уилсон, — окликнул его Хаус, не пошевелившийся на диване. Он был очень бледен. – Но друзьями-то мы останемся, если… вдруг?
— Я хотел бы, — признал Уилсон, — но не думаю, что у нас получится.
*
Уилсон считал себя выносливым человеком. Он работал врачом-онкологом. Он пережил три разрушенных брака. Он дружил с Хаусом. Но свой предел есть у каждого. У Уилсона он наступил после восьмого круга по стадиону. Он остановился и оперся руками о колени, пытаясь отдышаться. Вокруг сгустились сумерки. В кармане у него зазвонил мобильный телефон. Уилсон выпрямился и вдруг увидел, что на самой верхней трибуне сидит человек. С его не слишком хорошим зрением в сумерках он не мог его рассмотреть, но он знал точно кто это. Как знал и кто звонит.
— Привет.
— Привет, Джимми. Ты мне много всего сказал… и о многом спросил… Дай теперь я тебя кое о чем спрошу. У тебя тридцать с лишним интрижек с женщинами и мужчинами и три развода. Я – социопат и разрушаю все отношения еще до их начала. Какое у нас будущее? У нас есть будущее, Уилсон?
— Я не знаю, Хаус, — честно ответил Уилсон. – Я знаю, что очень этого хочу. Я знаю, что мы могли бы быть так счастливы вместе, как только могут быть счастливы два человека.
— Откуда ты знаешь, что мы не свихнемся друг от друга через пару месяцев? Через полгода? Через год?
— Мы знакомы дюжину лет, Хаус. Мы жили вместе, мы проводили вместе время, мы ездили вместе, мы занимались сексом. Не думаю, что мы можем чем-то друг друга удивить.
— Дружба и любовь — это не одно и то же, Уилсон.
— Я знаю. Поверь, я знаю. Я… я верю, что мы можем дать друг другу счастье, и готов рискнуть ради этого… еще раз.
Хаус, а это, конечно, был он, встал с трибуны и, тяжело опираясь на трость, неловко, сильно хромая и кусая губы от боли, начал спускаться по высоким неудобным ступеням в котлован стадиона.
— Хаус… подожди, зачем? Я поднимусь, — сказал быстро в трубку Уилсон.
— Нет, — властно остановил его Хаус. – Стой на месте и не вешай трубку. Я сам подойду. Скажи, Уилсон, какие у нас шансы?
— Этого никто не знает, Хаус. Я надеюсь, что неплохие. Мы любим. Мы не мыслим жизни друг без друга.
— Ты всех любишь. Ты любил всех жен и в итоге… у тебя три развода.
— Я готов сделать все, что могу, чтобы в этот раз все было удачно. Я готов сделать все, что только не превышает человеческих сил. Я готов сделать даже то, что их превышает, если только не очень намного. Я знаю, что готов на большее, чем был готов для любой из своих жен…
— Я думаю… — тихо сказал Хаус, будучи уже в паре шагов от Уилсона, — ну… я мог бы попробовать…
— Я тебе перезвоню, — ответил Уилсон и закрыл телефон.
Он сделал шаг вперед, чтобы обнять Хауса, но тот его отстранил.
— Возьми. Возьми, Уилсон, — сказал он, протягивая сжатый кулак. Рука у него заметно дрожала, когда он положил рыжую баночку викодина на ладонь Уилсона, а потом загнул его пальцы. – Забери. Сделай так, чтобы я не пожалел об этом решении.
Уилсона переполняла такая любовь и такая забота, и благодарность, что он даже сказать ничего не мог, просто обнял Хауса, который с облегчением оперся на него. Он весь дрожал от напряжения, а когда Уилсон его поцеловал, то почувствовал металлический вкус. Хаус искусал губы в кровь, спускаясь по ступенькам.
Уилсон опустил викодин себе в карман, шлепнул Хауса по пальцам, когда тот попытался втихую вытащить его оттуда и прижал крепче к себе.
— Все будет хорошо. Хаус. Все будет хорошо. Мы найдем тебе клинику… Все будет хорошо, — успокаивающе бормотал он.
— Да я знаю, — ответил Хаус, прислонившись к нему. – Идем, Джимми. Пойдем домой. Нам еще выбраться из этой ямы надо.
— Выберемся, — твердо ответил Уилсон. – Я тебе помогу.

Конец 2ой части

"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"