Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Status praesens subjectivus

Автор: Creatress
Бета:Elinberg
Рейтинг:PG-13
Пейринг:Уилсон/ОМП, Хаус
Жанр:Drama, Humor, Romance
Отказ:Ну, я бы написала, что все мое - но вы же все равно не поверите, правда? Так что персонажи, события и места, чьи названия покажутся вам знакомыми, принадлежат тем, кому принадлежат
Цикл:Historia Morbi [1]
Аннотация:Хаус узнает ранее не известные ему факты о лучшем друге. У Уилсона новый роман. А на диагностическое отделение поступает пациент, у которого по непонятной причине очень часто повторяются пневмонии.
Комментарии:Тайм-лайн: вскоре после третьего развода Уилсона.
Канон, соответственно, учитывается частично.

Все медицинские случаи взяты из практики - очень редко моей, в основном моих преподавателей, кураторов и профессоров.

Огромная благодарность Elinberg за быструю и качественную работу.

Status praesens subjectivus (лат.) - в точном переводе "Субъективное состояние на настоящий момент", в истории болезни соответствует разделу "жалобы больного"

Комментарии принимаются с благодарностью, здесь же или на е-мэйл
Каталог:нет
Предупреждения:слэш, OOC, AU
Статус:Закончен
Выложен:2010-04-24 17:35:25 (последнее обновление: 2010.07.09 10:36:07)


«Больной предъявляет жалобы на невозможность дышать».
Из студенческой истории болезни.
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1.

Врачи отличаются от нормальных людей в частности тем, что обычно не теряют друг друга из виду после окончания обучения, памятуя о том, что все имеют обыкновение болеть, и никто не знает, какой именно специалист тебе временами может пригодиться. Так, здоровый рыжий верзила из соседнего кампуса может когда-нибудь консультировать тебя по поводу остеопороза, а девушка, с которой ты виделся на какой-то вечеринке, выписывать тебе антидепрессанты или, что определенно менее приятно, нейролептики1. С этой точки зрения, посещение время от времени встреч выпускников становится не столько приятным, сколько полезным мероприятием.
Джеймс Уилсон имел склонность проявлять оригинальность в умении строить семейную жизнь или выбирать себе друзей, но тут оказался ее лишен. С удручающей периодичностью он честно тратил на дорогу несколько часов, чтобы выпить по бокалу вина в компании людей, которые последний раз играли какую-то роль в его жизни лет этак пятнадцать-двадцать назад. В этом году Уилсон опять сидел в ресторане с медиками его выпуска и слушал бесконечные вариации на такие животрепещущие темы: «А помнишь, как…» и «А знаешь, у меня теперь…».
- … Помните ту светленькую Элис, которую я водил на вечеринки на последних курсах? Мы поженились вскоре после того, как я поступил в ординатуру на общую хирургию, и теперь у нас трое детей, и четвертый на подходе!
Уилсону удавалось отделываться сочувственными замечаниями, пока Хелен Биллингс, которая, кажется, носила все те же очки в духе Леннона, что и в колледже, не наклонилась к нему поближе и не спросила:
- Что насчет тебя, Джим?
- Ну, у меня детей нет, и я в разводе, - коротко отчитался Уилсон.
Если уж говорить начистоту, то на фоне блестящих карьерных успехов, его личную жизнь, очевидно, следовало признать провальной.
- Погоди-ка, - обескуражено переспросил Дэн Харпер с другого конца стола, и Уилсон тут же проклял хороший слух отоларинголога, - ты же развелся уже лет десять назад, если не больше? Так и не женился снова?
- Именно, что женился. После развода с Бонни, я был женат на Джули.
- Бонни? – снова подала голос Хелен. – Разве так твою первую жену звали? Я же была на вашей свадьбе в восемьдесят восьмом или… восемьдесят седьмом…
- Бонни была моей второй женой, - сухо заметил Уилсон и отпил вина, надеясь прекратить этот разговор.
На пару секунд все угомонились, а потом Харпер дожевал-таки очередную порцию мяса.
- Три развода? – уточнил он, как будто это требовало еще пояснений.
- Может у тебя этот… как его… деструктивный сценарий брака2? – поинтересовалась Хелен, которая, кажется, изрядно перебрала. Во всяком случае, ее лицо было почти таким же алым, как и волосы.
- Кто тут упоминал о деструктивном сценарии брака? – вышел из прострации Дилан Кейси.
Уилсон припомнил, что этот после колледжа ушел не то в парамедицину, не то в парапсихологию3.
- Нет, никакой такой сценарий никогда не фигурировал ни в одном брачном договоре, - неловко отшутился Уилсон.
- Подождите, дайте мне слово! – вмешался доктор Гольдман. – В конце концов, разводы – это моя специальность, я же психотерапевт. Когда тебе всего за сорок и у тебя три развода, значит, если и нет деструктивного сценария, то какая-то причина, Джим, все равно должна быть.
Уилсон подумал, что понимает тех, кто считает, будто психотерапевт получает деньги, сообщая тебе очевидное.
- Да-да, - машинально повторил Уилсон вслух, стремясь свернуть, наконец, этот проклятый разговор, - какая-то причина…
*
Доктор Грегори Хаус в сотый раз перевернулся на другой бок и в сотый же поморщился от боли в ноге, по ощущениям простреливавшей тело при малейшем движении. Бессонница – вечное проклятье всех пациентов с хроническими болями – Хауса не щадила никогда, так что стоило ему сегодня ночью проснуться в душной темноте спальни и увидеть на часах мерзкие цифры «04:07», как он сразу понял, что со сном можно попрощаться. В самые тяжелые для больных предутренние часы унять боль не помогал даже викодин.
Бессонница бывает разной, но у Хауса была ее худшая разновидность – когда лежишь с тяжелой головой и стучащей кровью в висках, с глухим раздражением вслушиваешься в мерное тиканье часов и шум редко-редко проезжающих по улице машин, безумно хочешь спать, а сон все не идет.
Хаус перевернулся на спину и согнул в колене ногу, которую разрывало тупой болью. Боль тут же усилилась в несколько раз – точь-в-точь как он и ожидал. Все тело было покрыто испариной, и жар, сжигавший кожу, ничуть не помогал расслабиться и погрузиться в сон. Мужчина неловко сдвинул тяжелое одеяло в сторону, но без него тут же стал замерзать. По позвоночнику продергивало неприятным холодом, как при высокой лихорадке. Хаус снова повернулся, в отчаянии пытаясь найти какое-нибудь положение, при котором боль утихнет хоть чуть-чуть. Бесполезно, разумеется. Цифры на часах менялись издевательски медленно, словно кто-то, с замашками явного садиста, нарочно растягивал время.
Без четверти пять Хаус сдался и встал, тяжело опершись о трость и не сдержав тихого стона, вырвавшегося сквозь стиснутые зубы. С одной стороны, стесняться ему особо было некого – не Стива же, который дремлет в своей клетке на кухне? С другой - Хаус относился к породе людей, ненавидящих показывать свою слабость не только на публике, но и наедине с самим собой.
Добравшись до кухни, он включил свет, и Стив тут же проснулся, забавно поднимая усатую мордочку, очевидно, не желая пренебрегать возможностью получить от хозяина что-нибудь вкусненькое сверх рациона. Хаус проглотил таблетку викодина, не дав себе труда запить ее - отчасти потому, что в инструкции было четко указано: «каждую дозу обязательно запивать стаканом воды», и достал себе виски, так как там также было строго запрещено сочетать употребление лекарства с алкоголем. Он открыл холодильник, вытащил пакет нарезанной моркови для крысы. В дверце призывно звякнули бутылки пива, и Хаус какое-то время их рассматривал прежде, чем захлопнуть холодильник. Пиво – хорошая вещь для большой компании с девочками или дружеских посиделок перед телевизором пятничным вечерком. В пятом часу утра в пустой квартире, с разыгравшейся бессонницей и чувством, что твою неампутированную ногу отрезают прямо сейчас тупой пилой и без анестезии, определенно лучше пьется виски.
- Сюда бы хлороформа, - вслух произнес Хаус, озвучивая свои какие-то нечеткие мысленные образы. Вместо слов получился хрип – после окончания работы сегодня… нет, уже вчера, разговаривать ему больше не приходилось, так что Хаусу пришлось откашляться и повторить снова. Собственный голос в тишине пустой квартиры прозвучал неуместно и нарочито-громко, как в церкви или на кладбище. Стив, успевший снова свернуться комком шерсти, тут же проснулся и с благодарностью принял просунутую сквозь прутья морковку.
Хаус отхлебнул виски, подумывая, не стоит ли ему допиться до отключки. Какое-то время он прикидывал, что будет хуже – ходить завтра весь день разбитым из-за похмелья или из-за бессонницы, но существенной разницы обнаружить не удалось.
Лежать в темноте, пытаясь отрешиться от боли и уснуть – одно из самых неприятных времяпрепровождений. Однако бродить ночью по пустой квартире из угла в угол, не зная чем себя занять, немногим приятнее. Сидеть было нестерпимо больно - настолько, что на здоровой ноге мышцы начинали спазматически дергаться. Ходить было еще больнее. Хаус попробовал полистать какой-то журнал, но сосредоточиться хотя бы на том, чтобы буквы складывались в осмысленные слова, ему сейчас было не под силу. Думал было немного поиграть, но мысль об объяснениях с полицией, которую вызовут соседи, его сейчас не прельщала. Стив уже обследовал прутья клетки и, убедившись, что больше моркови нет, с философским спокойствием уснул снова. Глядя на него с легкой завистью, Хаус размышлял, бывает ли бессонница у животных, и пришел к выводу, что нет (медведи-шатуны не в счет). Бессонница – это определенно то, чем человек расплачивается за свой разум. Если уж на то пошло, род «homo» за свой вид «sapiens» вообще платит довольно многим. Взамен он получает последнюю версию Microsoft и возможность заниматься сексом абсолютно в любое время, когда только хочется. Одно Хаусу как-то уже давно не удавалось опробовать в деле, а насчет второго - Грег был совсем не уверен, что Microsoft стоит бессонницы.
Взгляд его уперся в коробки из-под китайской еды, стоявшие на столе. Уилсон, который должен был прийти вчера, отбыл на свою встречу выпускников, и поэтому Хаусу пришлось съесть обе порции, хотя воровать еду у самого себя совсем не здорово. Зачем он все же заказал две порции, Хаус вряд ли смог бы объяснить.
Если задуматься, то надо отметить, что, как ни странно, у Хауса ни разу не было бессонницы, пока Уилсон спал на диване в его гостиной. Хаус абсолютно уверен, что никакой логической связи тут, конечно, нет и быть не может.
Думать о том, что он уже дошел до такого состояния, что чувствует облегчение, когда жизненное пространство с ним делит хоть кто-то, не хотелось. Мысль о том, что это должен быть не просто кто-то, а именно Уилсон, была еще хуже.
Однако диагноз напрашивался сам собой, и хоть Хаус и не был поклонником бритвы Оккама, но произнес вслух:
- Тяжелый абстинентный синдром4, - наградив себя определенным диагнозом, он почувствовал какое-то смутное облегчение, - я думаю, Стив, это очевидно.
Стив поднял на него глаза-бусинки и пошевелил усами, на манер соглашающегося с ординатором профессора.
- Есть верная народная примета, - продолжил Хаус, подливая себе виски, - начал разговаривать с крысой – поехала крыша…
Он потянулся, взял телефон и набрал нужный номер, очевидно, разбудив ночного дежурного. Его соединили с абонентом через пару минут. Уилсон снял трубку сразу же.
- Какого черта, Хаус? Мне подарить тебе часы на Рождество или научить тебя ими пользоваться?
- А ты что, спишь?
- Конечно, нет. Как мне могло такое прийти в голову в пять утра?
- Вот и отлично. Раз ты все равно не спишь… Где шлялся-то?
- Только что вернулся со встречи выпускников, - неохотно признал Уилсон.
Хаус представил, что сейчас Джеймс наверняка развязывает галстук.
- Черт возьми, Уилсон, хватит – собирай манатки и мотай ко мне.
Пять часов утра – время, когда у Уилсона запас прочности минимален, поэтому он уставшим голосом ответил лишь:
- Хорошо. Завтра привезу вещи.
*
Когда Уилсон открывает дверь своим ключом часов в одиннадцать утра, то находит Хауса сладко спящим на диване. Джеймс качает головой, накрывает друга поплотнее пледом и уходит на кухню готовить завтрак.

~ ~ ~
1.антипсихотики, — психотропные препараты, предназначенные в основном для лечения психотических расстройств; зачастую вызывают "нейролепсию" - снижение двигательной и психической активности, безразличие к окружающим.

2.На бессознательном уровне может быть заложен деструктивный сценарий — тогда раз за разом любовные отношения терпят фиаско. Например, ребенок, выросший в неполной семье, мечтает, что у него-то все будет иначе — он создаст большую дружную семью, но в реальности воплотить это у него никак не получается: внутри есть сценарий неполной семьи.

3.Парамедицина - то, чем по необходимости приходится довольствоваться в отсутствии профессиональной медицины. Важнейшая функция парамедицины оказание первой доврачебной помощи буквально с первых мгновений после травмы. Иногда, термин парамедицина употребляется в значении: "раздел медицины, в котором применяются лечебные методы, не использующие известные физические посредники". Такими методами являются лечение посредством наложения рук, мысленного внушения.
Парапсихология - (по мнению парапсихологической ассоциации) дисциплина, которая направлена на исследование существования и причин психических способностей людей и животных, феноменов жизни после смерти, использует научную методологию.

4. Абстине́нтный синдро́м — синдром физических и/или психических расстройств, развивающийся у больных наркоманией спустя некоторое время после прекращения приёма наркотика или уменьшения его дозы (ломка).


Глава 2.

Выходные дни – единственные, когда Уилсон позволяет себе принимать душ и укладывать волосы после завтрака, а не до него, и, следовательно, единственные, когда Хауса не будит шум фена. Поэтому, теоретически, настроение у Грега за завтраком должно быть лучше обычного. На самом деле оно абсолютно такое же, потому что ему совершенно безразлично, от чего просыпаться: от шума фена, когда Уилсон укладывает волосы, или от позвякивания посуды, когда Уилсон готовит завтрак - лишь бы не от боли в четыре утра.
Уилсон ставит тарелку с блинчиками на стол, кидает ложку сахара себе в чай, отпивает и тут же, отплевываясь, хватает полотенце и зажимает рот.
- Хаус! – возмущается он наконец, откашлявшись, в то время как тот, увлеченно пережевывая блинчик, отвечает ему поразительно невинным взглядом голубых глаз. – Соль в сахарнице? Тебе что, четырнадцать?
- Брось, Уилсон, это – традиция.
Джеймс привычно посмотрел на него с укоризной: «Пора повзрослеть, Хаус…»
- Традиции нарушать нельзя, они – основа каждого общества. Дружеские розыгрыши и все такое…
- В прошлом месяце ты отправил на исследование в лабораторию под видом биоптата кусок колбасы.
Хаус согласно кивнул.
- Да, и они мне там нашли обширные поля некроза… Между прочим, мне не хотелось больше есть колбасу, дня два.
- Бедняга, - без намека на искренность посочувствовал Уилсон, наливая себе новую чашку чая.
- Во сколько ты вернулся вчера? – постаравшись, чтобы это прозвучало небрежно, поинтересовался Хаус.
Уилсон, погруженный в какие-то свои размышления (очевидно, прикидывая, какова вероятность того, что в джем Хаус намешал красный перец), ответил не сразу:
- Довольно поздно, полагаю.
- Monster Truck закончился в два, - подсказал Хаус, утаскивая из тарелки Уилсона намазанный джемом блинчик.
- Я просто живу у тебя, Хаус, - рассеянно заметил Джеймс, - я на тебе не женился. Или женился? На меня вообще это похоже.
- Нет. И, кстати, очень жаль, - отозвался тот и добавил задумчиво:
- Мне бы алименты не помешали.
- А мне бы не помешало найти квартиру, Хаус, и это было делать гораздо удобнее в гостинице, где никто не вырывал из моих газет страницы с объявлениями.
- С чего ты взял, что это я? – очень натурально возмутился Грег.
- Нас всего здесь двое!
- Бездоказательно. Ты слышал когда-нибудь о любопытной поправке к Конституции о презумпции невиновности?
Уилсон только головой покачал, не в силах сдержать улыбку. Хаус всегда выигрывает в таких спорах.
- Если перекроешь сегодня горячую воду, когда я буду в душе - обеда не получишь.
- Когда это я так делал?
- Вчера, - тут же ответил Уилсон, и Хаус был вынужден признать, что это соответствует истине.
- Ну, тогда ты должен понимать, что я не стану повторяться. Я же гений, Уилсон, я всегда могу придумать что-нибудь новенькое!.. – последние слова Хаус почти прокричал, потому что Уилсон, снова выразительно покачав головой, скрылся за дверью ванной комнаты.
Спустя полчаса, когда в ванной мерно шумел фен Уилсона, а Хаус сидел на диване и перебирал струны гитары, раздался телефонный звонок. Не оставляя гитару, мужчина прикинул шансы на то, кому этот звонок адресуется: ему или Уилсону. Определить их было не так просто: Уилсон жил здесь всего пару недель, но список постоянных абонентов у него был намного длиннее.
В любом случае Хаус не собирался брать трубку. Пусть поработает автоответчик. После четырех или пяти звонков шум фена смолк, и Уилсон вдруг резко распахнул дверь ванной комнаты.
- Хаус, выключи автоответчик!
Прежде, чем тот успел даже понять, что от него хочет Джеймс, автоответчик щелкнул, и запись сообщения началась.
- Джеймс, это Терри. Спасибо тебе за вчерашний вечер и за ночь, отлично все прошло – надо будет как-нибудь повторить. Позвони мне.
Новый щелчок возвестил, что сообщение записано. На автоответчике замигала лампочка.
Хаус забыл про гитару в руках. Уилсон каким-то нервным движением потирал шею.
В принципе, ничего такого странного в этом сообщении не было.
Только вот голос был мужским.
Хаус нарушил молчание первым.
- Пожалуйста, скажи мне, что «Терри» - это сокращение от «Терезы», и у нее жуткий ларингит.
Уилсон с совершенно несчастным выражением лица молча подошел к креслу и сел, опершись локтями о колени.
- Судя по тому, что у тебя даже глаза косить начали, - продолжил Хаус, - «Терри» сокращение от «Терренса», и у него приятный баритон без малейших признаков ларингита?
Уилсон снова промолчал.
- И он ведь тебя благодарил не за то, что ты вчера потратил всю ночь, рассказывая ему о классификации TMN1?
Уилсон и тут ничего не ответил, избегая встречаться с Хаусом взглядом.
- Ты ему перезвонишь?
- Тебя это волнует? – наконец вышел из прострации Джеймс.
- Слава богу, ты заговорил – а то я уж подумал, что у тебя паралич голосовых связок от шока. Уилсон?
Тот вздохнул.
- Нет. Я не рассказывал ему вчера о классификации TMN. Один раз мы ее упомянули за ужином, но только вскользь… И ларингита у него нет.
Повисла долгая пауза.
- И давно? – тихо спросил Хаус.
- Что именно «давно»? Я играю за две команды?
- Мне казалось, такие эвфемизмы вышли из моды в семидесятых? Или нет? Так как давно?
- С колледжа. Еще до моего первого брака у меня был… роман с однокурсником. Довольно серьезно – ну, насколько это бывает в двадцать лет. И я дружил тогда с одной девушкой… Не знаю, кто из них мне нравился больше… оба были замечательными. Может, это и вылилось бы во что-то в итоге, но тот парень… он уехал из города, а в двадцать романов на расстоянии не бывает… В общем, через пару месяцев та девушка уже была моей подругой официально. А через пару лет и моей женой.
- А с тех пор?..
- Неоднократно. Обычно после развода. Очередного, - ответил Уилсон, стараясь отогнать от себя мысль о том, насколько убого звучит это «очередного».
- И ты ни разу не обмолвился об этом за тот десяток лет, что мы знакомы? Ну так, как-нибудь вскользь. Или записочку мог мне к холодильнику пришпилить – черкнуть там в паре слов.
- Хаус, в наших традициях, что я никогда и ничего тебе не рассказываю из личной жизни – ты все разнюхиваешь сам.
- В данном случае это против правил, - возмутился Грег. – Я не мог такого предположить! – Уилсон в ответ пожал плечами. – И сколько же противоестественных интрижек тебе удалось от меня скрыть?
- Хаус, я их не считаю!
- Уилсон, колись.
- Не считаю, - упрямо заявил мужчина.
- То есть через твою постель прошло так много мужиков, что ты сбился со счета, когда кончились пальцы на левой руке и…
- Заткнись. Девять. Всего.
- А женщин? – решил уже выяснять все до конца Хаус.
Уилсон со стоном закрыл лицо руками.
- Ты оставишь меня в покое? Тебе мало того, что ты уже знаешь?
- Дай-ка подумать… Да, мало. Мне, Джимми, тебя всегда мало.
- Да за что ж мне это? – риторически вопросил тот. – Восемнадцать.
- Недурно, - слегка потрясенно отметил Хаус.
- Эй, я этим не горжусь! А теперь, когда мы все выяснили, и, пока твои вопросы не дошли до того момента, после которого мне останется только покончить с собой, я собираюсь пойти проверить студенческие работы.
Уже в дверях Уилсон обернулся.
- Грег… если хочешь, я съеду в гостиницу.
- Вовсе нет, - отозвался Хаус и тут же понял, насколько поспешно это прозвучало. – Хотя надо признать – у тебя очень своеобразный способ бороться с депрессией после разводов.
- Это звучало бы убедительнее, если бы со мной не говорил самый асоциальный человек в этом городе. Я сам справлюсь со своей личной жизнью, Хаус, спасибо.
- Ну-ну, - скептически отозвался он в ответ, - я тоже сам справлялся до семнадцати лет.
На лице Уилсона тут же появилось особое многотерпеливое снисходительное выражение, означавшее, что на этот раз обмануть его не удалось.
- Хаус!..
- Девятнадцати.
- Хаус!..
- Двадцати одного.
- Так-то лучше, - после короткой паузы признал Уилсон и вышел из гостиной.
Он как раз взял в руки первую работу и только-только начал вникать в судорожную белиберду, которую студенты выдавали за описание клинического случая, когда на кухню вошел Хаус.
- Знаешь, у меня тут еще один интересный вопрос.
- Тогда тебе лучше задать его побыстрее, - пробормотал устало Уилсон, - потому что я собираюсь отрезать себе уши, чтобы не слышать больше твоих вопросов и, особенно, комментариев.
- Ножницы во втором ящике кухонного стола, а скальпели в шкафчике в ванной, - с готовностью любезно подсказал Хаус. – Уилсон, зачем тебе понадобилось, чтобы я об этом узнал сейчас?
Джеймс удивленно поднял на него глаза.
- Ты о чем? Думаешь, это был какой-то план? Ты – параноик, Хаус! Как мне удалось бы подстроить, чтобы ты услышал это сообщение?
- Не знаю. Но я не знаю и того, как тебе удавалось все эти годы просидеть в подполье, а никто даже не заподозрил, что оно у тебя есть. Я не куплюсь на то, что ты удачно скрывал свои интрижки все время нашего общения, а сейчас так просто случайно прокололся.
- Ладно. Я мог бы и дальше прекрасно скрывать свои «интрижки», - признал Уилсон, и Хаус слегка поморщился от этой самоуверенности, но перебивать не стал. – Насчет «интрижек» я бы тебя просвещать не стал… Ты бы меня этим шантажировал до конца своих дней… ну, вообще-то ты и так будешь это делать…. Я хотел, чтобы ты об этом узнал сейчас, потому что не смогу скрыть «неинтрижку» потом…
Он замолчал, окончательно запутавшись в словах. Хаус нахмурился, пытаясь разобраться в невнятных полунамеках. У него на это ушло целых три секунды – похоже, они с Уилсоном и вправду слишком много знают друг о друге.
- Только не это! – простонал Хаус. – Уилсон, не говори, что решил сменить ориентацию на четвертом десятке! Ты даже не гей!
- Правда? Спасибо, а то я-то думал! Хаус, я знаю, ты – вдохновенный диагност, но это уже перебор.
- Ты перетрахал больше женщин, чем кто-либо из моих друзей!
- Это неудивительно: все твои друзья обаятельные, общительные люди, и все они, как на подбор, вымышленные.
- Ты был трижды женат!
- А еще я был трижды разведен… И, как мне тут любезно указали – на это должна быть причина.
- Черт возьми, Уилсон, ты не гей!
- Хаус, ты сам себя слышишь? Это самый бредовый разговор, который только можно вообразить! С меня хватит!
- Ножницы подать? – после паузы поинтересовался Хаус, упершись взглядом в пол. – Уши можешь выкинуть в пакет для мусора.
- Может, проще будет тебе отрезать язык? Мне Кадди еще премию даст, - сделал Уилсон робкую попытку пошутить.
Хаус, однако, в ответ даже не улыбнулся.
Уилсон подождал с минуту, а потом вернулся к студенческому безграмотному, бессмысленному, бессюжетному бреду. Хаус по-прежнему сидел рядом, просовывая кончик карандаша между прутьями клетки Стива.
В молчании прошло около четверти часа, после чего Уилсон положил ручку на стол.
- Французские тосты будешь? – спросил он, доставая из холодильника яйца и молоко.
- Буду, - отозвался Хаус, и Уилсон кивнул, прикидывая, сколько надо делать тостов, учитывая, что Хаус сворует у него, по меньшей мере, половину порции.

~ ~ ~
1. Классификация для характеристики злокачественных опухолей.


Глава 3.

- Нет, мисс Трейси, вы не должны были принимать за раз двадцать одну таблетку оральных контрацептивов после возвращения из месячной поездки в Европу, в которую вы их взять забыли… - терпеливо объяснил Уилсон, ловя себя на том, что в такие моменты прекрасно понимает Хауса, избегающего приема в клинике, как чумы… На самом деле гораздо сильнее, чем чуму.
После мисс Трейси в кабинет к нему зашли двое мужчин.
- Останьтесь только вы, мистер… Райс, - заглянул в карточку из приемного покоя Уилсон, - ваш друг может подождать в коридоре.
- Я ему не друг, - отозвался молодой мужчина, помогая своему спутнику сесть на кушетку. – И он не может говорить, так что лучше я вам расскажу, что произошло. Я – Виктор Лидз.
- Очень приятно, - отозвался Уилсон, вытаскивая ларингоскоп. Он даже на расстоянии слышал, что у Райса затрудненное дыхание с дистантными1 хрипами, и ему это очень не нравилось. – И что же произошло с…?
- С моим партнером, - закончил за него Лидз. После такого заявления Уилсон невольно бросил на него быстрый взгляд искоса. Что-то в таком духе он подозревал – через некоторое время такие вещи начинаешь чувствовать на уровне невербальных коммуникаций. Мужчина, не обратив внимания или сделав вид, что не обратил внимания, на его взгляд, продолжал:
- Сначала мы заметили, что у него садится голос – это началось около четырех часов назад. Ричард… мистер Райс сказал, что ощущает какой-то дискомфорт в горле, боль при глотании. Он решил, что, возможно, простудился. Ричард настаивал на том, чтобы продолжать работу, и мы ничего не предпринимали. Однако ему становилось все хуже, а потом, когда он уже больше не смог говорить текст, я решил, что будет лучше отвезти Ричарда в больницу. Мы дали ему несколько леденцов от горла, но они не помогли.
- Они и не могли помочь, - отозвался Уилсон, внимательно разглядывая вход в гортань с помощью ларингоскопа. Картина была классической, как из учебника - все хрящи увеличены в размерах и отечны, а голосовая щель резко сужена. Он отложил ларингоскоп. – У вас, мистер Райс, развился отек гортани. Я сделаю вам инъекцию антигистаминных препаратов и ингаляцию кортикостероидов, однако, боюсь, вы подлежите обязательной госпитализации, так как может развиться стеноз гортани.
После того, как Уилсон, проделав нужные манипуляции, вызвал медсестру, отправил Райса на ЛОР-отделение и вернулся назад в смотровую, чтобы заполнить нужную документацию, он обнаружил, что Виктор Лидз все еще сидит там.
- Я думал, вы уже ушли, - заметил Уилсон, начиная заполнять бланк на госпитализацию, - а если не ушли, то сейчас на отделении беседуете с лечащим врачом.
- Нет, - отозвался тот с улыбкой, - не думаю, что Ричард будет мне благодарен – мы не слишком близки. Я остался, потому что вам, наверное, нужны данные страховки, а Ричард, очевидно, еще долго ничего не сможет ничего сказать. Я списал его данные из рабочих документов.
- Вы – идеальный сопровождающий для больных, - признал Уилсон, и мужчина опять ему улыбнулся.
Пожалуй, он вообще улыбался слишком часто для человека, обеспокоенного состоянием здоровья своего… партнера. Впрочем, это было не единственное, что Уилсону казалось странно наигранным в этой… паре.
- Спасибо вам, - тепло поблагодарил Лидз, поймав взгляд врача.
Глаза у него оказались очень темными, почти черными, и резко контрастировали со светлыми волосами.
– Поверьте, здоровье Ричарда – это очень важно. Мне можно угостить вас кофе в знак благодарности, доктор… Уилсон?
Уилсон машинально бросил взгляд на наручные часы на правом запястье - таким образом он выгадал пару секунд, чтобы обдумать предложение. Его смена в клинике закончилась пятнадцать минут назад.
- Почему бы и нет? Подождите меня в коридоре пару минут – я только переоденусь.
Когда за Лидзом закрылась дверь смотровой, Уилсон набрал номер телефона и прослушал с минуту какие-то высокохудожественные гудки, прежде чем Хаус соизволил ответить на вызов.
- Хаус, иди обедать один, я не пойду сегодня в больничную столовую - у моего пациента в клинике…
- Уилсон, я про своих-то пациентов из клиники ни слова слышать не желаю, и мне лень даже притворятся, что это интересно - слушать про твоего.
- Отлично, потому что мне лень рассказывать, - отозвался Уилсон, вешая трубку.
*
В небольшой кофейне неподалеку от больницы им достался столик в тихом уголке зала для некурящих. Лидз снял светло-серое пальто и остался в теплом синем свитере с высоким горлом.
- Не могу привыкнуть к вашей осени в Нью-Джерси – все время мерзну.
- Откуда вы?
- Джексон, Миссисипи, но, по большей части, живу в Калифорнии. Мне латте с черносмородиновым сиропом, пожалуйста, - обратился он к официанту, бегло просмотрев меню. Уилсон отметил это про себя как очко в пользу Лидза – он сам терпеть не мог, когда кто-то долго не может сделать заказ.
- Эспрессо, - заказал Уилсон. – Вы в Джерси по работе?
- Да, уже четыре месяца, и пока шансов на то, что я уеду отсюда до настоящих холодов, нет. Лофтон, конечно, обещает, что поторопится, но это стоит не больше, чем прошлогодний снег. У вас, кстати, в прошлом году был снег? Я его видел всего пару раз в жизни – хотелось бы посмотреть. Правда, съемкам он не пойдет на пользу.
- Съемкам?
- А, я же вам ничего не объяснил! Я слишком много общаюсь с представителями своей профессии – перестаешь адекватно воспринимать действительность, кажется, что все должны знать, что снимать натурные сцены в Джерси дешевле, чем Висконсине.
- С врачами такое тоже бывает – когда на встрече с друзьями начинаешь обсуждать специфические проблемы лечения, - признал Уилсон. - Так вы актер?
- Виновен.
- Я мог видеть вас в каких-нибудь фильмах?
- Ну, если вы не смотрите сериалы в прайм-тайм на платных каналах, то вряд ли.
- Нет, я не смотрю.
- Я тоже. У меня и телевизора-то нет. Ричард – мой партнер по съемкам, так что сегодня я оказался свободен, раз уж он в больнице.
- Вот оно что…
- А что вы подумали, когда я сказал, что мы партнеры? – улыбаясь, спросил Лидз, наклоняясь ближе к собеседнику. – Что я – гей?
- Собственно…
- Вы правы. Я – гей.
Уилсон сделал глоток своего экспрессо.
- Я это понял.
- Я так и догадался. Но Ричард-то натуральнее натурального.
- Да, это я тоже понял, - заметил Уилсон. – Это меня очень удивило.
- Тогда вы очень деликатны. Все врачи такие?
- Нет, - сразу ответил Уилсон. – Не все.
- Вы не ошибаетесь в таких вопросах? Ну, - Виктор рассмеялся, - невербальных контактов?
- Почти никогда.
- Для актера на самом деле большой разницы-то нет. Ричард не видел свою жену полгода, так что его семейная жизнь мало отличается от моей, при том, что у меня вообще никого нет. Я хочу сказать, что мало кто может терпеть мужчину, который двенадцать часов в сутки притворяется другим мужчиной, четыре часа готовится и тренируется притворяться, а восемь часов спит. Я слишком много говорю, да?
- Вовсе нет. Мне нравится вас слушать.
- Отлично, потому что я очень рад, наконец, поговорить в Джерси с кем-то, не имеющим отношения к телевидению.
- Наверное, мы все время от времени устаем от тех кругов, в которых вращаемся.
- Тогда расскажите мне о кругах, где вращаетесь вы. Потому что, если честно, меня врачи скорее пугают.
- А врачей вообще мало кто любит, - усмехнулся Уилсон.
- Вы спасаете жизни.
- Не так часто, как хотелось бы… В лучшем случае пациент нам благодарен, но за что ему любить врача? Мы всегда ассоциируемся с болью, нездоровьем…
- Не верю, что ваши пациенты вас не любят, доктор Уилсон, - перебил его Лидз.
- Ну… Возможно, я – счастливое исключение. Мне повезло.
- Не везет тем, кто ничего не делает, - методистской поговоркой отозвался мужчина.
Через три четверти часа, когда Уилсону пора было возвращаться в больницу, он наотрез отказался от того, чтобы Лидз оплатил счет за двоих.
- Зря вы так, Джеймс, - заметил тот. – Для меня это действительно ерунда… И кроме того, так я мог бы считать, что это было свидание. А у меня давно не было свиданий…
- А если я завтра вечером заеду за вами и приглашу на ужин – это вы сможете считать свиданием? – спросил Уилсон, глядя ему в глаза. Виктор ответил ему улыбкой.
- Думаю, смогу.
*
- Ты знаешь, кто такой Виктор Лидз? – словно бы между прочим спросил вечером Уилсон у Хауса, одновременно прицельно шлепая его шумовкой по руке, когда тот постарался стянуть картошку у него из тарелки.
- Так вот зачем ты ее на стол положил… - задумчиво пробормотал Хаус, принимаясь за свою картошку. – Лидз?.. Телеактер? Шоу с ним идет как раз в то время, когда я успеваю занять работой малышню и свалить к телеку коматозника. Смазливая рожица.
- Он был на приеме в клинике сегодня…
- О, боже! Как я мог такое пропустить? Сомневаюсь, что у меня получится когда-нибудь пережить такое горе! Хотя я, конечно, постараюсь найти в своей душе достаточно мужества, чтобы перенести это несчастье достойно… На крайний случай позаимствую немного мужества у какого-нибудь твоего умирающего пациента, у тебя их до фига. Конечно, меня еще слегка поддержит мысль о том, что, когда ты флиртовал с ним напропалую, тот был одет в синее, а девушки с визгом падают в обморок от его вида, только когда на нем что-нибудь теплых оттенков.
Пользуясь тем, что Уилсон утратил дар речи, Хаус стащил из его тарелки еще картошки и заодно переставил кружку с чаем, налитым Уилсоном, к себе.
- Не застывай так, - заметил Хаус. - Я бы мог, конечно, соврать, что сработала звуковая сигнализация на твои грязные мысли, к которой я подвел камеру наблюдения, но вообще-то вас в кофейне просто видела какая-то подружка Кэмерон из офтальмологии. Она с таким восторгом делилась подробностями, что ее услышал даже вконец глухой дед-рентгенолог, который лишился слуха еще во времена охоты на ведьм.
- Про… флирт… это тоже она сказала?
- Нет - вот это как раз сработала звуковая сигнализация на твои грязные мысли. Ты не мог мой чай заварить покрепче?
- Твой чай – это мой чай, который ты пьешь? – уточнил Уилсон.
- Ну да, - подтвердил Хаус. - Ты не мог заварить его покрепче?
- Уже девять вечера, Хаус.
- А что, после шести разрешено пить только подкрашенную мочу?
- Да, она действует как успокоительное, способствует крепкому сну и помогает бороться с бессонницей.
- Я предпочитаю бессонницу, - врет Хаус – его бессонница вот уже месяц как бесследно исчезла.
Что, конечно, не имеет ни малейшего отношения к тому, что диван в гостиной каждую ночь (ну, почти каждую) оккупирован Уилсоном.
*
Когда Уилсон приехал за Виктором на третье свидание, тот неожиданно пригласил его вместо ресторана отправиться на пикник.
- На пикник? – с некоторым удивлением переспросил Уилсон. – Уже довольно поздно…
- Это недалеко, - отозвался Виктор, доставая ключи, и открыл дверь подъезда, откуда только что вышел. – Проходи, Джеймс.
Апартаменты состояли всего из двух комнат, но обе такие просторные, словно танцевальные залы. Огромные окна, без жалюзи и без штор, наводили на мысль скорее о студии, нежели об обычной квартире.
- Я принесу еду с кухни, а ты можешь снять покрывало с кушетки и постелить его на пол, если хочешь, чтобы это был настоящий пикник, или постелить скатерть на стол, если тебя устроит обычный ужин.
Еда была упакована в настоящие корзины для пикника, поэтому Уилсон порадовался, что выбрал постелить покрывало на пол – это определенно больше подходило антуражу общей сцены.
Лидз опустился на колени на покрывало, раскладывая приборы и еду. Уилсон, помедлив, снял пиджак, распустил галстук и сел рядом.
- Почему пикник?
- Потому что я очень давно не был на пикнике – мне и за город-то выбраться не удается… кроме как на съемки, а это я не могу считать полноценным пикником… Хотя там, если зазеваешься, тоже можно получить полную миску салата с майонезом в лицо. Кроме того, мне хотелось показать тебе свою квартиру.
До этого Уилсон уже успел отказаться подняться «выпить кофе», и, кажется, его отказ был принят с облегчением.
- Очень необычная планировка…
- Ненормально дорогая планировка, - уточнил Виктор, отбрасывая со лба длинную челку. – Если бы я выбирал сам, то снял бы что-нибудь более функциональное и менее экстравагантное. Актерская профессия обязывает, но вообще-то я из тех, кто предпочитает «Мустангу» «Вольво». Я принес тебе бутылку красного вина, если хочешь.
- Нет, спасибо. Когда я пью в одиночестве, у меня всегда появляются нехорошие предчувствия.
- Джеймс, - заметил Виктор, накрывая прохладной сухой ладонью его руку, - почти во всех компаниях, где я бываю, пьют алкоголь - я к этому привык.
Уилсон уже успел выяснить, что Виктор – методист2 и довольно строгий, следовательно, алкоголь, равно как и другие сомнительные привычки, для него под запретом. Джеймсу не было до конца понятно, как именно в такую ортодоксальную систему вписывается привычка Виктора ложиться в постель с мужчинами, но, по ряду причин, он этот вопрос не затрагивал. В конце концов, список успокаивающей «лжи во благо» о святости истинных чувств вне зависимости от религиозных норм, которой всегда прикрывают нарушения догм, он вполне мог выдумать и сам.
- А в актерской карьере отказ от употребления алкоголя…
- … очень помогает, - закончил за него Лидз, - меньше шансов спиться или проснуться в постели с незнакомцем, спрашивающим тебя, кто ты такой. Не смейся – мой приятель рассказывал, каким идиотом он себя в этот момент чувствовал. Проблема в том, что с тем образом жизни, который мы ведем, можно либо пить очень много, либо не пить вообще. Лучше расскажи, чем снимают стресс онкологи? Я не представляю, как можно выносить такую специальность.
- Ну, я-то свою работу люблю… В медицине почти все специальности имеют какую-то свою, обычно малоприятную, специфику. На самом деле, в онкологии куда больше позитивных эмоций, чем принято верить… Любой, самый незначительный бонус, который удается отыграть у смерти хоть на небольшое время, здесь приравнивается к победе.
- Прости, Джеймс, но это звучит ужасно.
- Просто тут приходится мыслить другими категориями, - излишне резко отозвался Уилсон. – Победа врача для пациента - когда он излечивает, изгоняет болезнь. А, на самом деле, если ты не инфекционист и не хирург, то ты вообще никого никогда не излечиваешь, ты только лечишь. Поэтому если тебе нужны триумфы излечения… или ты не можешь вынести половинчатых решений, то у тебя мало путей в медицине. А мы, остальные врачи, радуемся тому, что продлеваем жизнь пациента насколько можно и не даем болезни ограничивать эту жизнь.
- Прости меня, - повторил Виктор, поглаживая его руку. – Я не должен был такого говорить. Я ведь ничего не понимаю в этом. Хочешь, я музыку включу? Что тебе нравится?
- Джаз, - почти машинально отозвался Уилсон.
- О, я обожаю джаз. Спорим, я поставлю запись, которую ты не узнаешь?
- Думаешь? Я хорошо знаю джаз.
- Тогда спорим на желание. Закрой глаза.
Джеймс прикрыл глаза ладонью, пока Виктор поставил какой-то диск и включил воспроизведение. Несколько мгновений, пока из динамиков неслись звуки музыки, Уилсон сидел молча.
- Виктор, - не отрывая ладони от глаз, заговорил он, - это нонет Майлза Дэвиса, альбом «Рождение кула», 1949 года. Я действительно хорошо знаю джаз, так что можешь взять назад свое предложение о желании.
- И не подумаю, - покачал головой Виктор, и светлая челка упала ему на глаза. – Чего ты хочешь? – спросил он тихо, склонившись к Уилсону. Тот медленно убрал челку с его лица, проведя кончиками пальцев по скуле. – Почему я, Джеймс?
- С тобой очень спокойно и удобно, - невпопад ответил Уилсон, и Виктор смеялся, когда он мягко завалил его на расстеленное покрывало.

~ ~ ~
1. Хрипы, слышимые без стетоскопа, на расстоянии.
2. Методи́зм - протестантская церковь, требующая последовательного, методического соблюдения религиозных предписаний.


Глава 4.

Пробуждение субботним утром, несомненно, сократило Уилсону жизнь на пару лет, потому что первое, что он, открыв глаза, увидел - была крыса, сидящая у него на груди. На самом деле, Стив Маккуин ради розыгрышей своего неугомонного хозяина рисковал еще сильнее, потому что, не подави Уилсон своего первого порыва, несчастная крысиная жизнь оборвалась бы в тот же момент.
Однако, гуманизм и сострадание, которые, несмотря ни на что, оставались ведущими чертами в характере Уилсона, победили, и он с некоторой брезгливостью запихнул Стива назад в его клетку.
Когда хозяин злополучной крысы проснулся через пару часов и встал с кровати, то попал ногой в таз с ледяной водой.
- Разыгрывать тебя перестает быть интересным, - пожаловался Хаус за завтраком, вяло ковыряясь в омлете с грибами.
- Если твоя крыса еще раз окажется в моей постели, я тебя в клетку посажу, - хмуро отозвался Уилсон, ставя на стол тарелку с тостами.
- Ну, конечно, в твоей постели можно спать только телеактерам, а киноактерам туда вход воспрещен?
- Хаус, ты не опаздываешь? – перебил его Джеймс, надеясь прекратить этот разговор.
- О, да! Я ведь так боюсь припоздниться на встречу с профессиональным козлом-болтологом! Мы еще не закончили, Джимми, не надейся.
- Не надеюсь, - вздохнул Уилсон.
*
Дверь ударилась о стену с такой силой, что с потолка едва штукатурка не посыпалась. Доктор Лэндлоу меланхолично поднял глаза, проверяя, не рухнула ли люстра, как делал всякий раз, когда этот приду… пациент распахивал дверь ударом трости. То есть, практически, в каждый его приход.
- Тринадцать минут, - без раздражения в голосе констатировал психотерапевт, сверив время по стоящим на столе часам с открытым механизмом.
- Чертова дюжина? Ну, тогда, наверное, это темные силы меня задержали по дороге, - отозвался пришедший, даже не притворяясь смущенным, и завалился на кушетку.
- Доктор Хаус, пожалуйста, - попросил Лэндлоу, жестом указывая на кресло перед своим столом.
- Почему мне нельзя лежать на кушетке? – капризно проворчал тот, неохотно вставая.
- Потому, что во время сеанса психотерапии вы на ней заснули как-то раз…. Раз пять или шесть, если быть точным.
- О, ну я-то работаю настоящим врачом: нагрузки, авралы, прием в клинике… сами понимаете – мне хотелось спать.
- Как ваша бессонница?
- Сейчас у меня все в порядке, спасибо. А как ваш супружеский секс?
- Доктор Хаус.
- Я просто пытаюсь поддержать светскую беседу, стараюсь быть вежливым.
- Отлично, теперь, возможно, вы будете не таким вежливым и перестанете хамить? Вы пытались расписывать причинно-следственные цепочки ваших поступков, приводящих к эмоциональному саморазрушению, как мы с вами обсуждали в прошлый раз?
- Я начал, а потом вспомнил, что я не гей и бросил.
- Ясно… ладно, попробуем воссоздать сейчас это вместе…
- Простите, док, вы милый и все такое, но я не по этой части. Вот есть у меня друг, который на четвертом десятке решил вылезти из подполья и сменить руль на правосторонний… Могу познакомить.
- Давайте поговорим о вашем друге, доктор Хаус, - предложил Лэндлоу, пытаясь поймать взгляд своего пациента, но тот был прикован к вращающимся шестеренкам часов. – Он все еще живет в вашей квартире? – в ответ неопределенный жест, который можно принять за кивок. – Он не хочет съезжать или вы не хотите, чтобы он съезжал?
- Да, я просто в восторге от шума фена по утрам и очереди в ванную.
- Ну, учитывая ваш характер, если это единственные претензии – то вы и вправду в восторге. Почему вы хотите, чтобы он остался? Из-за бессонницы?
- Моя бессонница тут вообще не причем! Когда Уилсон ночует у своего… приятеля… я все равно хорошо сплю.
- Вас задевают его романы? Вы не первый раз упоминаете об этом факте. Почему вас это задевает? Вы страдаете гомофобией?
- Нет, - мрачно буркнул Хаус. – Уилсон не гей. Он не был геем все те десять лет, что мы знакомы.
- Ученые придерживаются теории о том, что ориентация определена с рождения, так что, очевидно, все же был. Вам неприятно, что он не доверился вам или что… лишил вас шанса?
- Это вы на что сейчас намекаете? – поднял голову Хаус.
На какой-то миг Лэндлоу понадеялся, что все же встретится с ним глазами, но в последний момент его пациент отвел взгляд в сторону.
- Я просто спрашиваю. Хаус, оглянитесь на ваши поступки за последние годы – начиная от прогрессирующей наркозависимости и заканчивая судебным преследованием – это все похоже на результаты обдуманных, взвешенных решений? Складывается такое ощущение, что вы сознательно выбираете саморазрушающую модель поведения. Зачем?
- Вы что, еще ответа ждете? – спустя мгновенье отозвался Хаус. – Вы его не услышите. Вы деньги получаете не за то, чтобы я обосновывал ваши безумные теории.
- Существует, как минимум, несколько вариантов ответа. Учитывая, что у вас самодеструктивная модель по подростковому типу поведения… да, именно так, доктор Хаус… то это может быть вид мести окружающим за то, что вам вернули жизнь, когда вы об этом не просили, и за такую цену, которую вы не готовы были платить. Вполне типичная подростковая реакция – разрушение своей жизни в отместку другим. А есть второй вариант…
- Сгораю от нетерпения… - саркастически пробормотал Хаус, занятый попытками уравновесить трость на ребре ладони.
Лэндлоу со вздохом снял очки и потер высокий, с залысинами, лоб.
- Дело в том, что существуют люди, которым вообще ничего не нужно, если они не могут получить желаемое. Никаких компромиссов, никаких половинчатых решений. Фанатично-максималистское поведение. Тоже свойственно подросткам, в основном.
Трость с грохотом упала на пол, и Хаус получил несколько мгновений передышки.
-И чего же я, в этом случае, так желаю, что разрушаю сам себя с досады, что не могу это получить?
- Это вы мне скажите, доктор Хаус. Чего вы хотите?
- Всего понемножку. Лекарство от рака, свободу слова, свободу совести, мир во всем мире, прекращения военных действий американцами на Востоке, порно на бесплатных…
- Доктор Хаус. Пожалуйста. Разумеется, это не единственные варианты – это может быть еще обход подсознательного запрета на суицид, например… и многое другое. Я не могу за вас решить, какой вариант соответствует истине. Вы ничего не хотите рассказать?
- Нет, спасибо, - покачал головой Хаус, забрасывая в рот таблетку викодина. Психотерапевт жестом предложил ему стакан воды, но Хаус лишь отрицательно покачал головой.
- Таблетки помогают? – спросил Лэндлоу и получил неопределенное пожатие плеч в ответ. – Доктор Хаус, что вас связывает с Уилсоном?
- Что это за вопрос? Я не знаю, что вы имеете в виду, но, когда нам случалось ночевать в одной постели, мы спали строго под разными одеялами.
Если подумать, то взрослым людям, какими бы близкими друзьями они ни были, обычно вообще не приходится ночевать в одной постели. Хаус был благодарен, что Лэндлоу не заострил на этом внимания.
- Это похоже на созависимость, - напрямик отозвался Лэндлоу, глядя на часы. Шестеренки вертелись, и крутились стрелки, отсекая минуту за минутой. Хаус в первый раз с начала сеанса посмотрел ему прямо в глаза. – Ее можно рассмотреть на примере классической системы психоанализа: Эго, Супер-Эго и Ид. Ид – начало беспорядочное и полное энергии, которое стремится к удовлетворению желаний и не сковано никакими рамками. Супер-Эго – начало, ограничивающее Ид, приводящее его действия в соответствие с требованиями морали, формируется обычно в детстве под влиянием отца или аналогичного лица. Эго примиряет два начала и осуществляет контакт с окружающим миром, согласно поставленным задачам.
- Я знаю теорию Похотливого Старого Козла Фрейда.
- Не сомневаюсь. При отрицательном шаблоне, когда отец не становится прообразом Супер-Эго – например, при конфликтных отношениях в семье – формирование Супер-Эго может нарушаться. Так как полное главенство Ид убьет любую личность в обществе, то Эго ищет кого-то в окружении, кто будет выполнять роль Супер-Эго. Что-то вроде вынесенной отдельно совести. При самодеструктивной модели поведения, когда задачей стоит окончательно разрушение личности, Эго контактирует с миром согласно именно этой задаче. То есть делает все, чтобы личности было легче разрушаться.
- Вы считаете, что Уилсон – моя совесть?
- А вы? Это не исключено. Он занял эту позицию, когда ваше саморазрушение еще не достигло таких размеров или еще не существовало вовсе, и вы искали способ успешной адаптации. Теперь уже не ищете.
- Мне давно нужно не это…
- А что?
Вопрос повис в воздухе, и через полминуты Лэндлоу понял, что отвечать Хаус не собирается. Шестеренки в часах вертелись, и крутились стрелки.
- Боюсь, наше время вышло, - наконец сказал психотерапевт.
С неожиданной скоростью, учитывая его больную ногу, Хаус встал с кресла.
- Вот и чудно. До встречи на следующей неделе, док.
- Доктор Хаус. Сядьте, пожалуйста. Не будет никакой встречи на следующей неделе.
- Вы куда-то уезжаете? Съезд Самых Бесполезных Врачей Года?
- Я никуда не уезжаю. Это вас здесь не будет.
Хаус оглянулся по сторонам.
- А где я буду?
- Где угодно, только подальше от моего кабинета. Хаус, мы встречаемся с вами полгода. Это двадцать четыре встречи. Вы так и не заговорили. Наши сеансы проходят по прежней схеме – я рассказываю вам, что вы, по моему мнению, должны чувствовать. Ваша социализация по-прежнему на нуле, если не отрицательна. Ваша зависимость только прогрессирует. Знаете, как это называется? Провал терапии. Я не вижу смысла продолжать это «лечение» и не имею морального права брать за это деньги. Тем более, что, если вы не предпочитаете в определенных кругах отзываться на имя «Лиза Кадди», то чеки выписываете не вы. Я не знаю, кто и какую руку вам вывернул, чтобы загнать на психотерапию, но передайте этому человеку, что из насильственной терапии ничего не выйдет. Удачи.
*
Дома обнаружилось, что Уилсон отбыл в неизвестном направлении и, прикинув, позвонит ли тот сам, чтобы уточнить, как прошел сеанс психотерапии у его друга, Хаус достал мобильный телефон и набрал номер.
- Ваш с Кадди мозгоправ спекся, - с ходу сообщил он, как только услышал голос Уилсона в трубке.
- Ты не забыл стереть отпечатки пальцев и закопать труп? – невозмутимо спросил тот.
- Нет, я все сделал, как показывали в CSI. Ты будешь моим алиби.
- Увы, я должен отказаться от такой чести. Я за городом и вернусь только поздно вечером или завтра утром.
- Да, знаю, я нашел твою записку.
- Я ничего не писал, Хаус.
- Я заметил. Это был сарказм. Можешь посмотреть значение этого слова в толковом словаре – у актера он наверняка должен быть.
- Каждый, кто проведет с тобой хоть пару часов, узнает значение этого слова на собственной шкуре, Хаус, - в тон ему ответил Уилсон. – Мы в загородном клубе…
- Мне это так интересно узнать! Это тоже был сарказм, - сказал Хаус, нажимая отбой.
* * *
По счастью, рабочий день Виктора в этот понедельник начинался в 6:30 утра, поэтому он не стал делать проблемы из того, что они с Уилсоном завтракают обезжиренными и обессахаренными овсяными хлопьями в половине шестого. После этого у Уилсона еще хватило времени вернуться на квартиру Хауса, переодеться, приготовить на скорую руку второй завтрак и в семь утра позавтракать снова - недиетическими оладьями с медом. Такой утренний ритуал с некоторыми поправками продолжался уже шесть недель с лишним и надоел ему до смерти.
- У меня не гостиница, Уилсон, - хмуро сообщил ему Хаус за завтраком, - чтобы тебе нужно было отмечаться до какого-то срока.
- Я тоже так подумал. Наверное, будет лучше, если я … перееду к Виктору… я все равно остаюсь там практически каждую ночь. Глупо, что я приезжаю к тебе на квартиру каждое утро, чтобы переодеться перед работой.
- Очень глупо, - подтвердил Хаус. – Твой переезд меня мало беспокоит, а вот по блинчикам я буду скучать.
- Я кормлю тебя ленчем, обедом, а подчас и ужином – разберись уж с завтраком сам! – сухо ответил Уилсон, стараясь не показать, как его задела реплика Хауса. – Вечером соберу вещи.
- Так, а вот теперь ты меня напугал. Такое впечатление, что ты как будто бы и не шутишь.
- А я и не шучу.
- Уилсон, хватит, День Дурака в апреле, а сейчас только конец ноября.
- Я не шучу. Я съезжаю.
- Черт возьми, Уилсон, ты в своем уме?! – вышел из себя Хаус, резко отодвигаясь со стулом от стола. – Да ты с этим парнем почти незнаком! У меня с пакетом молока с нижней полки холодильника более длительные отношения!
- У нас просроченное молоко в холодильнике? Оно должно быть просроченным, потому что я встречаюсь с Виктором два месяца.
- Нет, у него срок годности истекает только в феврале.
- Зачем ты держишь молоко длительного хранения в холодильнике? – заинтересовался Уилсон.
- На случай нападения молокоедов из космоса. Не отвлекайся от темы, Джимми-бой.
- Господи, Хаус, ты съехался со Стейси через неделю после вашего свидания!
- Это совсем другое дело, - неохотно огрызнулся Хаус.
- Почему? И вообще тебе надо радоваться – никаких проповедей, никаких укоризненных взглядов на то, как ты принимаешь свой проклятый викодин, никакого шантажа, чтобы ты тащил свою задницу в больницу без опозданий!
- Да, черт возьми, я просто охрененно рад! – рявкнул Хаус, поднимаясь на ноги.
- Хаус!
- Иди ты на хрен, Джимми! – сообщил ему друг, захлопывая за собой дверь кухни.
- Хаус! Хаус, мы на работу опоздаем! Хаус! Черт возьми… - вздохнул Уилсон.
И почему он решил, что сейчас подходящий момент для такого разговора?


Глава 5.

Уилсон как раз перечитывал очередной отчет по отделению перед сдачей, когда к нему в кабинет ввалился Хаус с историей болезни в руках.
- Снимай тот диагноз, который ты поставил – ценю твою онкологическую настороженность, хотя, конечно, только идиот мог предположить, что это аденокарцинома – ставь полипоз нисходящей ободочной кишки и переводи его на гастроэнтерологию, - выпалил Хаус на одном дыхании.
- Хорошо, - откликнулся Уилсон, даже не подняв глаз от отчета, и протянул руку за историей. – Давай сюда.
- Пожалуйста, - любезно ответил Хаус, швыряя папку через весь кабинет в самый дальний угол.
После этого Уилсон волей-неволей должен был оторваться от отчета:
- Это что сейчас было, Хаус?
- Что? А, это. Это я хотел как-нибудь незаметно намекнуть тебе, что хочу с тобой поговорить. Когда я познакомлюсь с твоим маленьким секретом?
- Дай подумать… У нас сегодня среда? Значит… никогда. Зачем тебе это?
- Я должен знать, кому ты теперь портишь нервы своим феном. Солидарность жертв террора.
- Виктор не жертва террора – он встает еще раньше меня.
- Когда, Уилсон? – настойчиво повторил Хаус. – Рано или поздно, мы все равно встретимся, раз уж ты живешь с ним.
- Если от меня что-то будет зависеть хоть в малейшей степени, то это произойдет поздно, - ответил хозяин кабинета, встав с кресла, чтобы поднять историю болезни.
Когда он обернулся, Хаус выливал кофе на его отчет.
- Упс, - с преувеличенным сожалением воскликнул он, подняв глаза на Уилсона, и вышел из кабинета так быстро, как только мог.
Онколог сел обратно за свой стол и посмотрел на погубленный отчет.
- Придурок, - вполголоса пробормотал он.
*
- Ты сегодня не заехал за мной, - заметил Виктор после ужина, когда, лежа рядом, они читали: один - газету, а второй - текст роли.
- Прости, задержался на работе. Мне пришлось переделывать отчет – на первую версию Хаус вылил кофе.
- Случайно? – удивленно поднял голову Виктор.
- Не совсем… У него новая идея: хочет познакомится с тобой.
- Я не против. Почему бы и нет? Ты же знаком с теми, с кем я снимаюсь… Ну, просто друзей-то у меня в Джерси нет.
- Если хочешь приобрести себе друзей – на встречу с Хаусом можешь надежд не возлагать.
- Думаешь, я ему не понравлюсь? – вскинул Виктор светлую бровь.
Уилсон уже успел окончательно выяснить, что тот и вправду был натуральным блондином, но контраст волос и очень темных глаз его по-прежнему удивлял.
- Думаю, нет, - не колеблясь, откликнулся Уилсон.
- Вообще-то я обычно умею находить общий язык с людьми, - возразил несколько уязвленный Виктор.
- Хаус не человек.
- Он сорокалетний мужик, без подруги, без семьи и без здоровья – тут у любого тараканы в голове заведутся! Ты его представляешь каким-то монстром!
- Я не представляю… - начал Уилсон и осекся, - или представляю? Хорошо. Я вас познакомлю. Хотя я все еще уверен, что ты ему не понравишься.
- Пригласи его к нам на ужин.
- Нет, с Хаусом лучше знакомиться на нейтральной территории, - ответил мужчина, снимая телефонную трубку.
- Джеймс, ты замечаешь, что говоришь о нем как о каком-то давнишнем коварном противнике? Ты действительно так воспринимаешь вашу дружбу? Стоит ли она тогда того, чтобы ее поддерживать?
Уилсон на пару секунд замер, но только он собрался что-то сказать, как на том конце провода сняли трубку.
*
Заманить Хауса на встречу оказалось поразительно сложно. Из всех знакомых Уилсона Хаус был единственным, кто умудрялся, настояв на выполнении какой-то своей идеи, заставить окружающих потом уговаривать его поучаствовать. Впрочем, если смотреть шире, из всех знакомых Уилсона Хаус много в чем был единственным.
Столик на троих в итальянском ресторанчике показался Уилсону достаточно нейтральной территорией, так что там они и встретились.
- Добрый вечер, - с самой своей обаятельной улыбкой выдал Виктор, и у Уилсона сразу появились плохие предчувствия – Хаус был не из любителей «обаятельных улыбок». – Джеймс много рассказывает о вас. Я – Виктор Лидз, можно просто Виктор или Вик, - сообщил он, протягивая руку.
- А я доктор Грегори Хаус, можно просто доктор Хаус, - откликнулся диагност и первым сел за стол, игнорируя протянутую руку.
Виктор несколько обескуражено замер на полмгновенья, а потом опустил руку и тоже занял свое место. Уилсон открыл было рот, желая сказать что-нибудь просто для того, чтобы не дать Хаусу задать тон разговору, но в этот момент у него зазвонил мобильный телефон и, машинально извинившись, он ответил.
- Доктор Джеймс Уилсон. Да… да, слушаю… - пару мгновений он просто молча кивал, словно собеседник мог его видеть. – Как его зовут, еще раз, пожалуйста? Опухоль яичка, да? Герминативная? Что? Сейчас не самое удобное время, Гарри… Да. Да, я понимаю. Нет, я не оспариваю назначение противорвотных. Или оспариваю? Подожди, мне надо посмотреть рецептурный блокнот, - он зажал телефон плечом, доставая блокнот из кармана. Официант, бесшумно возникший из полумрака зала, склонился к Уилсону и тихо указал:
- Прошу прощения, сэр, но у нас нельзя говорить по мобильному телефону в зале. Вы можете поговорить в холле.
- Хорошо, - кивнул покорно Уилсон, поднимаясь из-за стола. – Гарри, подожди минуту, я сейчас.
- Он, между прочим, жизни спасает, - сообщил Хаус официанту. – Кстати, если у вас есть яйца - в них тоже может завестись рак.
- Хаус, я вернусь через пару минут, - поспешно перебил его Уилсон, пока атмосфера не стала жуткой окончательно.
- Мясное меню или рыбное? – спросил невозмутимо официант, однако, несколько опасливо косясь на Хауса.
- Мне мясное, Джеймс, наверное, будет рыбу, - заметил Виктор, - а вы, доктор Хаус?
- Тащи и то, и другое. Винную карту не надо – я за рулем, а Джеймс не станет пить один. Пошел. Итак, - начал он, когда официант испарился, - значит, есть беззащитных зверюшек Амишам можно?
- Ну, я вообще-то не… - начал было Виктор, но осекся:
– Ты ведь все равно не перестанешь издеваться, так? Ладно, можешь считать, что я - Амиш. Тебе нога не мешает управлять машиной? Джеймс рассказывал… - слегка извиняющимся тоном добавил он.
- Джеймс вообще говорит о чем-то, кроме меня, или даже во время секса мое имя повторяет? – уточнил Хаус, открывая принесенное меню.
- Ну, вообще-то…
- Застенчивость выглядит привлекательно до двадцати лет, потом это уже пресно. Странно, что так смущаешься с твоей-то профессией…
- Я же актер, а не хастлер.
- А что, есть разница? – тут же парировал Хаус.
- Собственно…
- Я что-то пропустил? – спросил подошедший Уилсон, садясь на свое место.
- Один интересный диалог, - кратко ответил ему Виктор
- Вы готовы сделать заказ? – прошелестел официант, появившись будто из-под земли.
- Свиные ребрышки, - выдал Хаус, захлопывая меню.
- Я хочу дорадо, - заметил Уилсон.
- Мы обычно готовим эту рыбу на двоих, - сказал официант, забирая меню у Хауса.
- Ты как? – повернулся Джеймс к любовнику.
- С удовольствием съем рыбу.
- Мы возьмем дорадо на двоих, - кивнул Уилсон, и официант, забрав меню, исчез.
Хаус встал.
- Мой сериал начинается через полчаса, и надо еще покормить крысу, так что - счастливо оставаться.
Уилсон поднялся следом за ним и, несмотря на это, успел поймать его за локоть уже на выходе из зала.
- Какого черта, Хаус? – тихо спросил он.
- А я уже увидел все, что хотел, - высвободил руку тот. – Удачи, Джимми.
Когда Уилсон вернулся за столик, Виктор встретил его встревоженным взглядом.
- Он обиделся?
- Ты не сможешь обидеть Хауса, - спокойно отмахнулся Уилсон.
- А что это было тогда?
- Он – хам, и со странностями. Ты привыкнешь. И, надеюсь, ты любишь свиные ребрышки, потому что он ушел после того, как сделал заказ…


Глава 6.

- У нас есть пациент! – радостно сообщила Кэмерон, примерно, за неделю до Рождества. – Его перевели из пульмонологии.
- Они не могут найти, где у него легкие? Пусть попробуют поискать в грудной клетке, довольно часто они где-нибудь там, - меланхолично отозвался Хаус, не открывая глаз.
- Очень смешно. У него фебрильная температура, слабый сухой кашель, сильная интоксикация, одышка, выраженная слабость…
- У него пневмония, - перебил ее Хаус, тренируясь в заочной диагностике. – Отправь его восвояси, а я пока схожу к Кадди - скажу, чтобы она выгнала всех наших уважаемых некомпетентных козлов из пульмонологии, которые не в состоянии сами диагностировать воспаление легких.
- Они его диагностировали, - возразил Чейз. – Просто преподобный Тейлз….
- Он священник? – открыл-таки глаза его начальник. – Исключено. Я не вынесу священника в пределах досягаемости за неделю до Рождества: с меня и так хватит всех этих ангелочков, церковных хоров и служб. Отправь его лечиться чудесами Господними.
- Где же ваш рождественский дух, Хаус? – заинтриговано спросил Форман. – В супермаркете Санта-Клаус не дал вам посидеть у него на коленях?
- Нет, он мне сказал, что это место ты у него застолбил еще в том году – так рвался уверить его, что ты – хороший мальчик. Попроси у него немного медицинских способностей в этом году, раз на прошлое Рождество их все раздали другим.
- Заканчивайте пререкаться. Преподобный Тейлз поступает в пульмонологию с нижнедолевой пневмонией восьмой раз за последние полтора года, и они не знают, в чем причина.
- Конечно, не знают, Чейз, - пожал плечами Хаус. – Мы же уже решили, что они -некомпетентные козлы. Наверняка ваш милый священник поимел какого-нибудь мальчишку из церковного хора и поимел от него ВИЧ-инфекцию. Кэмерон, отправь кровь в лабораторию. Форман, подними прошлые госпитализации – возможно, он уже получает где-то лечение от ВИЧ. Чейз, осмотри пациента. Будешь щупать его - не забудь попросить отпустить тебе грехи за привычку брать по тридцать сребреников.
- Ну, вам-то разрешать пальпировать священника вообще нельзя – у вас вся кожа с ладоней слезет.
- Я, в отличие от некоторых, не люблю лапать мужиков, так что переживу. Пошли.

Уилсону с утра судьба преподнесла череду самых неприятных сюрпризов для врача, заботливо припрятав их в историях болезни. Лучше не стало ни одному пациенту, а некоторым стало значительно хуже. Поэтому он был даже рад отвлечься, когда через балконную дверь к нему ворвался Хаус.
- Мне подсунули пациента, - пожаловался диагност с порога.
- Какой ужас, можно подумать, что ты – врач! Что говорит полиция?
- Он священник!
- У меня есть один знакомый врач-диагност, который однажды в лекции объяснял студентам, что любой человек, даже наркоман, имеет право на дифференциальный диагноз.
- Я предпочел бы наркомана.
- Не сомневаюсь, - сухо ответил Уилсон. Настроение снова упало.
- Тебе сегодня так идет к глазам этот красный галстук – прямо тон в тон, кстати, выпиши мне еще викодина, Джимми, - на одном дыхании выпалил Хаус.
- Я выписывал тебе рецепт только что, куда делись все твои таблетки?
- Сам удивляюсь… Думаю, может, Чейз у меня ворует?
- Хаус.
- Ответ по абсурдности соответствует вопросу, Уилсон! Ну, давай, выпиши таблеток – мне и так приходится работать в Хануку.
- Ханука – рабочие дни, - возразил онколог.
- Празднуешь в этом году?
- Да.
- И Виктор тоже?
- Да.
- Ему нравится?
- Да.
- А тебе с ним весело?
- Да.
- Ты кончаешь с ним?
- Хаус!
- Извини, просто решил проверить, не заело ли тебя на слове «Да». К сожалению, нет, а то я у тебя еще раз рецепт попросил бы.
- Мне работать надо, - сообщил Уилсон. Настроение испортилось окончательно.
- Выпиши мне рецепт, и я испарюсь на пару часов – в обед можешь оплатить мне еду.
- Меня не будет на обеде, я уезжаю на семинар в…
- Да-да-да, это очень интересно. Рецепт, Джимми-бой.
Неохотно Уилсон взял свой блокнот и заполнил очередной бланк.
- Это на следующие две недели, Хаус, раньше можешь ко мне и не приходить.
Джеймс постарался, чтобы это прозвучало строго, но Хаус-то его, конечно, проигнорировал. Он вообще всегда все игнорировал насчет своей жизни, пока не становилось слишком поздно.
Уилсон глянул на свой блокнот и подумал: а не стало ли уже слишком поздно?

Хаус оглядел свою персональную детсадовскую группу.
- Какие результаты, мои дорогие энцефалопаты(1)? – ласково спросил он, снимая колпачок с маркера.
- У Тейлза нет увеличения лимфоузлов, нет отделяемого при кашле, нет дистантных хрипов…
- Нет хвоста, нет рогов, нет каблуков, нет пирсинга короля Альберта… - перебил Чейза Хаус. – Мы так и до завтра не закончим. Попробуй поработать чайной ложкой серого вещества, которая прячется под золотыми волосами, и скажи что-нибудь, от чего есть толк.
- Сухой кашель, выпот в плевральную полость справа на уровне угла лопатки, выслушиваются средне- и мелкопузырчатые хрипы, больной истощен…
- Конечно, он истощен, - отозвался Хаус, записав клиническую картину на доску. - У него восьмая пневмония. Есть что-нибудь, что мне не мог бы сказать любой случайный человек без медицинского образования?
- Пришел ответ из лаборатории. У него нет ВИЧ, - вместо Чейза ответила Кэмерон.
- Очень печально. Для нас, конечно, не для него. Хотя я не знаю точно, чем модно болеть в среде священников. Итак, какие соображения роятся в ваших пустых головах?
- Это может быть рак легких, - предположил Форман.
- И снова мы аплодируем нашему Капитану Очевидность. Где его томограмма? Дети мои, если вы будете бегать ко мне по каждому пустяковому случаю, прежде чем что-то сделать, то так и останетесь на уровне развития дождевых червей.
- Будем просить консультации доктора Уилсона? – спросил Чейз.
- Если тебе так хочется хоть одним глазом глянуть на Уилсона – можешь пригласить его на свидание, Златовласка. Возможно, он и согласится – Джимми у нас жалостливый.
- Может быть, Уилсон сумеет вытащить из Тейлза анамнез прошлых заболеваний, - неохотно заметил Форман.
- Ты ничего не узнал? За каким чертом ты тут числишься в штате?
- Он неконтактен…
- Значит, я хочу, чтобы ты его анамнез выяснил под пытками! Будет возмущаться – напомни про инквизицию, - велел Хаус на прощание, направляясь к Уилсону.
- Мне нужно, чтобы ты осмотрел священника, - без предисловий сообщил Хаус онкологу.
- На моем отделении полно других квалифицированных врачей, - слабо попробовал возразить Уилсон, поднимаясь из-за стола и выходя в коридор, пока Хаус, сетуя на «обленившихся онкологов», придерживал ему дверь.
- Ну, у меня есть знакомый диагност, бегающий от пациентов, как от пожара, - задумчиво рассуждал идущий Уилсон, придерживая Хауса за локоть, чтобы было легче подстроиться под неровный, размашистый шаг друга. – Это любопытно, потому что я уверен - он тратит гораздо больше энергии, чем если бы просто сидел рядом с пациентом и игнорировал бы его, прокручивая у себя в голове любимые мультики, как он делает, когда я пытаюсь наставить его на путь истинный. Это любопытно еще и потому, что я трачу столько времени на эти попытки, что, по идее, он должен был уже успеть посмотреть все серии, включая вставочные эпизоды, воскресные повторы и дочерние ответвления. Есть два варианта: либо он крутит в своих гениально-безумных мозгах кроме мультиков еще и доклады Гринписа - ибо они бесконечны - либо он самостоятельно додумывает продолжения. Если верен последний вариант, то Дафни и Вэлма теперь обе -обладательницы четвертого размера и дрессируют Скуби-Ду топлесс…
Хаус тихо рассмеялся, представив себе такую картину, и в этот момент понял, что Уилсон завел его в палату.
- Какого черта? – возмутился диагност, высвобождая руку.
- Прости, Хаус, каюсь, я состоял в сговоре с Кадди по заманиванию тебя к твоему пациенту. Правда, если тебе от этого будет легче, - тихо сказал он, приблизившись к Хаусу почти вплотную, - мне не стыдно.
Форман, стоявший рядом с постелью старого священника, внимательно наблюдавшего за этой сценой, наклонился к пациенту и громко сказал:
- Это ваш лечащий врач – доктор Хаус и доктор Уилсон, его друг.
Специализацию Уилсона обычно старались озвучивать перед пациентами только по необходимости.
- Очень рад вас видеть, доктор, и вашего супруга тоже, - не слишком внятно ответил священник с доброй улыбкой на бледном лице, приветливо кивая опешившим на мгновенье врачам.
- ДРУГА! – закричал Форман на ухо Тейлзу.
Тот улыбнулся еще радостнее и закивал еще быстрее.
- Да-да, и супруга.
- Он абсолютно глухой, и у него сломался слуховой аппарат, - обычным голосом сказал Форман, передавая историю болезни Милтона Тейлза, 70 лет, Уилсону. – Удачи.
- Я на нем не женат! – громко сообщил онколог, указывая на Хауса.
- Ну, конечно, не жена, - подтвердил Тейлз. – Я абсолютно уверен, что вы равны в вашей паре, ибо равенство – это залог и ключ к любому удачному браку, сохранению нежности и любви, приятию и…
- Я надеюсь, ты не возражаешь, если я оставлю тебя разбираться с этим убеждением? – спросил Уилсон у Хауса. – Потому что я не могу потратить остаток рабочего дня на объяснения по поводу семейных уз.
- О, я уверен, что Хаус будет в восторге, что хоть так сможет примерить на себя статус женатого человека, - шелковым голосом заметил Форман.
- Так, я не хотел грешить в преддверии Светлого Рождества, но это перебор – Форман, пошел обыскивать келью пациента, - заявил Хаус, и на этот раз тому показалось, что, против обыкновения, его шеф и вправду раздражен, а не просто наслаждается собственным сарказмом.
Форман ушел. Тейлз по-прежнему что-то рассказывал о любви, преданности, верности с доброй улыбкой очень старого человека, частично уже достигшего нирваны. Уилсон, участливо кивая, помог ему сесть, наклонив вперед, спустил больничную рубашку с невероятно худого тела пациента и начал простукивать грудную клетку. Тейлз напоминал обтянутый плотной кожей скелет - такое даже Хаусу редко приходилось видеть, и перкуссия давала такие четкие звуки, что просто хоть на учебные кассеты записывай. Однако, Хаус-то поймал себя на том, что не столько слушает перкуссию, сколько смотрит на красивые гладкие руки Уилсона, выглядящие особенно ухоженными, загорелыми и здоровыми при таком контрасте. И, как это ни было ужасно, какой-то неправильный жар все-таки прокатился по коже при мысли о том, что еще могут делать такие чуткие руки врача. Хаус плотнее оперся на трость, надеясь перенести как-нибудь вес тела с ноющей ноги и недоумевая, почему он вообще остался в палате. Но уйти все равно не смог. Уилсон закончил, попрощался улыбкой с пациентом и, скользящими ласкающими движениями смазывая руки антисептиком, сказал Хаусу:
- Ну, так я не услышал ничего, что свидетельствовало бы об опухоли, но, конечно, следует сделать МРТ – мне не нравится его истощение. Дай мне потом посмотреть результаты.
- О’кей. Иди, Джимми-бой, свободен. Я еще поговорю с пациентом.
- Ты не заболел? Ладно, до встречи.
Уилсон ушел, а Хаус тяжело дохромал до кресла и сел.
- У вас очаровательный супруг, - сообщил ему Тейлз. – Вы наверняка очень счастливы.
Очень хорошо, что старенькому священнику не удалось расслышать, что именно Хаус произнес в ответ на это.

~~~
1 - Энцефалопатия (от греч. enképhalos - головной мозг и pathos - страдание, болезнь), собирательный термин, обозначающий органическое поражение головного мозга невоспалительного характера.


Глава 7.

Хаус с удовольствием пользовался своей репутацией гениального и непонятого безумца, когда ему нужно было прикрыть перед другими, что он и сам себе не в состоянии объяснить смысла своих действий. Например, как сейчас, когда он не просто согласился заехать за Уилсоном к его… актеру, но и поднялся на пятый этаж в квартиру - это с его-то любовью к лестницам. Дверь ему открыл Виктор, одновременно жестом приглашая войти.
- Джеймс звонил сказать, что задерживается. Проходи. Чай, кофе? У Джеймса, кажется, пиво было в холодильнике…
- А он в курсе, что в кинотеатрах есть такие любопытные штучки, которые называют расписанием сеансов? – вопросил Хаус риторически. – Это, конечно, диктатура, но они оправдывают их позорное существование тем, что зрителям якобы надо заранее знать, во сколько приходить на просмотр.
- Я уверен, что он успеет. Джеймс задержался в больнице…
- О, спасибо, что просветил, а я-то решил, что он после работы на часок-другой обычно заглядывает в клуб садо-мазо.
- … Он сказал, что получил какие-то важные результаты, но я не очень разобрался. Я не силен в медицинских терминах, - продолжил Виктор, оставляя последнюю реплику Хауса без внимания.
- Это неудивительно. О чем вы с Уилсоном вообще умудряетесь разговаривать, кроме секса? Ты пересказываешь ему серии Бивиса и Батхеда?
- Не мог бы, даже если бы захотел – у меня нет телевизора.
- Ты читаешь ему познавательные куски из Библии по вечерам, чтобы развлечь? Или, чтобы помочь ему с умирающими пациентами, подбираешь отходные молитвы?
- Ну, возможно у него есть с кем посоветоваться насчет своих пациентов на работе, а дома ему хочется видеть спокойствие и симпатичную мордашку? – усмехнулся Виктор, ставя перед Хаусом принесенную из кухни бутылку пива и высокий бокал.
- А еще какой-нибудь прок от тебя, кроме как для украшения интерьера есть? – безучастно поинтересовался Хаус, отпивая пиво из горла.
- О, да, - с медленной улыбкой подтвердил тот, - есть. Очень большой… прок.
- Амиши отказываются тискаться на заднем ряду кинотеатра? Иначе логичнее было бы, если бы он звал в кино тебя.
- Ты думаешь, он позвал тебя, чтобы потискаться в романтическом сумраке кинотеатра? – рассмеялся Виктор. – Есть еще что-нибудь, что мне надо знать о вас, ребята?
- Ревнуешь?
- К тебе? О, нет. Кроме того, я не люблю Хичкока – это нездоровое зрелище.
- Это говорит актер сериала, в котором 300 серий выясняется, от кого главная героиня понесла ребенка в первой? При том, что большую часть времени она не помнит, ни кто это был, ни что родила ребенка, ни своего имени, ни того, что этот сюжет повторяли уже раз пятьсот.
- А это мне говорит человек, который смотрит эти сериалы? Мне-то за это деньги платят.
- Я же говорил, что разницы между актером и хастлером нет.
- Ты в таких препинаниях сам от себя не устаешь, Хаус? В любом случае, я – пас.
- Ну, насчет этого я и не сомневался. То, что ты – пассив, видно сразу, - рассеянно съязвил Хаус, оценивающе разглядывая гостиную, выдержанную в едином сверхминималистичном стиле, где не было места никаким признакам жилого помещения. В целом, возможно, она смотрелась бы и неплохо, если бы не было ощущения, что обстановка целиком сошла со страниц какого-то каталога мебели. Правда, Уилсон наверняка смотрится здесь… органично. Он выглядит органично в любом окружении.
Уилсон открыл дверь своим ключом и с порога начал извиняться за опоздание. Извинялся он перед Хаусом, а смотрел на своего любовника, что раздражало невероятно.
- Я получил томограмму твоего пациента с пневмонией…
- Джеймс, - попросил Виктор мягко, - прошу, не перед моим ужином. Поговорите по дороге, пожалуйста.
- Да, прости, нам в самом деле пора. Жаль, что ты не можешь пойти, - заметил он, осторожно целуя Виктора на прощание в щеку, пока Хаус изображал рвотный позыв.
- О, да, Хичкок – гений, - подтвердил Лидз, с удовольствием подставляясь под поцелуй, - но мне на натурные съемки к трем часам ночи, и надо немного поспать.

- Он ненавидит Хичкока, - сообщил Хаус, когда они сели в его машину.
- Знаю. Так вот, насчет твоего пациента – никаких новообразований у него в легких не обнаружено - я только что посмотрел томограмму. Возможно, истощение вызвано затяжными, часто повторяющимися пневмониями. Никаких других данных за онкологию нет. Короче, я считаю, что тут нет рака легких.
- Жаль, я надеялся, что это все же будет рак, и мне удастся спихнуть этого священника тебе, а самому спокойно отдохнуть в Рождество.
- А мне отдыхать в Рождество не нужно?
- Ты – еврей, тебе этот праздник не положен, - рассеянно откликнулся Хаус, останавливая машину на красный свет. Рядом встало ярко-синее спортивное шевроле. Хаус ни на секунду не отрывал взгляд от светофора, готовый в любой момент стартовать.
- Не будет ничего страшного, если тот проедет перекресток первым, - заметил Уилсон.
- Ты вообще меня не знаешь? Нет, такого позора я не переживу… - сообщил Хаус, вдавливая в пол педаль газа в ту же секунду, как сменился свет. Машина проскочила перекресток со скоростью всех пятидесяти с лишним миль в час, оставив посрамленного водителя ярко-синего шевроле далеко позади. Уилсон невозмутимо уперся коленом в переднюю панель, чтобы обезопасить себя от внезапного торможения.
- Я праздную Рождество в этом году, - после непродолжительного молчания сообщил он.
- Ты празднуешь? Или это твой Виктор хочет поводить рождественский хоровод вокруг трупа хвойного дерева? – уточнил Хаус, не отрывая взгляда от дороги.
- Это честно. В конце концов, он праздновал Хануку со мной. Я не такой уж ортодокс…
- Нет, это он - ортодоксальный методист, празднующий Хануку.
- Да, - согласился Уилсон, - Виктор – покладистый человек.
- Оно и видно, - ядовито заметил Хаус, паркуя машину у кинотеатра.
*
Утром за день до Рождества Хаус пришел на работу в отвратительном настроении. Разумеется, большинство людей, знакомых с Хаусом лишь поверхностно, наверняка сказали бы, что он всегда находится в отвратительном настроении, но те, кому приходилось работать и общаться с ним близко, знали, что ворчание гениального диагноста не идет ни в какое сравнение с теми моментами, когда Хаус по-настоящему зол.
- Уилсон имеет наглость опровергать онкологию – что еще мы можем предложить, мои дорогие рабы? Ты, - несколько предсказуемо указал Хаус в сторону Чейза.
- Может быть, рецидивирующая тромбоэмболия легочной артерии? – почти наугад отозвался тот.
- Златовласка, мы с тобой сто раз обсуждали: прежде чем говорить – думай или заменяй это действие аналогичным для одноклеточных. Что это за тромбоэмболия, которая не дает изменений на эхокардиографии?
- Возможно, ранние стадии, - возразила Кэмерон, мужественно перетягивая огонь на себя.
- Настолько ранние, что не видны на эхо, но достаточно развитые, чтобы раз за разом в течение полутора лет выдавать клиническую картину развернутой пневмонии? Видит бог, по сравнению с вами амебы – нобелевские лауреаты. Вы понимаете, до чего вы меня довели? Я начал говорить о боге! Форман, что интересного в доме нашего священника?
- Я вчера все осмотрел, но ничего, что можно было бы связать с пневмониями, не нашел. Вас вряд ли заинтересуют фотографии пятнадцатилетней давности мистера и миссис Тейлз на книжной полке. Его жена давно умерла – дом крошечный, но очень чистый, и никаких признаков грибков или асбестовой пыли, или чего-то подобного, так что это не аспергиллез и не пневмокониоз. Никаких химикатов в разорванных пакетах, никакой бытовой химии с нарушением условий хранения. В холодильнике между бутылками с питьевым йогуртом, фруктовым пюре и банками паштета затесался просроченный вареный шпинат, но это неудивительно, учитывая, что хозяин опять лежит в больнице…
- Я узнал, что ему приходилось лечиться в «Джерсийском центре психоневрологической помощи» после смерти жены, - заметил Чейз.
- Ага, и его легкие до сих пор скорбят. Лучше вообще молчи, если не можешь сказать что-то стоящее – я ведь почти про тебя забыл…
– Он, кстати, еще сказал, какая вы с доктором Уилсоном прелестная пара. По его словам, вашу обоюдную заботу, нежность и понимание можно увидеть невооруженным взглядом…
- Ты только что обеспечил себе дежурную рождественскую ночь, - сообщил ему в ответ Хаус, запуская мячиком об столешницу с такой силой, что тот отскочил в сторону и закатился под шкаф. – Кэмерон, принеси.
- Я вам что, собачонка? – возмутилась она, вставая.
- Нет, от собачонки толку было бы больше, и с ней не надо было бы пререкаться. Правда, вид сзади у тебя, конечно, приятней, - нагло заявил ей шеф.
- Хаус! – от возмущения у нее даже голос зазвенел, но гнев Кэмерон тут же растаял, когда, обернувшись, она увидела, как он забрасывает в рот разом две таблетки викодина. Складывалось отчетливое чувство, что Хаус снова начал повышать дозу. Уже совсем спокойным тоном она сказала: - Возможно, нам сделать ему иммунограмму? Посмотрим, есть ли у него иммунодефицит.
- Кто о чем, а иммунолог о своем… - проворчал Хаус, закрывая глаза в ожидании, пока таблетки подействуют. Боль крутила каждую мышцу бедра словно тисками, и ощущение создавалось такое, будто мышцы самостоятельно ломают кости и разрывают суставы. От боли даже дышать было трудно, и голос его прозвучал глухо даже для него самого. – Я тебе бесплатно скажу, что у него, как минимум, есть вторичный иммунодефицит – не может не быть срыва иммунной системы, учитывая его анамнез… - он нахмурился и через паузу продолжил уже несколько спокойнее – кажется, таблетки начали действовать. - А впрочем, почему бы не сделать? Тем более, что Кадди будет в ярости от того, что мы транжирим больничные средства… Сделай. И запомните, дети мои, что я-то на Рождество собираюсь отдыхать, а вот вы останетесь пестовать нашего больного, если до вечера не придумаете, от чего и как его лечить.


Глава 8.

Уилсон аккуратно прилепил на оконное стекло украшение, имитирующее витраж с очень ярким и до непристойности довольным собой Санта-Клаусом.
— Что еще осталось? – спросил он у развешивающего игрушки Виктора.
— Вроде ничего, спасибо. Для меня это много значит.
— Ты действительно никого не собираешься приглашать? – еще раз на всякий случай осведомился Уилсон, проверив, как себя чувствует в духовке гусь.
— Я же говорил, у меня нет здесь друзей. Наша съемочная группа празднует в каком-то клубе, но, на мой взгляд, это не то, что позволяет проникнуться духом Рождества. Да и вообще — я не очень люблю такие развлечения. Ну, то есть, я обычно хожу на вечеринки, когда мне надо присматривать новую работу. Не смотри так удивленно, Джеймс, если актер хочет быть востребованным — ему надо быть компанейским. Ты не собираешься пригласить Хауса? – сменил тему Виктор, садясь на диван рядом с Уилсоном.
— Хауса? Лишний подарок тебе от него получить не удастся, не рассчитывай.
— Я не против, наоборот, мне это поможет не впасть в грех стяжательства.
— Он будет весь вечер язвить и пытаться попеременно достать то тебя, то меня… Ты думаешь, что это поможет тебе проникнуться духом Рождества?
— Ну, я смогу поучиться смирению и укрощению гордыни… А гордыня – смертный грех. Пригласи его, Джеймс, — тихо повторил он, приподнимая голову с плеча Уилсона. – Подумай, каково встречать Рождество в одиночестве…
— Он, скорее всего, напьется и закажет проститутку… Правда, они, говорят, в Рождество берут по тройному тарифу, так что… — Уилсон помолчал, невольно представляя Рождество с викодином вместо гуся и крысой вместо гостей… Он давно говорил себе, что обычно у Хауса все не так трагично, как подбрасывает ему его жалостливое воображение, но только это ни к чему не приводило. Временами, правда, у Хауса все бывало намного хуже, чем Уилсон даже рисковал себе вообразить. – Хорошо, я ему позвоню.
Хаус ответил по домашнему телефону после двух минут равнодушных гудков в трубке, в течение которых Уилсон размышлял, означает ли это молчание, что Хаус не догадывается, кто звонит, или что он как раз догадывается. Наконец, знакомый голос хмуро отозвался:
— Городской морг слушает.
— Счастливого Рождества, доктор Морг, — поприветствовал его Джеймс, включаясь в игру. Виктор снова поднял голову с его плеча и посмотрел на Уилсона с удивлением. Мужчина приложил палец к его губам, призывая помолчать.
— Уилсон… зачем ты звонишь в морг? Нет, ну я, конечно, понимаю, что твой актер развратил тебя, правоверного еврея, духом Рождества, но не настолько же…
— Хаус, — бесцеремонно перебил его Уилсон, успевший в свое время выяснить, что его друг может говорить на заданную тему, какой бы степенью абсурдности она ни отличалась, бесконечно долго, — какие у тебя планы на это Рождество? Если нет ничего серьезнее, чем накачаться под завязку выписанным мной викодином в сочетании с виски, что, если мне не изменяет память, противопоказано, и в компании крысы, то приезжай к нам.
— Не могу, проститутка должна прийти через десять минут, – ответил Хаус, удерживая трубку плечом и подливая Стиву в поилку виски, и тут же сам понял, что ответил неправдоподобно быстро. К сожалению, Уилсон это тоже заметил.
— Я думаю, что она променяла тебя на другой такой же правдивый заказ от полтергейста или лепрекона.
— Скажи ему, — громким шепотом сообщил Виктор, — что мне презентовали ящик коньяка двадцатилетней выдержки, который я не могу пить. Если приедет – может забрать в качестве подарка от доброго Санты.
— Хаус…
— Я слышал. Ну, если проститутка не придет, то возможно…

Хаус позвонил в дверь через два часа и с порога сунул в руки открывшему Виктору клетку с крысой.
— Крыса, Хаус? – риторически вопросил Уилсон, поднимая брови. – Мы ждали щедрых подарков, но это уже чересчур.
— Не мог же я оставить Стива встречать Рождество в одиночестве? А что, если он умрет от какой-нибудь чумной палочки? Кто будет держать его за лапу перед самым концом и нашептывать ему слова утешения, как не дядя Джимми? Ах, прости, я не подумал, — обратился он к Виктору, — ты же, наверное, боишься мышек?
— Шутишь? Я их обожаю. У меня жила крыса. Потом умерла… может, и от чумной палочки…
— Нет, если ты — не восставший из мертвых труп, — отверг эту идею Хаус, пока Виктор нес клетку к журнальному столику.
— Только на мой журнал не ставь, — крикнул ему вдогонку Уилсон. — И, кстати, официально заявляю, что отказываюсь поддерживать ободряющими словами дух умирающей крысы! Я терпеть не могу эту тварь, ты же знаешь, Хаус.
— Знаю, конечно, не забыл же я про это… — пробормотал тот.

К удивлению Хауса, квартира не стала выглядеть более жилой, даже украшенная к Рождеству. Обычно вся эта мишура и блестящие игрушки постепенно начинают носить отпечаток личности хозяина, но тут было такое ощущение, что все украшения купили в одном дизайнерском магазине разом.
К удивлению Уилсона, большую часть времени Хаус вел себя вполне мирно – то ли Рождество на него такое влияние оказало, то ли запеченный гусь. Он знал, что команде диагноста так и не удалось найти разгадку происходящего с Тейлзом, и понимал, что Хаус должен быть этим раздражен. Неудач персональный гений Принстон Плейнсборо не терпел.
Однако, тот свое раздражение демонстрировал неожиданно умеренно, хотя обычно Хаус не проявлял склонности злиться молча. Единственное осложнение наступило, когда Виктор потратил полчаса на то, чтобы причесаться перед тем, как сесть за стол.
— Аллилуйя, — мрачно сообщил Хаус, когда тот, наконец, пришел. – Ты не побил только рекорд Уилсона, торчащего в ванной со своим феном по сорок пять минут каждое утро
— На самом деле, — пожал плечами Виктор, — к каждому своему появлению на людях в этом году я готовился тридцать семь лет. В следующем году получится, что я готовился тридцать восемь.
— Ну, тогда, по сравнению с тобой, Уилсон просто метеор.
— Цени. И, кстати, на самом деле я на своей внешности вовсе не помешан.
— Когда ты приходишь куда-то, то твой первый вопрос — это: «Где здесь зеркало?». Для справки: Уилсон – болтун.
— Я торгую своей внешностью так же, как ты — своими знаниями. Мне тридцать семь, а я играю парня, который младше меня на все десять лет. Более того, мне придется играть ребят-плэйбоев «около тридцати», пока я не стану достаточно старым, чтобы перейти к ролям шестидесятилетних почтенных отцов семейств. Если бы мы жили в идеальном мире телевидения, то в нем существовали бы роли сорокалетних небритых врачей-мизантропов в сериалах прайм-тайма, но – увы.
— Да кто бы стал смотреть такую муру? – пробормотал Хаус, разливая напитки.
— Ну, нет – такое я бы посмотрел, — рассмеялся Уилсон, поднимая бокал. – Хотя, боюсь, я был бы в меньшинстве.
— Среди нормальных людей без комплекса «спаси и пожалей ближнего», несомненно, был бы, Джимми-бой.
Виктор отпил из своего бокала и тут же закашлялся, давясь и силясь что-то сказать. Так и не произнеся ни слова, он вскочил и бросился в ванную. Уилсон обреченно посмотрел на его бокал с яблочным соком.
— Там виски, да? – спросил он Хауса, даже не ожидая ответа. – Придурок…
Последнее он пробормотал с тяжелым вздохом, уже направляясь следом за своим любовником. Вернулись они через несколько минут. Виктор был, под ровным загаром из солярия, очень бледен, и челка прилипла к мокрому лбу. Хаус подумал, что того рвало.
— Вот это было не смешно, — сообщил мужчина, садясь на место.
— Как посмотреть, — меланхолично возразил Хаус. – На мой взгляд – очень смешно. С удовольствием гляну на такой класс актерского мастерства еще разок. Думаешь, Бога заинтересовала эта пантомима «два пальца в рот»?
— Тебя так веселят мои ограничения?
— Ты спишь с мужиком, — хмыкнул он, — после такого на остальное, я полагаю, можно забить без особого ущерба.
— Если Господь создал меня таким…
— Он и алкоголь создал – где яблоки, там и сидр, а только с пьяных глаз может померещиться, что с тобой разговаривает змей.
— Это совсем другое…
— Вот то, что я все время слышу от тех безумных мамаш, кто не может использовать презервативы, потому что это противоречит их религиозным убеждениям, но считают нормальным держать впроголодь и без надзора с десяток ребятишек, похожих на беженцев из беднейшей Африки. Религия всегда на редкость непоследовательна, а, в конечном итоге, в основе всех стигмат лежит заражение некротизирующим стафилококком.
— Значит, надо понять, что Он хочет донести до нас, посылая кому-то некротизирующего стафилококка. Не следует требовать от религии того, что она не обязана тебе давать. Делать людей счастливыми и вести к гармонии – это не ее задача. Задача религии – научить тебя переносить несчастье. По возможности, достойно. Преодолевать страх, душевную боль, физическое страдание, черпая силы в ней, а не в наркотиках…
— А не включить ли нам телевизор, раз уж я свой тоже перевез сюда? – перебил поспешно Уилсон, решив, что эта дискуссия зашла слишком далеко, несмотря на то, что ему нравилось смотреть, как они подбирают аргументы – один из религиозного чувства, а второй — просто из желания поспорить.
*
Хаус получил в подарок свой коньяк, но и для Уилсона от Виктора нашелся презент — галстук, правда, завернутый в газетную бумагу вместо упаковки
— Я знаю, что тебе не положено праздновать – но так ты можешь считать, что это не рождественский подарок.
— Тебе не стоило, — слабо возразил Уилсон.
Галстук был такой уныло-элегантной раскраски, что у Хауса будто разом заныли все зубы. Он мысленно поставил себе отметку не забыть проследить, при ближайшем удобном случае, чтобы на этот галстук вылился кетчуп.
Спать Хаус остался на кушетке, потому что отпустить его подшофе вести машину Уилсон, тоже слегка опьяневший, отказался наотрез. На журнальном столике рядом с кушеткой обосновался Стив в клетке и пузырек с викодином.

— Ну что ж, — заметил Уилсон, забираясь в постель в спальне, ожидая Виктора, — если ты смог при этом при всем проникнуться духом Рождества, то я тебе завидую.
— Зато меня первый раз тошнило на рождественской вечеринке… Хоть будет, что рассказать, — не согласился тот.
Уилсон, возбужденный от алкоголя, потянул его к себе, увлеченно целуя шею и скользя раскрытыми ладонями по обнаженному телу, ощущая, как гладкая кожа под прикосновениями наливается жаром.
— Джеймс, Джеймс… — беззвучным шепотом позвал его Виктор, судорожно стискивая его за плечи, когда Уилсон повалил его на постель и перекатился сверху, — Хаус за стенкой спит…
— Хаус? – слегка задыхаясь, переспросил Уилсон, наблюдая, как любовник выгибается под ним, прикусывая нижнюю губу. – Хаус – взрослый мальчик и догадывается, чем люди занимаются в одной постели, так что тише…
С последним словом, произнесенным страстным шепотом, он прихватил губами шею Виктора, и тот дернулся всем телом, пытаясь одновременно и уйти от поцелуя, и подставится еще больше. Его всего било крупной дрожью, когда он запустил пальцы в темные волосы Уилсона, ласково перебирая пряди и прижимая его еще крепче к себе.
— Смотри, наставишь мне синяков – гримеры тебя убьют…
— Я аккуратно, — прошептал ему Уилсон, скользя ладонью по плоскому животу и ниже, а потом замер, резко подняв голову. Виктор под ним тоже затих, прислушиваясь.
— Что за чертовщина? – пробормотал Уилсон. — С улицы?
— Нет… это телевизор, — заключил Виктор. Уилсон обреченно вздохнул.
— Я попрошу его, чтобы уменьшил громкость? – предложил он устало.
— Да уж пожалуйста!
Джеймс, накинув халат, вышел в соседнюю комнату, где Хаус щелкал пультом со скоростью одно нажатие в секунду. Девушку, одетую в бикини и колпак Санты, рассказывающую о погоде, сменила жуткого вида женщина-волонтер, спасающая хорька из мусорного бака.
— Хаус, мы, конечно, спать не собираемся, но все же сделай потише.
Хаус посмотрел на него каким-то странным долгим взглядом и молча уменьшил громкость, снова уставившись в мигающий экран. От такой покорности Уилсону даже стало как-то не по себе. Когда речь шла о Хаусе – покорность обычно была плохим знаком.
Хаус проигнорировал пожелание спокойной ночи перед тем, как Уилсон ушел назад в спальню, и выключил телевизор вовсе. Глядя в потолок, освещаемый вспышками разноцветной гирлянды, обвивающей окно, он внимательно вслушивался в темноту, ловя приглушенные, еле слышные стоны и неповторимый узнаваемый звук ритма. Заодно он гадал, действительно ли они там занимаются сексом или это его воображение так издевается над ним. Хаус не очень-то доверял своим гениальным мозгам в таких вопросах.
А еще он пытался представить, каков Уилсон в постели. И это тоже был очень плохой признак.
А еще он думал, что этот профессиональный козел-болтолог, похоже, был прав, приписывая Хаусу склонность к мазохизму. Потому что согласиться лежать на кушетке в чужой квартире и слушать, как человек, который тебе небезразличен, занимается любовью с другим, можно только из мазохизма высшего пошиба.
*
Хаус ненавидит ярлыки. От взгляда на ряд банок, на каждой из которых написано «Крупа» или «Мука» у него начинается острый приступ идиосинкразии, потому что весь его деятельный ум, занятый поисками разнообразия, протестует против того, чтобы крупа всегда лежала в одной и той же банке. Еще больше Хаус ненавидит ярлыки, которые вешают на людей. То есть, он щедро развешивает их сам, но, в глубине души, понимает, что даже Чейз заслуживает более сложного определения нежели «Правильный блондинчик». Уилсону за столько лет знакомства он вообще подобрать ярлыка не сумел. Фигурально выражаясь, у Джеймса их целая стопка, где есть и «Я — самый правильный зануда во всем Джерси», и «Авантюрный друг безумного гения», и «Манипулятор, который подтасовывает правила игры», и «Тот единственный, кто заставляет Хауса улыбаться», и, это самое печальное, просто «Тот единственный для Хауса».
И вот в этом последнем ярлыке действительно все: начиная от искры какой-то настоящей связи/сопричастности с первого взгляда, через желание разделить все, включая даже обед, принесенный на одного, до того, что Хаусу временами жарко и горячо, просто от присутствия Уилсона рядом, и холодно, когда его нет.
Он говорит, что они друзья, и это чистая правда. Они – друзья, и, похоже, этого ничто уже не в силах изменить. Кроме того факта, что Хаусу хочется временами прикосновений, объятий, поцелуев, близости, близости совсем не дружеской.
И временами он ловит себя на том, что он смотрит на Уилсона слишком внимательно, что знает о нем слишком много, и представляет его в такие моменты, в какие обычно положено представлять голую Анжелину Джоли.
И, на самом деле, Хаус уже даже не помнит, когда же эти времена начались.
Определенно, еще при Стейси, и Хаус уверен, что, не случись тогда этого инфаркта, они с ней уже все равно долго не протянули бы. Он испытывал влечение, потребность, одержимость, как ни назови, к Уилсону, и отнюдь не был доволен этим фактом. А для Хауса самого не было секретом, что он предпочитает срывать недовольство на том, кто ближе всего.
Потом был инфаркт, и на долгое время он вообще отсек у Хауса вместе с частью мышц бедра все желания.
Потом Уилсон был женат, и Хаус ненавидел его жену. На самом деле он ненавидел всех его жен и любовниц. Как теперь выяснилось — любовников тоже.
Потом… потом было что-то еще, но неизменным оставалось главное и самое важное, из-за чего влечение Хауса никогда не выливалось ни в сознательно анализируемое и подавляемое чувство, ни в попытку добиться желаемого – Уилсон был абсолютным и непререкаемым натуралом. Именно поэтому Хаус не позволял своему чувству стать осознаваемым желанием – в его жизни и так достаточно вещей, которые он страстно желает и никогда не сможет получить, просто потому что это невозможно. Черт, да одного желания свободно ходить или прожить пару суток без боли вполне достаточно. К этому совсем незачем прибавлять страстную любовь к человеку неподходящей ориентации.
Правда вот, выяснилось, что ориентация у Уилсона вполне себе подходящая… Достаточно подходящая, чтобы завалить смазливого актера, например.
О своей ориентации Хаус не задумывался. Ориентация – это тоже ярлык, а любым попыткам навесить ярлык на себя он яростно сопротивляется, включая даже ярлык «Врач» с его атрибутикой в виде белого халата и опрятного внешнего вида.
Его сексуальный опыт с мужчиной ограничивается связью с соседом по комнате в колледже, которая даже названия, которое использует Уилсон — «интрижка» — не заслуживала. Для того парня это была лишняя тренировка для оттачивания навыков. Для Грега – вопиюще сомнительный (и от этого очень притягательный) эксперимент. Эксперимент закончился не такими провальными результатами, как можно было ожидать, учитывая, почему он вообще пошел на это, — знанием, что минет делать не так сложно и так не противно, а получать от мужчины не хуже, если не лучше, чем от женщины, и единственным настоящим перепихом в машине, который, несмотря на то, что Грег был здорово накурен, а, может, благодаря этому, вспоминался довольно приятным, хотя и смутным.
Само собой, его небольшой опыт не стал бы проблемой, зайди они с Уилсоном достаточно далеко. У Уилсона с лихвой хватило бы опыта на них обоих. Почему-то думать об этом даже не было унизительно. Гораздо хуже, что этот опыт подразумевал, какое количество людей Джеймс сначала пустил в свою постель и свое сердце, в сердце обязательно — Хаус знает: Джимми импотент, если в сексе нет влюбленности – а потом перевел в добрых знакомых, с которыми поддерживает мирно-безразличные отношения.
Этого Хаус позволить не может. Никогда не мог.
И он не верит, что сможет удержать Уилсона. Он вообще не верит, что кого-то можно удержать. Люди всегда уходят. Вопрос только в том, насколько это больно.
В данном, конкретном случае Хаус предпочел бы потерять мышцы и на второй ноге тоже.
*
Очевидно, дар Уилсона служить Хаусу универсальным снотворным не изменял ему вне зависимости от обстановки, потому что в разгар своих невеселых размышлений Хаус провалился в глубокий сон и проснулся неожиданно от шума хлопнувшей двери ванной и включенного в гостиной света, когда вошел полностью одетый Виктор.
— Сколько времени? — сонно пробормотал Хаус, с трудом отрывая растрепанную голову от подушки и щурясь на яркий свет.
— Четыре утра. Я собираюсь в церковь к окончанию службы. Джеймс от этого освобожден, ты не хочешь пойти со мной?
На это Хаус спросонья даже достаточно убийственную реплику придумать не смог и просто рухнул навзничь на постель, притворившись, по примеру опоссумов, трупом.
И опять он успешно умудрился заснуть второй раз еще до того, как боль успела вгрызться в ногу и заставить глотать таблетки в тщетной попытке ее унять.
Второй раз он проснулся от того, что Виктор легко трясет его за плечо.
— Какого черта? Я уже намекнул, что не собираюсь в церковь!
— А я тебя и не зову – я только что оттуда, сейчас уже пять утра. Я хотел сказать, что мне следовало догадаться, что ты не пойдешь, и не стоило тебя будить.
— Ты будишь меня в пять, чтобы извиниться за то, что разбудил в четыре?
— Нет. Я бужу тебя в пять, потому что слышал, что людям, страдающим болями, трудно заснуть, — ответил ему Виктор, задумчиво взял баночку викодина со столика, потряс ее так, что таблетки загремели, и поставил назад. – Чуть не забыл… спасибо за вчерашний виски в моем соке. Очень смешно было. Доброго тебе утра, Хаус.
С этими словами он развернулся и скрылся за дверью спальни.
Хаус обреченно закрыл глаза, чувствуя, как мышцы скрутило и вся нога горит, словно в настоящем огне. Боль была такой жгучей, что он несколько раз провел ногтями по бедру, пытаясь хоть как-то ее перебить… выцарапать ее из собственного тела, но это было абсолютно бесполезно. Хаус протянул руку, взял викодин, вытряхнул себе пару таблеток на ладонь и закинул в рот. Проглотив, он закрыл глаза, ожидая, пока викодин подействует хоть немного. Лежать неподвижно было нестерпимо, хотелось крутиться, вертеться, двигаться, чтобы хоть как-то уйти от боли, но от каждого движения она становилась только сильнее.
Из спальни, кажется, послышался стон.
Похоже, Уилсона Виктор тоже решил разбудить в пять утра.
Хотя для того пробуждение, несомненно, оказалось намного приятней.


Глава 9.

Вообще-то подчиненные к характеру и манерам Хауса привыкли, но, тем не менее, Кэмерон, положив перед боссом результаты анализов 27-го декабря, так поспешно убрала руку, будто боялась, что Хаус ее укусит.
— Иммунограмма не выявила никаких специфических изменений, а гематолог снял подозрения на лейкоз.
— И эта ниточка тоже оборвалась, — раздраженно констатировал Хаус, глядя на доску, где были перечислены выявленные симптомы, которые выглядели почти издевательски. Хаус прицельно запустил в доску мячиком, и тот предсказуемо отскочил в угол. Клиническая картина от этого яснее не стала, и идея, где же они что-то упустили, в гениальных мозгах не сверкнула. – Кэмерон, апорт. Еще идеи есть?
Все трое синхронно отвели взгляды и попытались слиться с окружающей обстановкой. Даже Форман, у которого обычно всегда находилась еще пара версий, причем строго противоположным тем, которые выдвигал его начальник, в этот раз предпочел сделать вид, что он тут вообще не причем.
— Поразительно, — ядовито пробормотал Хаус, якобы обращаясь сам к себе. – Три дрессированные мартышки с дипломами врачей не могут даже разобраться с банальной пневмонией.
— Так ведь и от четвертой мартышки, которая работает врачом двадцать лет, толку не больше, — заметил Форман.
— Ты уволен. И вы, двое, тоже, — сказал Хаус, поднимаясь со стула, опершись на трость.

Уилсон, пытавшийся разобраться с документами, накопившимися в отделении всего-то за пару дней отсутствия заведующего, только вздохнул, когда в его кабинет, вместе с холодным воздухом, ворвался Хаус, нараспашку открыв балконную дверь.
— Эти рождественские гномики так ничего и не придумали по поводу того мужика с пневмонией, — пожаловался он, падая в кресло.
— А у меня ощущение, что, как только я исчезаю из больницы больше чем на двенадцать часов, все мои подчиненные начинают половину данных класть не мне на стол, а в шредер. А рождественские гномики стараются, чтобы даже обрывков не оставалось. Если я когда-нибудь воспользуюсь настоящим рождественским отпуском в десять дней, то, выйдя на работу, на своем отделении не найду уже ни больных, ни врачей… Какого черта ты ешь шоколадного Санта-Клауса с моего стола? – поднял, наконец, глаза Уилсон.
— Он был твой?
— Ну, вообще-то нет, он был твой. Тейлз передал мне его рядом с буфетом в холле для моего супруга. Тейлз – это твой священник с пневмонией, на случай, если ты забыл.
— Какого хрена он делал в буфете?
— Его перевели на общебольничный режим. Ходил себе за йогуртом, очевидно.
— Ты даже сегодня не опоздал на работу? – заметил Хаус и закатил глаза, когда Уилсон нахмурился. – Я тебя умоляю, Уилсон — я прекрасно знаю, что когда ты приезжаешь впритык к началу рабочего дня, то обходишься кофе из автомата, а если заранее, то спускаешься в буфет. Не очень-то хорошо характеризует твоего актера то, что он позволяет тебе вылезти из постели так рано, что ты успеваешь на работу заранее.
— У Виктора съемки начались в пять утра – я успел еще поспать после того, как он уехал.
— У меня к тебе ненавязчивый вопрос… Так, просто к слову. Когда ты его уже бросишь?
— Почему он тебя так раздражает? – с деланным любопытством поинтересовался Уилсон. Он был уверен, что Хаусу не нужны особые причины.
— Как ты вообще уживаешься с этим «Наш Иисус лучше твоего Иисуса»?
— Он не из Юты1. А я не фанатик, и даже мицвот не соблюдаю. Виктор, кстати, тоже вполне адекватен. Откуда столько нетерпимости, Хаус?
— Одна мысль о том, что в двадцать первом веке люди еще верят в креационизм, наполняет меня желанием попросить «Разрушителей легенд» заняться этим в одном из следующих выпусков.
— У религии много других задач, Хаус, — пожал плечами Мистер Терпимость, и Хаус, еще раз оценив, как на Уилсоне смотрится новый галстук, снова напомнил себе взять что-нибудь не отстирывающееся сегодня в столовой. – Она поддерживает людей в трудных ситуациях… не говоря уже о том, как она снижает количество абортов, тяжких преступлений и самоубийств… Разумеется, не стоит становиться… Хаус? – оборвал сам себя Уилсон, потому что его друг встал и поспешно захромал к выходу.
— Пока, Джимми-бой, — пробормотал рассеянно Хаус, — увидимся в обед. Купи мне томатного супа.
Уилсон улыбнулся, поняв, что Хауса опять осенило, и вернулся к своим бумагам. Если диагносту удастся разгадать, в чем дело с преподобным Тейлзом, Уилсон, так и быть, в самом деле, купит ему обед. Хотя раньше он за Хаусом любви к томатному супу не замечал…

Чейз вздрогнул и чуть не выронил чашку из рук, когда Хаус со всего размаху шарахнул дверью об стенку, пнув ее тростью.
— У Тейлза давнее истощение с выраженным дефицитом веса? – с порога вопросил диагност.
— Да, но он перенес несколько…
— Он лечился в центре психоневрологической помощи? – перебил его Хаус, обводя симптомы в кружок на доске.
— Да, но причем…
— И он ест только жидкую и полужидкую пищу, несмотря на то, что зубы у него в порядке? – Хаус, уже даже не слушая ответа, перечертил доску еще парой линий. – Вы снова взяты на работу. Чейз, пошел делать эзофагоскопию. Форман, закажи эзофагометрию. Кэмерон, договорись о рентгене с контрастированием и принеси мой мячик.
— Эзофагоскопия? Хаус, но какое отношение…
— У него стеноз пищевода и пневмония из-за аспирации пищевых масс. А теперь брысь!
*
Через шесть часов Хаус, расслабленно развалившись в кресле, увлеченно нажимал кнопки на гейм-бое, а остальная команда занимала свои места за столом. Уилсон, без галстука и с пятном от томатного супа на рубашке, стоял рядом с кофеваркой.
— Ты был прав. У него стеноз пищевода высокой степени. Поразительно, что ему вообще удавалось еще хоть что-то глотать, — сообщила Кэмерон.
— Ну и, конечно, шел обратный заброс пищевых масс — они попадали в легкие, и развивалась пневмония, — добавил Форман.
— Еще нет всех нужных данных, но, похоже, что стеноз развился…
— … из-за рубца после химического ожога, — закончил за Чейза Хаус. – Ставлю пять к одному, что он лежал в центре психоневрологической помощи не из-за депрессии, а из-за попытки самоубийства. Он выпил кислоту или щелочь после смерти жены. Выжил, конечно, а из-за ожога очень медленно, но сформировался рубцовый стеноз.
— Я только не понимаю одного… — глядя на Хауса сказала Кэмерон. — Все эти изменения формировались постепенно, и он не мог их не замечать… Он не мог не отмечать изжогу, жжение за грудиной, боль и затруднения глотания, рвоту, в конце концов! Почему он не предъявлял никаких жалоб на эту симптоматику? Он вообще ни на что не жаловался со стороны пищеварительной системы. Он что, не понимал, что происходит?
— Он лгал вам, — пожал плечами Хаус. – Все пациенты вам всегда будут лгать, почему священник должен оставаться в меньшинстве? Хирурги готовы его взять на операцию?
— Просят подождать еще немного, когда он окончательно оправится от пневмонии, так что его прооперируют через месяц.
Хаус поднял ладонь, показывая, что это его уже не волнует. Форман, Чейз и Кэмерон, переглянувшись, вышли из комнаты. Через пару минут Хаус поднял голову от гейм-боя и посмотрел на Уилсона.
— Ну, а ты что тут делаешь?
— Смотрю за работой профессионального диагноста, — улыбнулся Уилсон. – Отлично сделанной работой, надо сказать. Хотя за галстук я тебя еще убью.
— Свободен, Джимми-бой.
— Хочешь, чтобы я ушел?
— Вовсе нет, — после паузы тихо ответил Хаус, не глядя на друга, — останься, если хочешь.
— Хочу, — сказал на это Уилсон, садясь в соседнее кресло. – Тут хотя бы не надо разбираться с бумажками… И сестры боятся меня искать у тебя.
— Посидим где-нибудь после работы? – предложил Хаус после долгого спокойного молчания в пустом кабинете, освещенном только светом из окна. – Можешь покормить меня суши.
— Не сегодня. Я обещал Виктору вернуться пораньше – ему надо что-то со мной обсудить.
— А ну да… конечно… — пробормотал Хаус в ответ, по-прежнему не поднимая глаз.

~~~
1 "Наш Иисус лучше твоего Иисуса" - это неофициальный девиз штата Юты, где сильны мормонские течения.


Глава 10.

Джеймс в соседней комнате вот уже минут десять решал по телефону финансовые вопросы с одним из попечителей больницы, предупредив, что если Хаус ему помешает, то останется без зарплаты на следующий год. Так как такое в планы Хауса не входило, а Уилсон, похоже, не шутил, то Грег ему не мешал, но уже отчаялся развлечься чем-то в сверх аккуратной квартире Виктора. Сам хозяин квартиры, внимательно читавший распечатки текста не отреагировал даже, когда Хаус проверял, сколько хрустальных рюмок можно построить в пирамиду.
— Я, возможно, не такой хороший жонглер, как думаю, — заметил, наконец, диагност.
— А это не мой хрусталь, так что на здоровье. Я слышал от Джеймса про того священника – чем дело кончилось? Ему сделали операцию?
— Не знаю. Я не интересуюсь судьбами пациентов после того, как ставлю им диагноз.
— Тебе даже не любопытно? Поразительно.
— У меня есть и другие развлечения в жизни. Не все ищут хобби в Библии.
— О, нет-нет, я на это не куплюсь, — поднял ладони Виктор. – Ты можешь дискутировать на схоластические темы столь долго, сколько тебя это забавляет, а мне нужно учить текст.
— Как ты прилежен… — язвительно отметил Хаус, ставя на пирамиду еще одну рюмку.
— А ты думал, меня берут сниматься только за красивые глаза? – Виктор поднял голову от текста.
— Нет, я думал, тебя берут сниматься, потому что ты спишь с режиссерами, — парировал Хаус.
Актер все же отложил распечатки в сторону.
— Тебе звонили из шестидесятых: просили вернуть их одежду и сказали, что небритость добавляет мужчине минимум десять лет, а ты уже не можешь себе это позволить. Будем продолжать в том же духе?
— Почему нет? Слушаю тебя и понимаю, почему актеров запрещали хоронить на кладбищах.
— Смешно. За что ты так ненавидишь меня, Хаус? Дело ведь в Джеймсе, да? Проблема в том, что я – мужчина? Или именно я настолько не подхожу ему по твоему мнению?
— Ты ему подходишь… Ты вообще всем подошел бы…
В этот момент у Виктора зазвонил телефон, и он поднял трубку, сделав извиняющийся жест.
— Привет, очень рад тебя слышать! Как дела?.. О, замечательно, я просто счастлив за тебя!.. Ты в Джерси?.. О, я, к сожалению, за рулем сейчас, записать твой номер не смогу… Увидеться? Конечно, я с удовольствием с тобой пообедаю, скажем, в ближайший…
Не договорив, он захлопнул крышку мобильного телефона и отключил его.
— И я въехал в тоннель, — заключил он, а поймав саркастический взгляд Хауса, пояснил, — Этот мужик – жутко занудный подонок и, кроме того, еще и нацист, судя по всему.
Хаус понимающе кивнул, оставляя, наконец, пирамиду в покое. Он вытащил таблетку викодина из пузырька, подбросил ее и поймал ртом, проглотил, и через паузу заговорил снова.
— Вот за это я тебя и ненавижу. Ты идеально любезен с тем, кого считаешь подонком, празднуешь Хануку, будучи методистом, и будучи методистом же не пьешь алкоголь, потому что соблюдаешь запрет, но без угрызений совести нарушаешь другие, более важные, ты заказываешь рыбу, потому что ее хочет Джимми, хотя собирался есть мясо.
— Да, я не думаю, что из каждой мелочи стоит идти на конфликт, что в этом плохого?
— Ничего. Люди это любят. Я даже уверен, что и этот подонок-нацист скажет о тебе, что ты приятный человек. О тебе все так говорят. Ты так стараешься, чтобы никто не сказал о тебе ничего дурного, что лжешь уже на автомате, просто из желания говорить ложь. Ты сделал это и профессией, и стилем жизни…
— Хаус, я знаю о твоей позиции: вытащить правду, которую пытаются скрыть, и ткнуть ее всем в нос. Да, Уилсон действительно много говорит о тебе, и нет, во время секса он повторяет мое имя. Позиция достойная, что и говорить, но, к сожалению, травмоопасная и, определенно, не располагающая к тебе окружающих. Она хороша всем, кроме одного – ты, в итоге, всегда остаешься в одиночестве. Возможно, живи мы в идеальном обществе, это было бы не так, но … черт, да ни с одним дураком в таком случае разговаривать нельзя! Придется ему в глаза говорить, что он дурак.
— А зачем вообще говорить с дураками? – меланхолично поинтересовался Хаус.
Виктор несколько секунд внимательно смотрел на него, будто не веря своим ушам, а потом, поднял руки, показывая, что сдается.

— Почему ты снова ищешь квартиру? – спросил Хаус, глотая пиво в баре, нахально украшенном уродливыми сердечками в честь дня святого Валентина. – Не делай такие глаза, Уилсон, у тебя в машине валяется сегодняшняя газета, а на странице с недвижимостью маркером выделены объявления. Тебя, наконец, достало проживание с мольеровским Филинтом?
— Виктор уезжает. Съемки подходят к концу. Он мне это сказал еще на Рождество.
— Сочувствую, — без намека на искренность ответил Хаус. – Сколько ты должен ему алиментов?
— Это не развод, Хаус.
— Как скажешь. Ты – профессионал. Вообще-то это похоже на развод…
— Это не развод! Мы изначально знали, что у нас только несколько месяцев.
— К чему было все это затевать?
— Будь это идеальный мир, мы бы все встречали одного единственного человека раз и навсегда. К сожалению, это не так. Если не удается получить идеал, то большинство из нас, Грег, удовлетворяются другими вариантами. Это называется компромисс. Глянь в словаре дома.
— Даже смотреть не хочу. Но могу глянуть, не найдется ли для тебя место на кушетке, если хочешь.
— Спасибо, — тепло поблагодарил Уилсон, — но не стоит. Я себя и так чувствую кочевником – мне пора, наконец, найти себе нормальное жилье.
— Чем моя квартира не нормальна?
— Под нормальным жильем, я подразумеваю то, где мне не будут вырубать горячую воду в душе, не станут воровать завтрак, подпускать крыс в постель и закрывать унитаз прозрачной пленкой.
— У тебя слишком большие запросы, Джимми-бой. Как ты уже заметил, это – не идеальный мир.
Уилсон неопределенно пожал плечами, и разговор прекратился.
Это действительно не идеальный мир, думает Хаус. В идеальном мире можно было бы ходить без трости, жить без боли, там викодин не добивал бы его печень, Уилсон определенно принадлежал бы только ему, а никаких его любовников не существовало бы в природе.

Вечером, когда Джеймс, от которого слегка пахло алкоголем, вернулся, наконец, с его похода с Хаусом в бар, Виктор все же спросил:
— Как ты вообще его терпишь?
— Вот и ты задался этим вопросом, — улыбнулся Уилсон. – Ну, я не знаю, что тебе ответить… Мне интересно с ним, он умен, он бывает бескорыстен так, как бывают бескорыстны только гении и творцы… Для него быть врачом – это не профессия и не стиль жизни, а устройство мозга. Он готов на все, чтобы разгадать очередную загадку. Когда он полон вдохновения от музыки ли, или очередной загадки, он потрясающий… В нем поразительная энергия, и каждый раз меня захватывает его энтузиазмом. Мне нравится его чувство юмора, хоть оно и довольно ядовитое… Пока он не доведет меня до белого каленья, я обожаю его ребяческие выходки: и когда он спорит просто из желания спорить, и когда сопротивляется рутине – пусть даже своими мятыми футболками, которые одевает на работу вместо халата. Он все время стимулирует меня — своим ли безжалостным юмором на работе или своей ли саморазрушающей нетерпимостью к любым правилам в жизни. И я чувствую, что мне его близость не позволяет погрязнуть в монотонности, заставляет все время искать какие-то новые подходы, решения… Ну, и в конечном итоге, мне просто всегда лучше с ним, чем без него… Хотя иногда я его убить готов. Он – enfant terrible, порой просто невыносим, словно трудный подросток, но я люблю его еще и за то, что остается полон этого мальчишества в сорок с лишним, и я знаю, что он останется таким столько, сколько ему вообще отпущено. Ну, и кроме того… когда с ним очень тяжело, я напоминаю себе, что он испытывает боль… все время… каждую минуту, каждую секунду… Я не считаю, что это индульгенция, и что он может творить все, что ему заблагорассудится, прикрываясь этим, но я всегда, всегда сострадаю ему… и мне легко прощать и принимать его… снова…
— Да ты по уши влюблен в него, Джеймс… — негромко произнес в ответ Виктор.
Уилсон посмотрел на него немного растерянно, как будто вообще успел забыть о его существовании.
— Эта реплика сразу сделала беседу очень неловкой.
— Мои съемки заканчиваются через пару дней, и я уеду через неделю – мы с тобой уже можем обсудить все, что угодно. Я думаю, что знаю, почему Хаус меня ненавидит…
— Ему не нужны причины. Хаус любит ненавидеть людей.
— «Мизантроп» Мольера, знаю, читал. Я думаю, тут все банальнее – это ревность.
— Ревность? Виктор, ты – потрясающий, но ты не во вкусе Хауса, — заметил осторожно Уилсон. Его собеседник несколько раздраженно вздохнул.
— Он, дорогой, ревнует и не меня. Джеймс, ты бы видел его взгляд, когда он смотрит на тебя… И если ты веришь, что я хоть немного разбираюсь в людях, то это не только платоническая ревность.
Уилсон долго смотрел в пространство, а потом покачал головой.
— Знаю, — коротко отозвался он, наконец.
— Ты… ты что? – пораженно спросил Виктор.
— Что тебя так удивляет? Я знаком с Хаусом двенадцать лет, да я понял это еще раньше его самого.
— И… как давно?
— Лет шесть.
— Господи… а ты?
— Чуть дольше… почти также.
Виктор какое-то время молчал, нервным и, на взгляд Уилсона, чересчур драматическим жестом потирая кончиками пальцев лоб.
— Почему я чувствую себя таким идиотом? – риторически вопросил он, наконец. – И вы до сих пор не объяснились, ребята?
— Хаус никогда не сделает первого шага – в наших отношениях доминанта все равно я, сколько бы он ни наслаждался собственной крутизной, а я этого не хочу.
— Почему?
— Сначала он был со Стейси… а потом был… Короче, в любви всегда больше опасностей, чем в дружбе, а я не настолько безрассуден.
— И все эти годы ты просто молчал? И он тоже? Неудивительно, что между вами искры летят… Да это круче любого сериала…
— Да уж, — тихо подтвердил Уилсон, глядя в пустоту, — сериалам до этого далеко…


Глава 11.

У многих врачей весьма избирательная память на больных – они их не узнают вне привычного антуража. Как только врач вспоминает, на какой койке от входа лежал больной, он сразу вспоминает и диагноз, и историю болезни, и осложнения, и даже номер горшка. Однако, видя своего прежнего больного в нормальной одежде, а не в больничной рубашке, не подключенным к аппаратам и вне больничных стен, очень немногие из них могут толком вспомнить его.
Но какой отвратительной ни была бы память большинства врачей, у Хауса она отличалась особой вдохновенностью. В сущности, он всегда подчеркивал, что забывает больных в тот момент, когда им выставлен верный диагноз.
Однако не так много людей в белом пасторском воротничке могли поздороваться с ним и Уилсоном в больничном холле полным умиления замечанием, о том, «какая они прекрасная пара», поэтому преподобного Тейлза, прооперированного несколько недель назад, он узнал сразу.
Очевидно, слуховой аппарат священник исправить так и не удосужился. Возможно, решил Хаус, так преподобному было легче выслушивать исповеди и отпускать после этого грехи. Ему самому точно было бы.
— И не стыдно вам было обманывать врачей, преподобный?! – громко поинтересовался с насмешкой Хаус у Тейлза, игнорируя укоризненный взгляд Уилсона. – Ложь, между прочим, страшный грех!
— Я не мог сказать, что пытался сделать… Это был грех куда более страшный… Я поддался унынию. Я забыл, как прекрасна жизнь… всегда прекрасна, какой бы она ни была... жить, просто жить, это такое великое счастье!..
Хаус произнес что-то вроде «Ну да. Конечно», однако, сарказм на повышенных тонах передать было не так просто, и Тейлз только радостно закивал с согласной улыбкой.
— Вам очень повезло, что вы есть друг у друга… но, возможно, именно это вам и позволит понять, что я почувствовал, когда моя жена умерла…
Хаус представил на пару мгновений, на что бы это было похоже — узнать, что Уилсон мертв, и это было страшно.
— Так, — пробормотал Уилсон между тем, наклонившись к священнику поближе, — это зашло слишком далеко. МЫ НЕ СОСТОИМ В БРАКЕ!
На них тут же обернулись все в холле, и Джеймс нервно потер шею, осознав, что привлек всеобщее внимание. Тейлз смотрел на него совершенно растерянно.
— Но… но… — бормотал он, переводя взгляд с одного на другого. – Но это неправильно… Вы не должны жить в грехе. Вы должны пожениться. Нельзя жить в грехе…
Уилсон с беспомощной улыбкой опустил руки, в то время как освободившийся хирург, наконец, пригласил все еще возмущенно-ошеломленного священника на консультацию.
— Я сдаюсь, Хаус. Я надеюсь, ты не против, что он считает нас парой?
— Вовсе нет. Мне жаль, что он только считает парой, — бездумно отозвался тот и тут же спохватился, поймав взгляд Уилсона. – Мне бы не помешали алименты, Джимми.
— Не сомневаюсь, но сегодня тебе придется обойтись даже без бесплатной кормежки, потому что я уезжаю проводить Виктора и вернусь на работу только вечером.

Уилсон застал Виктора чуть ли не в последний момент, когда все чемоданы и сумки были давно уложены, а их хозяин бесцельно бродил из угла в угол квартиры, явно не зная, чем себя занять в ожидании такси.
— Джеймс! Я уже думал, что ты не приедешь!
— Разве я мог не попрощаться?
Когда они разорвали поцелуй, Уилсон пробормотал, погладив Виктора по щеке:
— Я буду скучать.
— Ты можешь поехать со мной. Я уверен, квалифицированный онколог без проблем найдет себе работу.
Уилсон улыбнулся и покачал головой.
— Нет. Я должен остаться здесь.
— Знаю. Просто я должен был тебе это предложить, иначе жалел бы потом, понимаешь?
— Конечно. Мне стоит просить тебя остаться?
— Нет. На самом деле у нас все равно ничего не вышло бы, Джеймс. Ты отличный человек, добрый, ласковый, отзывчивый, умный… Но тебе кругом не хватает драматизма… Большинство мужчин вообще-то эмоциональные встряски не любят – они себя чувствуют неуютно, а ты наоборот от них подзаряжаешься. А я достаточно устаю от такого на работе, чтобы дома хотеть больше всего на свете спокойствия. Ты бы заскучал. Ты – классический «серый кардинал», тебе не нравится самому участвовать в каких-то безумствах, но нравится быть в зоне их действия, направлять, ограничивать, поощрять… И я понял, почему ты трижды в разводе – видишь ли, большинство людей чувствуют и не любят, когда ими манипулируют…
— Возможно… хотя Хауса вот по-моему развлекает, когда мне удается обвести его вокруг пальца.
— Охотно верю. В общем, лучшее, что мы можем сделать, это расстаться друзьями и быть благодарными за чудесное время вместе.
— Согласен, — подтвердил Уилсон, осторожно прижимая Виктора к себе, — мне отвезти тебя в аэропорт?
— Нет, — ответил тот, легко отстраняясь и глядя на часы. – Мое такси приехало.
*
В кабинете Уилсона было неожиданно темно, когда Хаус туда зашел. Уилсон сидел за столом, на котором горела лампа, уткнувшись в какие-то документы.
— Давай, Уилсон, заканчивай, ты обещал покормить меня ужином.
— Не обещал, — покачал головой тот.
— Ладно, не обещал, — легко согласился Хаус. – Давай, заканчивай, я есть хочу.
— Подожди, мне надо дочитать протокол вскрытия – я не присутствовал, потому что ездил попрощаться с Виктором.
— Он уехал? Надеюсь, снег не помешает его отлету. Надеюсь — из альтруистических чувств.
— Ты не знаешь, что такое альтруистические чувства по определению.
— Эй, я могу выключить режим «язвительный засранец» минут на пятнадцать. Ты расстроен?
— Нет. Это были хорошие полгода. А теперь помолчи пару минут, если хочешь, чтобы я закончил побыстрее.
Минут через десять Уилсон наконец отложил протокол.
— Пойдем. Куда ты хочешь?
— Суши? Все равно ты платишь.
— Ну, кто бы сомневался… — отозвался Уилсон, застегивая кожаную папку.
— Уилсон… что ты нашел в том парне? Кроме смазливой мордашки?
— Режим уже включился снова, так что я, пожалуй, воздержусь от ответа.
— Брось, теперь-то ты можешь сказать. Не похоже, чтобы он нуждался в непреходящем сочувствии, но он был таким же тихим, ровным и спокойным, как и все твои прочие… кого я знал. Ты снова вытаскиваешь неподходящий тебе вариант независимо от пола.
— Судя по твоей собственной личной жизни, твой опыт и рассуждения даже бесплатного ужина не заслуживают.
— У меня не такая провальная личная жизнь.
— Потому, что у тебя ее вообще нет.
— У меня есть личная жизнь, — раздраженно заметил Хаус, неосознанно отбивая тростью об пол какой-то мотив.
— Да, полагаю, у тебя есть моя личная жизнь, подробностями которой ты и наслаждаешься.
— Уилсон, — после паузы спросил вдруг Хаус, вдохнув поглубже, словно перед прыжком в воду, — а если бы, чисто гипотетически, я был бы по этой части… ты бы захотел встречаться со мной?
У Уилсона перехватило дыхание, и в голове заплясало сто мыслей разом. Он понял сразу же и безо всяких пояснений, что хотя этот вопрос оформлен как шутливый, задает его Хаус всерьез и отвечать тоже надо всерьез, но как будто шутливо. Более того, невероятно, что Хаус вообще решился даже на такую косвенную попытку. И Уилсон, намеренно не глядя на друга, чтобы не видеть его лица, ответил чистую правду.
— Хаус, даже если бы мы с тобой остались последними выжившими людьми на планете, я бы и тогда не захотел с тобой никаких других отношений, кроме дружеских, — он сделал паузу, а потом, посмотрев на Хауса, сказал уже ложь. – Дело не в тебе.
Хаус, очевидно, успел справиться со своей реакцией, как Уилсон и рассчитывал, давая ему паузу, и выглядел спокойным, разве что рука его сжимала трость слишком сильно.
— Да, похоже, я не котируюсь в гей-среде, — заметил он, тяжело вставая с кресла, и все мышцы ноги тут же взорвались болью, заставив поморщиться и полезть в карман за таблетками. – Ну что, пойдем, наконец, или я тут спокойно скончаюсь от голода?

Конец 1ой части.

"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"