Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Бабочки

Автор: Сехмет
Бета:нет
Рейтинг:R
Пейринг:Элронд/Арагорн
Жанр:Angst
Отказ:все принадлежит Толкиену, Джексону, и, как это не парадоксально, Набокову
Фандом:Произведения Дж. Р. Р. Толкина
Аннотация:Помнит ли бабочка те места, где выросла, где ползала по сочным плотным листьям, будучи гусеницей? Помнит ли она, кем была до того, как тело ее покрылось плотными доспехами кокона?..

Х. Л. Борхес
Комментарии:
Каталог:нет
Предупреждения:нет
Статус:Закончен
Выложен:2005-06-17 00:00:00
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1.

Лишенные, после отплытия Элронда, а, вслед за ним, и немалого числа придворных, соответствующего ухода, ривенделльские сады медленно приходили в запустение. У декоративного пруда уже стелилось по земле какое-то странное растение, напоминающее вьюнок. Сначала последний садовник – молодой эльф с длинными рыжими ресницами – обрывал светло-зеленые молодые побеги, но за ночь вырастали новые, так, что спустя некоторое время он оставил растение в покое и теперь крупные белые цветы покрывали и весь берег пруда, воздух вокруг которого стал сладким от пыльцы, и старую скамью, и стволы вековых деревьев. Бабочки, черные с золотистыми пятнами на крыльях, прилетавшие к цветам, кружились над ними, как маленькие тени.
Черная, точно вырезанная из бархата, бабочка села на белый камень скамьи и расправила крылья, подставив их теплому весеннему солнцу. Где-то чуть выше, в кронах деревьев, издавала мелодичные пощелкивания маленькая серая птица. Ей вторила, издалека, какая-то другая, певшая тонко и чуть-чуть печально. Желтые полоски света перемежались на поверхности пруда с темными пятнами, там, где молодые, светло-зеленые, листья, впитывали всю сонную благодать полуденного солнца, что бы расти, крепнуть и жить до самой середины осени.
Уже давно никто не ходит сюда, даже дальний конец ведущей к пруду аллеи стал зарастать травой. Пройдет совсем немного времени, и это место навсегда канет в небытие – рассыплется под тяжестью лет мрамор, вода зарастет ряской и станет густой от тины, муравьи облюбуют упавшие стволы деревьев. Все забудут, даже бабочки потеряют дорогу сюда.

* * *

– Последняя бабочка в этом году.
Черная, с мелкими золотистыми пятнами, бабочка, точно уловив смысл его слов, подняла голову от белой чаши цветка. Скамейка, еще не прогретая скуповатым, почти что осенним, солнцем, была холодна, и с востока дул уже дышащий грядущей зимой ветер, заставляя меня сильнее прижиматься к теплому плечу Элронда. Его ладонь лежала у меня на колене, мне было семнадцать, и я был счастлив.
– Я так тебя люблю… – моя рука погладила эльфа по внутренней стороне бедра, там, где, как я точно знал, была маленькая выпуклая родинка, которую можно увидеть, лишь когда он лежит на животе, раздвинув ноги.
Это был последний день нашей любви. Потому, что именно в этот день я решил раз и навсегда избавится от порочной связи со своим наставником. И тогда, на садовой скамье, застеленной темно-синем одеянием, как я надеялся, мы в последний раз любили друг друга.
Если бы все было так просто. Если бы я мог просто вспрыгнуть на коня и ускакать, не возвращаясь, как бабочка, которая никогда не возвращается к кокону…

* * *

По приказу Элронда, на следующий же день, белые цветы были оборваны садовниками, а, затем, и все растение было сожжено, вместе с тщательно выполотыми сорняками.
Еще долго время, бабочки, обманутые собственной памятью, прилетали к пруду, но, не найдя там привычного нектара, улетали на поиски других цветов, куда-то, где сердца других влюбленных стучали в такт.

* * *

«Все действительно выглядело так, как будто я изменил свое решение, касательно отплытия, в последний момент. Полагаю, никому и в голову не могло придти, что все было спланировано изначально именно так.
Арагорн наивно полагает, что меня действительно огорчил их с Арвен брак (стоит заметить, что кто уж воистину не в восторге от королевы – это гондорский высший свет). Разумеется, хорошего, особенно с политической точки зрения, в их свадьбе мало. Но, теперь, когда между нами возникла такая прочная «родственная связь», Арагорн снова вынужден будет сблизиться со мной, а я, конечно же, не упущу шанса вернуть себе бывшего любовника. Ему не понять, что уже сейчас мы с ним связаны еще теснее, что теперь он будет моим, безраздельно моим. Пройдет год, может быть, два года, и его страсть к Арвен угаснет, и тогда он снова придет ко мне как к любовнику, а не как к наставнику. И все будет в точности как прежде, до того, как он покинул Ривенделл. Мы снова будем просыпаться рядом, я снова буду чувствовать его рядом с собой, чувствовать его в себе…
Я дождусь. Эльфы умеют ждать» – это была последняя запись в дневнике Элронда, который я взволнованно перелистывал при холодном мерцании эльфийских светильников. На каждую страницу, в ровных строчках причудливых, бережно выписанных букв, была выплеснута история любви, история его порочной привязанности к мальчишке, история… история о нас.
– Это нехорошо – читать чужие дневники. Может быть, мне стоило напомнить тебе, что ты – лишь гость здесь, во всяком случае, пока. – Я обернулся. Элронд стоял позади меня, прислонившись спиной к стене. Одежды на нем не было, не считая темной полоски ткани, удерживавшей волосы в несложной прическе, так, что бы они не путались во время сна. Я резко отвернулся – вид его обнаженного тела, красивого, пускай и несколько тяжеловатого для эльфа, вызвал у меня вспышку гнева. – Я ценю твои отношения с моей дочерью, и я доверяю тебе, как моему воспитаннику. И, тем более, с твоей стороны в высшей степени неприлично читать такие личные вещи. Положи мой дневник на стол. Пожалуйста.
Я почувствовал отвращение к этому лживому существу, к этой похотливой твари… Он горит о приличиях, подумать только!
– Тебе, мой дорогой тесть в высшей степени неприлично говорить о морали, – фыркнул я, спокойно положив на стол книгу в аккуратном переплете. Мои слова укололи его… пожалуй, мне было приятно, когда он оскорбленно поморщился, услышав такое обращение.
– В тебе столько ненависти ко мне… почему, Арагорн? Разве я хоть раз сделал тебе что-нибудь дурное? – он сделал несколько шагов ко мне, но я попятился, не давая ему сократить расстояние между нами.
– Ты соблазнил меня, когда я был совсем ребенком! И ты еще спрашиваешь, что в этом дурного?! Кого ты из меня сделал?.. – мне хотелось кричать, но, почему-то не получалось. – Извращенца, такого же, как ты сам… извращенца, который, ложась со всякой женщиной, будет всегда думать о мужчинах… – о, Эру, с каким огромным трудом я удержался от слов «думать о тебе»!.. Но я не мог показывать ему свои слабые места, он не должен знать, что семена, посеянные им в моем сердце, все-таки взошли. – Ты отнял у меня способность любить женщин, развратил мое сердце. Я потратил тысячи дней и ночей, что бы избавиться от этого порока, и все тщетно. Это ты сделал меня таким. Ты.
Элронд снова приблизился ко мне. Проникшие в окно, сквозь ветви деревьев, лунные лучи покрыли его тело причудливым узором. Мне захотелось снова попятиться, но за спиной была стена, я чувствовал ее лопатками и затылком.
– Я не соблазнял тебя. Ты хотел этого, не меньше, чем я сам, не правда ли?.. и это чувство между нами напрасно кажется тебе извращением. Ведь любовь всегда прекрасна, и любовь двух мужчин не менее прекрасна, чем любовь мужчины к женщине, разве не так?
Я стиснул зубы в бессильной злобе. Элронд говорил чистейшую правду. Да, я хотел его, когда был мальчишкой, до того, как осознал, то, насколько было отвратительно то, что мы с ним делали, насколько отвратительна была сама связь человека, которому не было и пятнадцати – с эльфом, прожившим не одно тысячелетие.
– Я был ребенком. Что я знал о любви?..
– Многие люди лишаются девственности в четырнадцать лет, – эльф пожал плечами, и на ключице его дрогнула тень от маленького листика.
– Но не с такими как ты!
– Чем я хуже других? – он сделал еще шаг ко мне. На ногах у него были легкие домашние туфли, черная материя которых изумительно контрастировала с белизной его тела. – Может быть, я стар? или некрасив? или неопытен? Ответь мне. Я хочу знать.
– Ты эльф! И ты мужчина.
Мои слова были полны ненависти, но Элронда, казалось, они искренне развеселили. Улыбаясь, он подошел еще ближе ко мне, так, что я чувствовал томное тепло его тела, такое непохожее на прохладу ночного воздуха.
– Тебе ведь нравилось это.
И я ничего не мог ответить на эти слова. Да, это мне нравилось. Потому, что он сделал так, что бы мне нравилось. Он заставлял меня любить себя. Он заставлял… и я полюбил. Мне тогда едва исполнилось четырнадцать. Элронд тогда казался мне существом всемогущим, точно валлары, и таким же мудрым. Разумеется, я был очень к нему привязан, и он отвечал мне взаимностью, проводя со мной большую часть свободного времени.
Я не помню, где это произошло – может быть, у старой скамьи, в дальнем конце сада… или в беседке, окруженной шиповником… Со временем детали стираются, но главный стержень событий от этого становится только четче. Кажется, все началось в дальнем конце сада, в один из теплых летних вечеров, длинных и тихих, когда спят даже птицы и бабочки.
Должно быть, я тоже уснул, а, может быть, просто погрузился в размышления – помню только, что будто пришел в сознание, когда Владыка начала меня ласкать, прикасаясь к моему телу так, как непозволительно мужчине прикасаться к мальчику. Наверное, он трогал меня так и раньше, но именно в тот раз я внезапно ощутил потребность ответить на его ласки. Я подался вперед и попытался поцеловать его… И Элронд ответил на мой неловкий, робкий поцелуй. Его нежные губы, соприкоснувшиеся с моими – липкими от волнения, его ловкий язык, скользящий внутри моего рта, его руки с длинными пальцами, лежавшие на моих ногах – одна на бедре, другая – у колена. Мне казалось, что это прекрасно, что не может быть в этом мире ничего столь же великолепного, как этот долгий первый поцелуй.
Элронд позвал меня в свою спальню, в тот же вечер. Разве мог я ему отказать? Тогда это еще не казалось мне отвратительным, напротив, я был полон восторга, который, должно быть, испытывает всякий подросток, впервые ощутив единение с чужим телом, впервые поняв сладость соития, прелесть страстных стонов…
Да, мне нравилось заниматься с ним любовью. Наше безграничное доверие друг к другу, подкрепленное сотнями ночей, что мы спали в одной постели, стало прекрасной почвой для любви. Но вместе с любовью в моем сердце росло и сомнение в правильности происходящего. Временами наши отношения казались мне мучительно-омерзительными, я с отвращением, заранее чувствуя тошноту, думал о том, что он не кончит, когда я буду его трахать, о том, как мне придется доводить его до оргазма рукой, чувствуя, как горячее семя стекает по пальцам.
Но по-настоящему открылась мне вся низость того, что мы делали, лишь спустя годы, когда я осознал, что не в состоянии по-настоящему любить женщину. Каждый раз, когда я видел очередную потаскушку, бесстыдно раскинувшуюся на постели, мне казалось, что это он, развратный эльф, ждет, пока я снова лягу с ним. Играя с волосами этих шлюх, я думал лишь о том, как, засыпая, перебирал волосы Владыки.
И я ненавидел его за это.
– Я был мальчишкой, всего лишь мальчишкой, – эти оправдания звучали слишком тихо и слишком нелепо, что бы иметь какое-то значение и Элронд прекрасно это понимал. Я сделал шаг в сторону и отвернулся, но продолжал чувствовать его тепло, желание, мягкое матовое сияние его кожи. Даже зажмурившись, я все равно видел его темные глаза – блестящие, страстные, и чувственно изогнутые брови, и длинную прядь волос, выскользнувшую из-под тканевой полоски и упавшую на плечо, обогнув изящное ухо, которое я столько раз гладил, столько раз целовал.
– Я хочу тебя, – сказал он, и от этих слов я снова ощутил себя подростком, которого бесстыдно щупают в дальнем конце сада. – Все может снова стать как прежде. Ты снова будешь любить меня, я позволю тебе снова спать рядом со мной, положив голову мне на грудь. Пойдем со мной, моя спальная так близко… мы будем там вместе… снова… как прежде…
Элронд стоял вплотную ко мне, и если бы я повернулся к нему лицом, наши губы… при одной мысли этом меня передернуло, но… Я хотел этого. Не смотря на все мое отвращение, не смотря на то, что моя любовь давным-давно перекипела в ненависть, я хотел его, неудержимо, безумно… Потому, что он заставлял меня трахаться с собой. И, наконец, это стало потребностью, это стало неотъемлемой частью меня. Он сломал что-то во мне, наверное, еще до того, как мы начали спать вместе.
Владыка взял меня за руку. Его пальцы сомкнулись на тыльной стороне моей ладони. И я сделал то, что, что хотел. Я медленно повернулся к Элронду лицом, и, едва наши лица соприкоснулись, буквально впился в него неистовым поцелуем, стиснув челюсти так сильно, что в рот скользнула капелька крови с нижней губы эльфа. Я ни о чем не думал, просто целовал и целовал его, пока он снимал с меня одежду. Его влажное дыхание было таким сладким…
Мы не пошли в спальню, опустившись на каменный пол. Я ненавидел Элронда за то, что он опять заставил меня любить себя. Я его ненавидел, ненавидел тысячу раз. Я кусал его шею и плечи, наслаждаясь звуком его стонов которые становились все громче и громче, гулко разносясь по пустым залам.

* * *

Я не напрасно надеялся на трюк с дневником. Разумеется, людское любопытство сыграло свою верную роль, он не мог упустить такой шанс
Арагорн снова кричал в гневе, что я сделал из него «извращенца». Да, должно быть, тяжело осознать, что женщины не волнуют тебя, и ложась с ними, ты ничего не испытываешь… но я никогда не понимал этой его мании – валить все на меня. Быть может, соблазнить ребенка – и вправду огромный грех. Но не больший ли грех – быть столь соблазнительным в столь малом возрасте?
Я очень долго сдерживал свою страсть к нему, но сдерживал тщетно. Самоудовлетворяясь, я думал о нем, о том, как зазывно он облизывал губы, глядя на меня, как беззастенчиво клал голову мне на колени, как дотрагивался до самых тайных моих мест, прижимаясь ко мне всем телом в «благодарных» объятьях и делал при этом вид, что не чувствует моего возбуждения.
Он соблазнял меня, изнывая от чувства собственной половой зрелости и желания вкусить «взрослых» отношений. Тогда, в саду, он уснул, раскинувшись, приоткрыв рот – разве мог я удержаться? Но это был лишь краткий инцидент, он бы тут же забылся, если бы этот мальчишка, никак не решающийся сейчас повысить голос, не поцеловал бы меня тогда.
– Ты эльф! И ты мужчина.
Этот возглас был полон столь яркой неприязни, что я не смог сдержать улыбки – порой Арагорн, давно уже взрослый мужчина, вел себя совершенно по-детски.
– Тебе ведь нравилось это.
Я попытался сказать эти слова со всем спокойствием и вкрадчивостью, на которую только был способен. Он был смущен и – я знал это – крайне возбужден. Потому, что как бы сильно он не сопротивлялся голосу собственного сердца – чувства наши были взаимны, он любил и хотел меня не меньше, а, может быть, и больше, чем я его.
– Я был мальчишкой, всего лишь мальчишкой, – повторял Арагорн снова и снова. Эти слова были наивны, но он действительно искал в них защиты.
– Я хочу тебя, – сказал я. – Все может снова стать как прежде. Ты снова будешь любить меня, я позволю тебе снова спать рядом со мной, положив голову мне на грудь. Пойдем со мной, моя спальная так близко… мы будем там вместе… снова… как прежде…
И эти слова возымели действие. Резко повернувшись ко мне, Арагорн одарил меня горячим, пусть и несколько грубым, поцелуем. Мне осталось лишь отдаться в его власть.

* * *

– Я не вернусь, – твердо сказал я ему, едва первый розовый луч рассвета скользнул в окно. – Ты больше не принудишь меня…
Элронд ничего не мне ответил, лишь кивнул, сдержанно улыбнувшись каким-то своим мыслям. Уже в своих покоях он накинул верхнее одеяние, оберегая себя то ли от холодного утреннего воздуха, то ли от любопытных глаз слуг, которым вовсе незачем знать, чем он занимался этой ночью. Но что он тогда скажет служанке, что придет через пару часов, чтобы расчесать его волосы – разве она не заметит у него на шее глубокого темного следа моих зубов? а слуги, что вечером будут помогать ему в ванной? И маленькая ранка в уголке губ – след от моего поцелуя, и царапины на правой лопатке – все это так просто не пройдет, даже у эльфа.
– Я не вернусь.
Снова никакой четкой реакции, лишь легкая улыбка. Может быть, он даже не слышал моих
В окно влетела бабочка, черная бабочка с золотистыми пятнами на крыльях. Она была как кусочек моего детства, детства, отравленного сладким тленом порочных страстей, но, не смотря на это, безмятежного, мирного, и, может быть даже счастливого… не знаю.
– Надеюсь, ты умерил свою ненависть ко мне? – словно между делом поинтересовался он.
– Я не вернусь, – сухо бросил я, поднимаясь из-за стола.
Эльф даже не поднял на меня глаз. Получив от меня то, что хотел, он мгновенно забыл обо мне и даже не подумал проводить – хотя бы взглядом.

* * *

– Я не вернусь, – повторил Арагорн, поднимаясь из-за стола.
Сейчас он уйдет. Он оставит меня – на год, может быть, на два. Но он вернется, конечно же вернется. Потому, что без меня он уже не может. Бабочки всегда возвращаются туда, где собирают нектар.



Глава 2.

Он не вернулся. Бабочки снова и снова прилетали в сад, в поисках цветов, но Арагорн не появлялся. Время бабочек быстро кончилось, и началась зима, а, затем, опять вылупились из яиц толстые мягкие гусеницы, которые обгрызали по краю сочные зеленые листья, что бы потом, сломав плотную бурую скорлупу кокона, выбраться на свет бабочками. А бабочки улетали опять и опять, уже никогда не возвращаясь.

* * *

Временами я был готов бросить все и отправиться, не медля ни секунды, в Ривенделл, что там вымаливать у Элронда прощения, стоя на коленях. Я знал – он бы простил мне все-все глупости, но тогда бы все началось заново, мы бы опять встречались, опять спали вместе, опять… нет, этого бы я не вынес. Снова чувствовать себя ущербным, ненормальным, влюбленным в мужчину?.. нет. Ни за что.
Несколько раз он присылал мне письма. Я сжигал их в камине, даже не ломая ярко-белой восковой печати. Я сжигал их тайно, что бы никто никогда не узнал, никогда не увидел, никогда ничего не заподозрил.
Но одно письмо я все-таки прочитал. Я думал, что в этих письмах – просьбы. Но я ошибся. Элронд, с присущей ему эльфийской холодностью, спрашивал меня о своей дочери, отмечал ошибки моей внешней политики, и, между делом, оставлял мне ряд благовидных предлогов для посещения Ривенделла. Он думал, что я ищу предлог для возвращения к нему. Я же искал лишь оправдание своей былой глупости, да силы, что могли бы хоть чуть-чуть ослабить ту нить, которой он связал меня, и которая давила мне на сердце сейчас – нестерпимо, до острой, яростной боли.
– Но я не вернусь, – отчетливо сказал я, дочитав письмо. – Ты не заставишь меня. Никогда уже не заставишь.

* * *

«…Не могу сказать, что не предполагал подобного хода событий, но, я надеялся на то, что, со временем, Арагорн оставит свою несговорчивость и согласится вернуться ко мне. Впрочем,
Именно поэтому я считаю необходимым все-таки покинуть Средиземье. Хотя, разумеется, данная причина не является единственной, но я бы назвал ее основной причиной того, что уплываю я сейчас. Пожалуй, мне остается лишь сожалеть о том, что я потратил столько времени и сил на этого упрямца. Но я ведь знаю – он любит меня. Беда в другом – он сам этого не знает и не хочет знать…».
На этих словах запись обрывалась. Никто не знает, какие мысли так и не вместила чисто-белая страница, покоробившаяся в одном месте от соленой влаги. На последнем развороте дневника осталась бабочка, мгновенно убитая резко захлопнутыми страницами. Симметричные пятна ее крыльев прилипли к бумаге, точно сусальное золото.

* * *

Он уплыл. Лишь бабочки по-прежнему порхали в воздухе и купались в цветах. Им было все равно.

* * *

Услышав звук шагов, бабочка вспорхнула и улетела. Приподняв рукой увитые побегами странного белого цветка, ветки высокого кустарника, скрывавшие от посторонних глаз маленький уютный уголок в самом конце аллеи, садовник, впервые за долгий срок, нарушил покой этого мирного места.
– Об этом пруде Вы говорили? – спросил садовник у своего спутника, скрытого густой листвой. Тот, раздвинув ветки с другой стороны,
– Да, это то самое место, – кивнул он. – Оставьте меня здесь одного.
– Если гондорскому королю понадобится от меня что-нибудь еще – я буду в другом конце аллеи.
Садовник легко поклонился – скорее с иронией, чем с уважением, и скрылся. Арагорн аккуратно обогнул пруд, неподвижная зеленая гладь которого казалась единственной деталью, которой не суждено было измениться, подошел к скамье и медленно опустился на нее.
– Ты все-таки заставил меня вернуться, – тихо сказал он.
Последние несколько лет были одной, сплошной, непрерывной мукой. Совесть, переплетавшаяся с любовью – да, теперь у него хватало смелости сказать себе, что это была именно любовь – причиняла мучительнейшую боль. Нет ничего страшнее, чем сознание того, что твое собственное упрямство – единственное, что стало причиной твоего страдания. Временами это чувство чуть ослабевало, но от того становилось лишь больнее, когда оно возвращалось снова. И ничто не могло избавить сердце, точно сжимаемое в тисках, от этого тяжкого проклятья. Король каялся, взывал к небесам о помощи, но тщетно. Трижды он готов был рассказать все своей жене, и трижды не решался, понимая, что это ничего не изменит.
– Ненавижу. Я ненавижу тебя, – раз за разом повторял Арагорн, гладя прохладный мрамор скамьи. В воображении его вставали отчетливые картины прошлого, сладкого и ушедшего безвозвратно. Он сам не мог точно понять, зачем пришел сюда. Наверное, это просто была еще одна тщетная попытка то ли разорвать, то ли ослабить связь – уже не порочную, но от того не менее мучительную для него. – Что же ты сделал со мной…

* * *

Бабочка отчаянно трепыхалась в клюве серой птицы, но та спокойно пережевывала свой завтрак, прислушиваясь к тихому хрусту миг назад еще живого существа. Ей не было никакого дела до человека, который, там, внизу, на старой мраморной скамье, хохотал и плакал, как безумный.

* * *

– ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ СО МНОЙ?! – этот вопль был полон страшного, нечеловеческого отчаянья. Испугавшись, небольшая птица сорвалась с ветвей и пролетела над прудом, уронив из клюва что-то маленькое и темное, точно вырезанное из предосеннего полумрака.
Арагорн вгляделся в оброненный птицей предмет. Это было крыло бабочки. Черное крыло с золотистыми брызгами пятен.
«Последняя бабочка» – прозвучал у него в ушах голос Элронда, так отчетливо, точно не было всех этих лет, точно они снова сидели тут, рядом, прижавшись друг к другу так сильно, как только могли. Стоило закрыть глаза – и вот он, рядом, такой теплый, ласковый, полный той особой нежности, что могут испытывать лишь наставники – к своим ученикам. Полный страсти, но страсти благородной, гордый, но, в то же время, готовый отдаться прямо здесь, на холодном мраморе. Стоило только закрыть глаза, и уже хотелось никогда больше не открывать, так и сидеть, неподвижно, ничего не чувствуя, а лишь вспоминая потерянное раз и навсегда счастье, навеки оставшуюся лишь в памяти любовь. Но прожить жизнь с закрытыми глазами – невозможно. Арагорн понимал это, прекрасно понимал. Как и то, что бабочки уже никогда не вернутся.
И что ему оставалось? Только встать со скамьи, вытереть слезы и уйти отсюда, вслед за бабочками, навсегда забыв обратную дорогу.

"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"